Электричка
Луна над Мэйнхэттеном
Луна над Мэйнхэттеном. Вскоре она исчезает, когда я спускаюсь по лестнице глубоко под землю, во чрево этого города. Ночь. Обычная снаружи и вечная внутри. Кто бы мог подумать, что желание Найтмэр Мун сбудется спустя тысячу лет, когда из-за промышленного развития мы будем вынуждены пустить поезда под поверхностью улиц?
Царство вечной ночи. Наверное, всё же не такое, каким она его представляла. Тьма и в то же время свет: от лампочек и фонарей, всех этих штуковин, позволяющих нам видеть, позволяющих пони усмирить тьму. Конечно, пони тоже здесь. Их сотни и даже тысячи. Сколько из них живёт в Мэйнхэттене? Уверена, я могу где-нибудь отыскать эту информацию. Но не сейчас, не сейчас. Мне лишь бы добраться домой, с работы, на которой я вынуждена вместе с другими пони сидеть до самой ночи. На платформе, недалеко от меня, стоит юная кобылка. Она вглядывается в расписание, пытаясь отыскать поезд, который унесёт её…
Куда? Как меня, домой? На работу? Эти детишки взрослеют так рано… Она носит серьги, и когда я смотрю на неё, я замечаю сначала их, а потом уж её коричневые ушки, скрытые вишнёвой гривой. Серьги и невинность1 и пустые фланки как вишенка на торте. На другой платформе, рядом с жеребцом стоит кобылка постарше: кремовая шёрстка, ожерелье, голубая грива. У жеребца грива чёрная, а масть – серая. Они не знают друг друга. Я не знаю их. Неживой подземный свет делает все цвета блёклыми и тусклыми. Если бы здесь была моя мать, наверное, я и её бы не узнала. Может быть, и она здесь? Она хорошая кобылка, не из тех, кто шляется ночью по городу, дыша воздухом, пропитанным алкоголем, сигаретами и потом, а также вонью отбросов, блевотиной и прочими благами цивилизации. Юная кобылка, прекратив изучать расписание, усаживается на скамейку, во рту у неё сигарета, и эта мерзость – тоже цивилизация. Здесь не положено курить, ей вообще ещё нельзя курить. Цивилизация. Кремовая пони находит свой поезд, свою цель. Никогда её больше не увижу.
1. “Cherries and earrings.” Игра слов. “Cherries” переводится как вишни и как невинность, “earrings” — серёжки, подразумевающие зрелость. В русском языке самое близкое выражение — “молодой человек”, предполагающее, что человек не ребёнок, несмотря на молодость.
Мимо нас со свистом проносятся вагоны, рельсы под ними взвизгивают. Однажды на этих рельсах оказался жеребец. Бледный молоденький жеребчик стоял себе, ждал поезда, потом прыгнул на рельсы – и нет его. К мисс Вишнёвые Серёжки присоединяются другие жеребчики и кобылки, некоторые старше её, а одна беленькая – явно помладше. Не знаю, что она среди них делает. И не хочу знать. Этот город просто забит пони, которые ничего не желают знать друг о друге. Я не знаю того жеребца, который прыгнул под поезд и, думаю, он не знал меня. Он спрыгнул на рельсы, и его не стало. Я слышала, что это самое худшее чувство на свете, когда ты в поезде изо всех сил давишь на тормоза, но, как ни крути, для того, чтобы остановиться, нужно время. Это огромная стремительная куча железа с двигателем и маленькими эффективными, но всё же недостаточно эффективными тормозами. Ты видишь пони на рельсах, жмёшь на все рычаги, колёса скрежещут; едва не сойдя с рельс, поезд останавливается, но ты знаешь, что его больше нет.
Не твоя вина.
И всё же, кажется, что твоя.
Молодые жеребчики и кобылки смеются и гогочут на платформе, толкая друг друга. Вишнёвые Серёжки бросает окурок и давит его копытцем, оставляя после себя лишь мусор, свинство, дым и цивилизацию. Она шумная, раздражающая, все прочие пассажиры смотрят на группу подростков расширившимися глазами. Мэйнхэттен – город великих возможностей2, вот богатый пони, случайно забредший в наше подземелье, а там кобылка работающая секретаршей у другой кобылки, побогаче, её глаза за стёклами очков увеличились, и она всё смотрит, вглядывается, наблюдает за группой подростков, думая – что ж такое, Мэйнхэттен – город великих возможностей, а тут кучка хулиганов, курят, ржут и похабничают, стражники обязаны с этим что-нибудь сделать, где же стражники, когда они так нужны? Где принцессы, в конце концов?
2. В оригинале “the town of the great possibilities”. Игра слов между понятием “Американской мечты” (великие возможности для развития без ограничений социальной мобильности, т.е. вне зависимости от статуса и положения в обществе, лишь усердным трудом), что ассоциируют с жизнью в Манхэттене, и Нью-Йорке в целом, как центре экономического развития, и возможностями в значении “случайностей” как появление богачей в подземке, представляющейся обителью бедняков.
Поезд останавливается. С громким скрипом его двери открываются. Где принцессы, кто-то ведь должен пожурить за эти скрипучие двери, наказать за нестерпимую грязь? Такова Вселенная. Я иду вперёд. Рысью. Жеребчики и кобылки идут со мной, секретарша идёт с нами и все эти пони: богатые, бедные, счастливые, жирные, грустные, тощие, вонючие, наплевать, какие ещё – все идут в вагон, забивая его телами, потом, табачным перегаром, ржанием и хмурыми взглядами. Отрезая нас от станции, двери закрываются, и поезд проезжает над тем местом, где когда-то ушёл жеребец. Интересно, что они с ним сделали? Не думаю, что похоронили в открытом гробу, хотя медицина сейчас почти творит чудеса. Не настолько, но всё же. Есть всего несколько вещей, которые могут помешать вам лечь в открытый гроб. Поезд – одна из них. Я смотрю на белую кобылку среди кучки подростков. Они болтают, громко матерятся, но всё же не так громко, словно им стыдно, как родителям, которые ссорятся при жеребёнке. Кажется, она не против этого. Тоже матерится, запинаясь, краснея, будто пытается стать похожей на них, но что-то ей всё ещё мешает. Вишнёвые Серёжки хлопает её по спине, затем обнимает.
Я вглядываюсь в темноту за окном. Почему у этих поездов вообще есть окна? Почти все пути проложены под землёй, и всё, что ты видишь – лишь стены, туннели, граффити, искрящие провода, граффити, крыс, кровь, блевотину, мерзость и запустение. Маленький уютный мирок, миниатюрная копия того, что ждёт нас на поверхности. Джунгли. Естественная среда обитания для гогочущих курящих кобылок, которых не волнует и которые, похоже, не возражают против того, что беспечная пора их юности скоро закончится, а потом ты становишься как секретарша, или кремовая кобылка с голубой гривой, или как богатый пони: взрослым, вечно озабоченным, с двумя жеребятами, работой и квартиркой на поверхности – а может быть, ты остаёшься здесь, под землёй, со шприцем, полным билетов в мир грёз – тощая, голодная, беззубая, не замечающая, как потихоньку распадается окружающий мир.
Поезд останавливается. Не моя станция. Не станция жеребчиков и кобылок. И не станция секретарши. Богатый пони покидает вагон, он оглядывается и его передёргивает от отвращения. Двери закрываются, и снова только мы и слабый вагонный свет, и вонь в воздухе, и обшарпанные сиденья, и бездомный пони, сидящий в углу и бормочущий себе под нос всякую чушь. Все стараются держаться от него подальше, он бормочет свою бессмыслицу всё громче, так что даже мисс Вишнёвые Серёжки становится противно. От неё воняет сигаретами и дешёвым вином, и потом молодой кобылки; от жеребчика, стоящего рядом с ней, несёт ещё отвратнее, но ей, похоже, наплевать. Может, она привыкла к этому, тяжело сказать. Может, она не чувствует запаха. А может, у него есть какие-то скрытые добродетели, только ей и известные. Она бросает на меня злобный взгляд, и я понимаю, что уже некоторое время неотрывно смотрю на неё. Отворачиваюсь к окну, кирпичи, бывшие когда-то красными, сейчас покрыты сажей и пылью, грязью и граффити.
Взвизгнув тормозами, поезд останавливается. На рельсах жеребец? Нет, просто ещё одна станция. Не моя. И не жеребчиков и кобылок. Может, того бездомного, но он уже уснул. В вагон заходят новые пони: молодые, злые, воняющие куревом, водкой, но есть в них и что-то ещё. Они крикливые, с отрывистыми движениями, суженными зрачками, ищут неприятностей. Беленькая кобылка прячется за мисс Вишнёвые Серёжки, осёл, жёлтый пегас и красногривый вонючка встают рядом с ней. Я стараюсь на них не смотреть. Они не посмотрят на меня. Жертва. Им нужна жертва, и они её нашли; один из них сплёвывает на пол, и все движутся к группе подростков, их разумы слились, теперь они – единое накаченное наркотиками чудовище. Копыта, зубы и нож. Кровь на лице, кровь на полу. Было чудовище, а осталось лишь трое порезанных жеребчика, прихрамывая, вылетевших наружу, стоило поезду остановиться. Вишнёвые Серёжки прячет нож и, посмотрев на меня и секретаршу, покидает вагон в сопровождении беленькой кобылки, глядящей на неё с благоговением.
Остаёмся только я с секретаршей и бездомный пони, но он не с нами, он спит, храпит и наполняет вонью наш маленький подземный мирок. Секретарша смотрит на меня с бледной улыбкой. О чём она думает? Она бросает взгляд в окно на сажу и граффити и думает о жеребце, который когда-то был, а теперь его нет, или, может, о чудовище, снова ставшем тремя подростками, или она просто счастлива, что ей не пришлось самой иметь с ними дело, или её пугают эти несколько пятен крови на полу. Едва заметных; что же до жеребца… Никому не выжить под поездом. Только не тогда, когда остаётся такая большая лужа. Может быть, стражников заинтересуют эти кровавые пятна. Они придут, разбудят бездомного и спросят его о них, а он ничего не расскажет, потому что спал, а как он может рассказать о том, что проспал?
Я проголодалась и хочу домой. Думаю, она тоже голодна, как и бездомный пони. Сейчас то время суток, когда все голодны и хотят домой, кроме разве что кобылок, носящих ножи и ничего не имеющих против того, чтобы оказаться в столь позднее время в одном вагоне с незнакомцами. Интересно, кто её родители? Возможно, я их знаю? Этот город просто забит пони, которые не знают друг друга. Хотя чисто статистически довольно многие должны друг друга знать. Может быть, я знала её, когда она была моложе. Может, мой босс, мистер Оранж3 – её отец? А может быть, дядя. Насколько я знаю, у него нет собственных детей, зато у его жены куча сестёр и даже несколько братьев. С ними раньше жила какая-то кузина из деревни. Не знаю, что с ней стало. Я смотрю на секретаршу, но, судя по её взгляду, она тоже не знает. Поезд останавливается. Мы выходим из вагона, и каждая направляется в свою сторону, и мы не собираемся встретиться вновь, ибо так устроен этот город; цивилизация. Я поднимаюсь по лестнице, вдыхая чистый ночной воздух, чистый, насколько это вообще возможно для города. По пути домой я смотрю в небо.
Луна над Мэйнхэттеном.
3. Orange — “Апельсин”, дядя ЭпплДжек из MLP:FiM, S01E25