Далеко зашедшая шутка

Кейденс много чего ожидала от первой встречи с вернувшейся из тысячелетнего изгнания тётей Луной. Но первые же её слова превзошли все ожидания! А ещё у Кейденс появилась возможность подшутить.

Принцесса Селестия Принцесса Луна Принцесса Миаморе Каденца

В справочном разделе он будет в безопасности

Выполняя тяжелейшее и опасное задание, Твайлайт и её подруги забрали у зебринского культа, возжелавшего уничтожить весь мир, могущественный артефакт, величайшее творение тёмной магии из когда-либо существовавших: книгу, полную зловещих, исковерканных заклинаний, специально созданных для того, кто осмелится заглянуть под обложку. Итак, что бы вы сделали с книгой о тёмной магии? Если вы Твайлайт Спаркл, то поставите её на полку в своей библиотеке. Ведь только так и следует поступать с книгами. В конце концов, они существуют лишь для того, чтобы их читали.

Рэйнбоу Дэш Флаттершай Твайлайт Спаркл Рэрити

Метель

Во время сильной снежной бури Эпплджек находит кобылку в саду. Наполовину замерзшую, она приносит ту домой. И после ночи тепла и семейного уюта фермерша, проснувшись, обнаруживает, что кобылка исчезла. То, что произойдёт в то утро, принесёт в жизнь двух пони как радость, так и печаль.

Эплджек Эплблум Принцесса Луна Биг Макинтош Грэнни Смит Другие пони

Как разговаривать со смертными

Десять тысяч лет. Десять тысяч лет, и я забыла их лица, будто их вовсе не существовало. Десять тысяч лет, и я забыла, как давно кто-то сидел на остальных тронах моего тронного зала. Забыла, как долго пустует наша «стена трофеев». Забыла, когда последний раз полировала шесть золотых Ключей Гармонии. Десять тысяч лет, и я забыла, как разговаривать со смертными.

Твайлайт Спаркл

Гости из далёка

Самое обычное летнее утро не предвещало тех любопытных, загадочных событий, с которыми пони никак не ожидала столкнуться. Только недавно она получила в качестве подарка от мудрой наставницы уникальный телескоп, который не просто предоставил ей возможность наблюдать красоты космоса, но и показало такое, во что просто невозможно поверить.

Рэйнбоу Дэш Флаттершай Твайлайт Спаркл Рэрити Пинки Пай Эплджек Эплблум Скуталу Свити Белл Спайк Принцесса Селестия Принцесса Луна Другие пони Человеки

Коварное кредо Каннинга

Единорог-маньяк выслеживает и убивает людей. Понификация "Дремлющего демона Декстера".

Твайлайт Спаркл Лира ОС - пони Человеки Сестра Рэдхарт

Свет во тьме

Вечнозелёный лес... Такое ужасное и жуткое место. Многие пони стараются избегать этой местности, но не такова Твайлайт Спаркл. Однажды, принцесса дружбы решила наведаться в старый замок, где нашла таинственный кристалл, который атаковал кобылку. В счастью, она не пострадала, но что же всё-таки произошло на самом деле, и откуда взялась столь сильная магия?

Твайлайт Спаркл Другие пони

Лунная программа

Прошла уже почти тысяча лет, заключение Принцессы Луны почти закончилось, как вдруг на поверхность спускается космический модуль с одним единственным астронавтом на борту. Что принесёт Принцессе это неожиданное знакомство с представителем другого вида давайте узнаем.

Принцесса Селестия Принцесса Луна ОС - пони Человеки

Dear Princess Sunbutt

Анон берёт на себя обязанность записывать отчёты дружбы Твайлайт заместо Спайка. Он делает именно то, что вы от него ожидали.

Твайлайт Спаркл Спайк Принцесса Селестия Человеки

Перья небесных пони

Восьмилетняя кантерлотская аристократка Флёр Де Лис и представить себе не могла, чем обернется ее «ссылка» в Понивилль накануне Дня Согревающего Очага…

ОС - пони Флёр де Лис

Автор рисунка: aJVL

Оставшееся время

Она стремительно неслась сквозь небо, ветер — в гриве и ушах — холодный, волнующий. Резко меняя траекторию, она уворачивалась от набегающих облаков. Крылья поднимались и опускались мерно и мощно, без намека на дрожь.

Она перепрыгнула одно из облаков и, сделав бочку, нырнула под следующее, кончиками крыльев едва касаясь пушистой поверхности.

«Да!» — Закричала она, не в силах сдерживать восторг.

Она была сильной и юной — на пике своей формы. Ничто не могло остановить ее; ничто и никогда не смогло бы остановить ее!

Она провалилась ниже и пошла над самой землей, ветер из-под крыльев обдавал длинные травы поля, над которым она неслась. Поле уступило место озеру и она спустилась еще чуть ниже, позволив правому копыту разрезать зеркальную поверхность, что отражала солнце над головой. Две волны, разбежавшиеся под углом, тут же смазали отражение и расплескали его на осколки, рябью пустив водную гладь.

И таков был мир — яркий и ясный; и она остро переживала его.

Медленно она открыла усталые глаза. Тусклый свет, бивший в лицо из щели между занавесками, был неприятен, потому она снова зажмурилась.

Было ровно девять тридцать две. Она всегда вставала в это время — не раньше и не позже. И неважно, дождь за окном или ясно, — всегда было ровно девять тридцать две.

Она снова осторожно разлепила веки, приноравливаясь к приглушенному солнечному свету после двенадцати часов сна. Старым глазам требовалось время, чтобы приспособиться. Она никогда не хотела просыпаться; вместе с пробуждением наступал новый день, а с ним приходила приевшаяся рутина.

Она поймала себя на том, что разглядывает спиральный узор на белом потолке. Все спирали заворачивались ровно на двести тридцать градусов, — все, кроме одной: та заворачивалась на двести двадцать девять градусов.

Минут десять она разглядывала спирали, гадая, что было в голове у автора этого незамысловатого решения, которое она находила столь мучительным. Когда ее внутренние часы пробили девять сорок две, она выкинула спирали из головы и медленно села — в спине хрустнуло, а кости заныли.

Кровать стояла в дальнем углу прямоугольной комнаты и была одноместной; изголовьем и правой стороной она была придвинута к стенам: так, чтобы в случае беспокойного сна было меньше шансов с нее упасть. Кровать была дешевой: скрипучий матрас на пружинах, поверх него — два слоя ортопедического матраса. К кровати прилагалась подушка из полиэстера и хлопковое покрывало. Шерстяное одеяло было сложено в ногах — это если ночью станет холодно.

Осторожно она скинула хлопковое покрывало и свесила задние ноги влево. Она отлично знала расстояние от кровати до пола, поэтому ее копыта лишь легонько коснулись мореного кедра. Она слегка вздрогнула, когда переместила часть веса назад — так, чтобы потом можно было наклониться вперед и спустить передние копыта на землю. Деревянный пол под ней заскрипел, поскольку не был как следует выставлен на лаги.

Она немного постояла на месте, давая суставам привыкнуть к ее весу. Потом поочередно поподнимала ноги, проверяя, что связки и мышцы все еще способны держать нагрузку. Глянула на настенные часы — девять сорок четыре.

Как обычно, она быстро огляделась. Краска на стенах была чуть темнее ее шерсти. На дальней стене висел потускневший плакат с «Wonderbolts». Она помнила, что отдельно просила, чтобы комната была голубой, но не помнила, когда это было.

Без какой бы то ни было спешки она прошла через комнату — мимо деревянного стола, на котором валялись брелоки, — к настенному зеркалу.

Из зеркала на нее глянула старая поняша. Ее когда-то яркая небесно-голубая шерсть выцвела и поредела на груди и плечах. Радужные грива и хвост все еще помнили былое великолепие: красный все еще был красным, зеленый — зеленым, фиолетовый — фиолетовым, а синий — синим. Оранжевый выглядел во многом оранжевым, а желтый был в какой-то степени желтым. У губ сложились мимические морщины от частых улыбок — пусть она больше и не улыбалась.

Каждый день она изучала себя, подмечая мельчайшие детали, и каждый день она находила, что изменяется все больше и больше. Вначале это была седина у основания хвоста и гривы. Потом седина распространилась на лицо и ноги и ручейками пошла по спине и бокам. Она сильно расстроилась, когда седина стала пробираться в желтый цвет гривы. Ей всегда нравился желтый, он был ярким, как солнце.

Медленно она расправила крылья и это движение заставило ее вздрогнуть: вытянулись задеревеневшие мышцы. Она вздохнула и звук получился хриплым. Она давно не прихорашивалась, здесь не было в этом нужды. Перья, бывшие когда-то столь прекрасным, теперь потускнели, их когда-то яркий блеск пропал.

Она отвернулась от зеркала, не желая более выносить столь скорбное зрелище, и в поисках чего-нибудь более жизнеутверждающего прошла через комнату к окну. Занавески были фиолетовыми; сделанные из шелка, они свисали с деревянного карниза, который одна из медсестер соблаговолила смастерить из старого стола, который остался после того, как умер кольт из бокса напротив.

Встав на задние ноги, она раздвинула занавески и водрузила передние копыта на длинный подоконник. Солнце позднего утра омыло комнату, заиграло теплыми лучами на ее поношенной шерстке. Иногда ей нравилось воображать, что за окном раскинулось поле с травами, или облака — слой за слоем за слоем облаков.

Сегодня она не стала представлять себе поле или облака. Сегодня она смотрела на то, что было — на улочку где-то на задворках Поннивиля. Когда-то она знала, как она называется, но теперь уже вспомнить не могла. Временами она смотрела из окна и надеялась, что пони-будь решит прогуляться по этой заброшенной улице, но там редко кто ходил.

Она закрыла глаза, подставляя лицо солнцу. Солнце — это здорово. Она бы поворчала сама себе про замок на окне, который отгораживал от нее солнце и ветер, но она уже много раз так делала.

В дверь постучали — мучительно громко в утренней тишине:

— Мисс Даш, вы проснулись?

Она вздохнула, прижав уши:

— Разумеется я проснулась, — голос старчески скрипнул.

Стукнула щеколда и дверь приоткрылась, верхняя петля завизжала; а ведь она уже шесть раз просила ее смазать. Белая земная поняша вошла в комнату — алая грива стянута в хвост. На лице улыбка — натянутая и ненастоящая.

— Снимите улыбку, — раздраженно попросила Рейнбоу Даш, — улыбайтесь только тогда, когда вам этого хочется.

Медсестра с виноватым видом поклонилась:

— Простите, мадам. Нас просят улыбаться, чтобы пациентам было приятно.

Рейнбоу спустила ноги с подоконника и повернулась к поняше:

— Я все еще в состоянии осознавать происходящее. Ваше поведение оскорбительно.

— Простите, мадам. — Снова поклон.

Рейнбоу не очень-то нравилась эта новая сиделка. Сестра работала здесь уже неделю, но все еще не могла запомнить привычки пациентов.

— И прекратите называть меня «мадам». — Она смягчила тон, заметив, что поняша стала нервничать. — Пожалуйста, называйте меня просто Рейнбоу.

— Хорошо, ма… — Она оборвала себя. — Хорошо, Рейнбоу. — Поняша собралась и заговорила уже более уверенно. — Думаю, вы понимаете, что я здесь для того, чтобы сопроводить вас в столовую на завтрак.

Рейнбоу застонала и мотнула головой, пытаясь убрать с лица непослушный локон. Движение получилось медленным и слабым, локон остался на месте. Здорово смущенная, она убрала локон копытом.

— Да, я все понимаю. — Она бросила на поняшу быстрый вгляд. — Идем.

— Вы… — Сиделка глянула озадаченно. — Вы уверены, что вам ничего не надо с собой взять?

Рейнбоу прянула ушами и устало посмотрела на нее:

— Я не отношусь к тем маразматичным поняшам, вместе с которыми следует таскать систему жизнеобеспечения. А теперь идем. — И она направилась к двери, стараясь не вздрагивать каждый раз, когда ее левая нога касалась пола — та, которая болела непрерывно, больше, чем остальные.

Поняша покачала головой, вышла вслед за Рейнбоу в узкий коридор и закрыла за собой дверь. Рейнбоу попыталась было взять бодрый темп, но поняла, что сердце и легкие придерживаются другого мнения касательно ее возможностей, и сбавила обороты. Белая поняша все это время шла рядом.

— Мисс Рейнбоу? — Через какое-то время подала она голос.

Рейнбоу глянула на нее искоса:

— Да? — В голосе самая малость заинтересованности.

Ей нравилось считать, что то, как она обращается с поняшей, — своего рода посвящение, но все равно мысль, что получается слишком сурово, не оставляла ее.

— Почему вас необходимо сопровождать по зданию?

Они прошли мимо пошатывающейся старой поняши, которая прибыла только вчера. Рейнбоу кивнула ей, но та не ответила. Рейнбоу вздохнула.

— Просто кажется, что вы… — Сестра запнулась, подыскивая слова.

— Просто обычная старушка? — Подсказала Рейнбоу.

Поняша подняла было голову, чтобы кивнуть, но быстро опомнилась и слегка покраснела:

— Ну, вроде того… так зачем вам нужен сопровождающий?

Она честно старалась.

Рейнбоу разрешила крохотной ухмылке появиться на своем лице:

— Потому, что я попалась. Прошло ровно шесть месяцев и пятнадцать дней, как я сбежала.

Поняша глянула искоса:

— Сбежали?

— Ну ладно, не так уж чтоб и сбежала. — Рейнбоу пожала плечами. — Охрана у главной двери заснула, я проскользнула мимо… я тогда еще могла двигаться быстрее. Охрана же здесь соответствующая. — Она цинично усмехнулась. — Дело ведь в чем, если я сумею выбраться и поранюсь или погибну, — виноват будет приют.

— Меня нашли в парке… и с тех самых пор не сводят глаз. — Интонации Рейнбоу стали мрачнее. — Как бы мне ни было неприятно это признавать, но я не могу о себе позаботиться. Я не могу перемещаться без посторонней помощи… и у меня нет никого, кто мог бы мне помочь.

Рейнбоу обнаружила, что ей трудно говорить безэмоционально. Она очень давно об этом не говорила; в основном потому, что никогда и не хотела об этом говорить.

— Я просто неправильно жила; я никогда не загадывала. И вот теперь я здесь… должна быть здесь. В тюрьме, где охранникам платят, чтобы они улыбались и делали вид, что я им нравлюсь — вместе с пятьюдесятью такими же маразматиками.

Поняша нахмурилась:

— Но мис… — Она оборвала себя. — Но Рейнбоу, вы не кажетесь мне маразматичной.

Закрыв глаза, она медленно качнула головой:

— Еще нет, но я чувствую, что этот момент близок. Иногда я даже чувствую его — хаос, притаившийся в моем затылке. Придет день и я обнаружу, что потерялась. Я буду смотреть на дверь и мне придется вспоминать, как ее открыть, или мне придется подумать, прежде, чем вслух назвать свое имя. — Рейнбоу поняла, что моргает чаще, чем обычно, и молча выругалась. — Я потеряю себя и это теперь лишь вопрос времени.

Сиделка не нашла, что ответить. Лишь молча шла рядом с Рейнбоу, которая тоже когда-то была юной, да изредка на нее поглядывала. Скоро они перешли из узкого коридора в коридор пошире, который вывел их к двойным дверям. Поняша открыла их для Рейнбоу и та проследовала в столовую.

Из всего, что за последнее время приходилось слышать Рейнбоу, звуки в столовой больше всего напоминали шум. Непрерывное клацание столовых приборов о пластиковые тарелки и приглушенные голоса обитателей приюта, которые с интересом обсуждали скучнейшие в мире вещи.

Сегодня давали запеканку — как и каждый четверг.

Пока Рейнбоу хромала через столовую, сестра шла рядом. Рейнбоу хотелось сказать ей что-нибудь, прогнать ее прочь, но она понимала, что это совершенно бессмысленно. Она заняла очередь за зеленой поняшей в инвалидном кресле, которое толкала розовая медсестра. И, конечно же, они выбирали еду не спеша. А она уже чувствовала, что ноги подгибаются. Страшно хотелось снять с них нагрузку, но в то же время и сдаваться не хотелось. Когда-то она была способна летать на околозвуковых скоростях, а теперь… теперь не могла простоять на ногах больше десяти минут — чтобы ноги при этом не начали подкашиваться.

После ожидания, показавшегося вечностью, чуть более молодая поняша перед ней определилась со своей едой, ей выдали поднос, и она забрала его.

Служащая на раздаче нетерпеливо подняла черпак, едва Рейнбоу встала перед ней. Вздохнув, Рейнбоу указала на наименее отвратительно выглядящую емкость, заполненную беловато-зеленой массой, из которой торчали неровно нарезанные огрызки морковки и сельдерея. Запеканку все это напоминало весьма отдаленно.

Поняша пододвинула Рейнбоу поднос и та взяла его зубами.

Сестра шагнула к Рейнбоу:

— Давайте я помогу вам с…

Поскольку рот у нее был занят, Рейнбоу лишь сверкнула на нее глазами.

Они оставили апатичную поняшу на раздаче за спиной и отправились к одному из незанятых столов в центре столовой. Рейнбоу поставила поднос и сестра устроилась рядом.

— Прекратите, — попросила Рейнбоу и ее голос скрипнул больше, чем ей того хотелось. — Идите сядьте со своими товарищами. Я никуда не денусь.

Сестра глянула на угловой стол, где сотрудники приюта что-то оживленно обсуждали. В ее глазах вспыхнули лампочки, она повернулась к Рейнбоу:

— Спасибо.

— Ну вот, уже начинаете понимать. — Рейнбоу помахала копытом. — Идите развлекайтесь.

Поняша с энтузиазмом отправилась к угловому столику, и Рейнбоу снова глубоко вздохнула. Поскольку ничего другого не оставалось, она уткнулась в свою еду, которая на вкус напоминала перемолотый картон, заправленный чесночным соусом. Предполагалось, что картон полезен для здоровья, но вот чего никто не понимал — так это что поедание целлюлозы со вкусом еды плохо сказывается на рассудке.

Она засунула в себя примерно половину этой как бы еды, когда на поднос упала чья-то тень. Рейнбоу подняла взгляд и обнаружила перед собой оранжевого кольта с крупными зубами, который устроился за ее столом. Его грива была редкой и сильно побита сединой, а лицо — изрезано мимическим морщинами. Вдобавок ко всему очки вдвое увеличивали его зеленые глаза.

— Наше вам! — Жизнерадостно выдал кольт и получилось у него это с присвистом.

Рейнбоу некоторое время задумчиво на него смотрела, склонив голову набок:

— Привет?

Кольт стукнул копытами по столу и закатил глаза:

— Просто увидел, что ты тут сидишь одна и подумал, что, наверное, тебе бы хотелось с кем-нибудь поговорить.

Рейнбоу пожала плечами:

— Я неразговорчивая.

— Ну и зря. Ты попробуй. — Он нахмурился, когда она промолчала. — Слушай, ты единственная поняша из всех, кого я видел, кто раскрашен как радуга.

Она кивнула:

— Спасибо… когда-то я этим очень гордилась.

Кольт наморщил лоб и соорудил лицо, ясно говорящее, что ему несколько не по себе:

— По-моему, ты подавлена.

Рейнбоу вместо ответа прижала уши.

Кольт тепло на нее посмотрел:

— Да ладно, брось. У поняшей вроде нас с тобой не так уж много времени осталось. Бери, что есть, и живи с улыбкой. — Он на мгновение задумался. — Вот что я тебе скажу. Когда я начну угасать, а я знаю, что это будет скоро, я напоследок наведу шороху. Я в последний раз сделаю то, что мне нравилось больше всего; ну, или умру, пытаясь это сделать.

Рейнбоу кивнула:

— Достойная цель.

Он опустил голову к самому столу и перешел на громкий шепот:

— Но сделаю я это совсем скоро. Меня либо ноги подведут, либо транзисторы в голове выгорят — это все вопрос времени.

Рейнбоу заинтересованно прянула ушами:

— И что ты собираешься сделать?

Расплылся в улыбке:

— Я собираюсь в последний раз повидать Кантерлот… возьму себе выходной, навещу знакомых. Понимаешь же, поняшам без семьи и друзей приходится очень туго: приют нас не отпускает, чтобы мы не влипли. Они оберегают нас и действуют от чистого сердца, но они медленно убивают нас — вот чего они не понимают.

И Рейнбоу не могла не согласиться. Она хотела снова побегать, повидать город. Иногда сестры получали специальное разрешение и выводили жильцов наружу, но это случалось очень нечасто. С последней такой вылазки прошли месяцы, но даже тогда она всегда была под присмотром и ей так настойчиво предлагали ненужную помощь, что она хотела переломать им ноги.

— Ты ведь понимаешь меня, правда? — Спросил кольт и его голос дрогнул от возбуждения.

Она кивнула, пряча улыбку в уголках губ.

Его увеличенные очками глаза вспыхнули:

— Превосходно! — Он огляделся. — Могу я рассчитывать на твою помощь?

На секунду она задумалась, прикидывая, что он имеет в виду под словом «помощь»:

— А что нужно?

Поспешно он опустил передние ноги под стол и толкнул под ним черный шар, сделанный из папье-маше:

— Я пойду к двери вон там, — он указал на пожарный выход из столовой. — И когда я пройду половину пути, я хочу, чтобы ты потянула веревку и бросила его.

Рейнбоу нахмурилась:

— А что это?

— Одна из этих дымовых бомб, с которыми играют жеребята. Подобрал несколько месяцев назад во время самоволки в город. С тех пор с меня глаз не спускают и у меня не было вариантов снова промыться. — Он помолчал, глядя на нее умоляюще. — Ты поможешь мне?

Она цокнула языком и попыталась сделать вид, что ей вовсе не хочется закричать «да!» во все горло. Ближе этого к приключению она не подбиралась с… Грусть уколола ее. Она не могла вспомнить, когда последний раз делала что-нибудь захватывающее.

— Конечно, — сказала она, принимая черный шар.

Кольт заулыбался и хихикнул, с маниакальным видом потирая копыта:

— Замечательно! Спасибо тебе, мой цветастый друг.

Он с трудом встал и пошел прочь, неуклюже лавируя между столами, и Рейнбоу поняла, что у него повреждено бедро. Она смотрела на него, полностью забыв про еду. Потом нашла веревочку на устройстве и обмотала ее вокруг копыта.

Кольт оглянулся и кивнул. Тогда она дернула веревку и изо всех сил бросила мяч в центральный проход. Раздался громкий хлопок, послышалось шипение и черный дым стал заволакивать столовую. Поняши, ворча и негодуя, принялись расползаться к стенам. Персонал выпрыгнул из-за своего углового столика и бросился к источнику дыма — тревога и растерянность на лицах. Рейнбоу заулыбалась.

Где-то в здании зазвенел сигнал тревоги и серия едва слышных «пссст» прокатилась под потолком, когда активировались брызговики системы пожаротушения. Рейнбоу стремительно схватила пустой поднос с ближайшего стола и подняла его над головой, чтобы не намокнуть; раньше мокнуть было весело, теперь же сушка шерсти и гривы была мучением.

Она улыбалась, глядя, как старики и персонал шумят в растерянности. Ей было немного жаль одного кольта, который поскользнулся на мокром линолеуме и грохнулся на бок с хрустом, от которого свело зубы. Было бы смешно, если бы она в точности не знала, насколько это больно.

Прошло пять минут, прежде чем брызговики выключились, и еще семь, прежде чем вырубили сигнал тревоги. Ее хвост слегка намок, а также копыта и некоторая часть спины, в остальном же теле осталось приятное ощущение сухости. Было бы где-нибудь облако, чтобы прикорнуть на нем, и он бы с удовольствием вымокла вся, а солнце бы подсушило шерстку.

Она довольно быстро вытащила из толпы свою сиделку; белая поняша осторожно лавировала между жильцами и служащими. Ее мокрая грива прилипла к шее и лицу, а раздражение сквозило в каждом движении.

Она даже не потрудилась нацепить улыбку:

— Мне надо отвести вас в вашу комнату. Пошли. — Поняша дернула хвостом, приглашая Рейнбоу следовать за ней.

— Мне жаль, что ваш завтрак был испорчен. — Рейнбоу чувствовала себя немножко виноватой. Она была рада, что смогла помочь оранжевому кольту выбраться, но цена, которую жильцы в столовой за это заплатили, получалась великовата.

Обратно в ее комнату они шли даже медленнее, чем раньше. Топот копыт нагнал их там, где широкий коридор переходил в узкий.

— Блоссом! — Прокричала желтая поняша, ловя дыхание, пока сила тяжести тормозила ее около белой медсестры. — Бад потерялся. Весь персонал ищет его, но никто не знает, где он.

Белая поняша нахмурилась:

— Ну, а что мы… — начала было она, но желтая поняша уже сорвалась с места.

— Общий сбор в гостинной через пять минут! Оплата в двойном размере! — Прокричала она через плечо.

Рейнбоу заметила, что глаза сестры стали квадратными при мысли о двойной оплате. В растрепанных чувствах она повернулась к Рейнбоу:

— Вы сами дойдете до своей комнаты?

Рейнбоу кивнула, старательно давя озорную улыбку:

— Да, конечно.

Сестра заулыбалась — на этот раз искренне:

— Спасибо, мисс Рейнбоу! — Она резво вертанулась на одном копыте и дернула с места во весь опор вслед за остальными поняшами.

Рейнбоу проводила взглядом сиделку, прежде чем направиться дальше по коридору к своей комнате, не до конца уверенная в том, что собирается сделать. Если она и теперь попадется, ее уже никогда не выпустят из поля зрения. Наверное дойдут даже до того, чтобы запереть ее в комнате и повесить бубенцы на шею. Но все-таки — когда еще выпадет такой шанс?

Она попыталась отбросить эти мысли: те дни кончились. Будет лучше, если она просто сядет ровно и будет доживать то, что осталось от ее жизни.

— Поняшам вроде нас с тобой не так уж много осталось, — прозвучал в ее голове голос старого кольта.

— Нет, — пробормотала она, — нет, это не так.

— Когда я начну угасать — а я знаю, что это будет скоро — я под конец наделаю шороху. Я в последний раз сделаю то, что мне нравилось больше всего; ну, или умру, пытаясь это сделать.

— Нет, — сказала она уже громче. Это было неправильно. Не могло быть правильно.

Сердце колотилось в груди, изматывая ее, от тахикардии кружилась голова. Боль в суставах стала отчетливее и нескончаемая растерянность, высверливающая дыры в сознании, напомнила о себе из затылка.

— Но сделаю я это совсем скоро. Меня либо ноги подведут, либо транзисторы в голове выгорят — это все вопрос времени.

— Нет! — Она стукнула передними копытами по полу и два болезненных разряда прошили ее от плеч до мозга. Впервые за годы она почувствовала, как подступают слезы, и попыталась не давать им волю.

— Не может быть, что уже пора! — Закричала она в пустоту, и голос подвел ее. — Она ведь была такой короткой!

Что-то щелкнуло в ее голове. Медленно она повернулась, усталые глаза отыскали дверь с табличкой «лестница». Добрых две минуты она разглядывала дверь, пока разум отчаянно сражался сам с собою. Наконец одна из сторон победила и Рейнбоу направилась к двери, ноги несли ее так, как многие годы назад несли крылья.

Смерть шла за ней. Она чувствовала это. Сколько ей оставалось? В лучшем случае пару лет?

Она открыла дверь на лестницу и поставила ногу на первую ступень — тело едва заметно возмутилось.

Мысль была страшной — смерть. Был страх смерти, да, но что пугало еще больше — неизвестность. То, что ждало ее впереди, — было совершеннейшей загадкой. Встретится она со своими давно ушедшими друзьями, которых не видела, кажется уже целую вечность? Или смерть станет просто концом, вечностью пустоты? Была ли у поняшей душа или они просто животные и разум — это единственное, что у них есть? Ей хотелось верить, что когда она умрет, ее душа переместится в лучшее место, что она будет рождена заново, и тело будет — как на пике ее формы. Но были и сомнения, разрывающие, пожирающие эту надежду. Мысль о том, что смерть — это финал, последнее, что она испытает перед тем, как прекратит свое существование, была страшнее всего, с чем ей довелось столкнуться за свою столь короткую жизнь. Кажется, жизнь промелькнула так быстро. Еще вчера она была жеребенком, мечтавшем о славе и о том, как она присоединится к «Wonderbolts». Затем она была взрослой, живущей своей взрослой жизнью и работающей в службе погоды. Сейчас все это выглядело далеким ласковым сном и она хотела, чтобы можно было заснуть и снова все это пережить. Переживать все это целую вечность.

Она не знала, сколько времени потребовалось на то, чтобы подняться на последний, пятый этаж, но когда она шагнула на верхнюю ступеньку — ноги горели огнем, а сердце стучало на пределе возможностей.

Благодаря невероятно счастливому стечению обстоятельств навесной замок на двери служебного выхода на крышу оказался незакрыт. Рейнбоу стянула его с дужки и толкнула дверь.

Теплый солнечный свет обласкал ее голову и спину, согревая ослабшие кости. Легкий ветерок разгладил редеющую гриву, слаженно работая вместе с солнцем над ее шерсткой.

Может, смоло-гравийная крыша и не была облаком или травой, но открытое пространство все-таки наполнило ее радостью.

Медленно она пересекла крышу: ноги все еще возмущались подъемом по лестнице. Дойдя до края, она остановилась: передние копыта прямо у обрыва, где кончалось здание и начинался воздух. Город Поннивиль виднелся вдали — теплый и уютный в полуденном солнце. Внизу в обе стороны убегала улочка, название которой она не могла вспомнить. А где-то далеко был парк, тот самый в котором она так хотела бы сейчас отдыхать с друзьями, которых больше нет.

— Эй! — Крикнул кто-то с улицы, голос чуть приглушен. — Что там делает эта поняша?

— Где — там? — Спросил другой голос, явно принадлежащий кобылке.

Рейнбоу не стала даже смотреть в их сторону. Она смотрела вперед, сознанием плывя далеко в голубой бездне.

Она расправила свои задеревеневшие крылья — связки изношены, мышцы ослабшие и затекшие. Из крыльев выпало перо и затанцевало в воздухе, радостно кружась, — вниз, вниз, вниз. К далекой земле.

«Я в последний раз сделаю то, что мне нравилось больше всего; ну, или умру, пытаясь это сделать».

— О боже! — Раздался крик откуда-то снизу. — Это же Рейнбоу!

Сиделка, которую она обманула.

— Рейнбоу! — Отчаянно кричала поняша. — Что ты делаешь?!

Доктор сказал ей, что крылья больше никогда не поднимут ее, что они ослабли; сейчас это не имело никакого значения.

Она загарцевала: страх и адреналин впервые за многие годы снова захлестывали сознание. Пришло время. То, что происходило внизу — было неважно. Пришло ее время, наступило ее время. Они кричали и звали ее, но едва ли она слышала их.

Осталась только она. Они уходили одна за другой, оставляя ее, и каждый раз она была рядом, и теперь осталась только она. Это было ради нее, ради всех них… ее друзей.

Она подняла переднюю правую ногу и выставила ее в бездну перед собой. Крепко зажмурилась и — впервые с того рокового дня, когда последняя из них оставила ее — на ее лице появилась настоящая улыбка.

— В последний раз. — Прошептала Рейнбоу, голос неотличим от дыхания ветра.

Собрав все свои силы, она оттолкнулась задними ногами.

И взмыла в воздух.