Четыре кобылки и одно недоразумение

5

По дороге на репетицию кобылки безмолвствовали. Лира пыталась собрать в голове пазл из обрывочных воспоминаний и получалось у неё откровенно плохо. Но ощущение неправильности происходящего не покидало её с самого утра. Тянущее чувство пустоты внутри, словно что-то важное исчезло из её жизни. Или кто-то.

Октавия же, пусть и держала привычно возвышенное и строгое выражение мордочки, внутренне скакала от предвкушения, как невоспитанный гиперактивный жеребенок, которому подарили леденцы с кофеином и разрешили гулять на улице допоздна. «Интересно, как там Винил?» — на миг задумалась серая кобылка, немного переживая за судьбу своей подруги.

— Почему мы не могли остаться играть в доме? — недовольно пожаловалась единорожка, разглядывая пыль под ногами.

— Те, кто берут работу на дом, лишаются и того, и другого, — не моргнув и глазом, соврала виолончелистка, поправляя футляр на спине, оставив Лиру раздумывать об абсурдности данного изречения. «С ней весело играть», — усмехнулась про себя Октавия, а затем уже вслух продолжила: — Мы пришли.

Местом для репетиции оказался заброшенный сарайчик на окраине Понивиля, слишком далеко, что бы кто-то мог что-то услышать, но достаточно близко, чтобы посещать его на случай, если потребуется уединение. От подобных мыслей Октавия почувствовала, как кровь приливает к щекам, но, к счастью, под серой шерсткой этого было не видно. Чуть подрагивающими копытами, она достала из футляра свою виолончель. Единорожка последовала её примеру, извлекая на свет лиру. Но не успела она коснуться струн, как властный жест серой кобылки её остановил.

— Сегодня м-мы поменяемся инструментами, — голос виолончелистки дрогнул от волнения и она поспешила объясниться. — В качестве эксперимента и ради понимания техник и принципов игры друг друга.

— А-а-а, — только и смогла протянуть Лира. Прежде чем она успела что-то возразить, Октавия всучила ей свои инструмент.

— Становишься на задние ноги, вот так, — поясняла она, нежными, но в то же время требовательными прикосновениями копыт поправляя стойку кобылки. — Ноги чуть шире, хорошо. Это необходимо для устойчивости. Теперь можешь чуть приобнять её, нежно.

— Т-так? — сдавленно прошептала единорожка. Румянец на её нежно мятных щеках был виден куда как отчетливее, но это лишь подзадорило Октавию.

— Замечательно. А теперь зажимай смычок правым копытом и ласково веди по струнам. Так, словно это тот, кого ты любишь всем сердцем и хочешь подарить этот чистейший звук от самого твоего сердца, — теперь даже у виолончелистки щеки пылали алым, а глаза светились нездоровым блеском.  

Что-то в том, как другая кобылка использует её инструмент было неправильно запретным и оттого необычайно притягательным. И пусть звук, вырвавшийся из-под смычка совсем никуда не годился, этого было достаточно для Октавии. Сама она, бездумно крутя в копытах лиру, попыталась извлечь из неё пару звуков, но вышло из копыт вон плохо. Наблюдать же за единорожкой в столь пикантной ситуации было сплошное удовольствие.  

До тех пор пока дрожащие от непривычки задние ноги Лиры её не подвели. А может вся ситуация просто выбила землю у неё из под ног. Какой бы не была причина, итог один: в какой-то момент мятно-зеленая кобылка просто начала заваливаться назад, утягивая за собой нелегкий инструмент. Раздался глухой грохот и единорожка оказалась на полу под виолончелью, тяжело дыша и переводя дух.  

— Д-довольно! — дрожащим голосом прикрикнула Октавия, стараясь выглядеть сердито. Столь грубого отношения к своему инструменту она стерпеть не могла. — Надеюсь, теперь ты чуточку лучше понимаешь всю сложность виолончели.

Ответом ей было невнятное бормотание всё еще приходящей в себя Лиры.  

— Ладно, на сегодня хватит экспериментов, — благодушно вздохнула Октавия, помогая подруге встать на ноги, и возвращая ей её инструмент. — Давай тогда сыграем сонату «Цвет лавандовой ночи», с первого отрывка, пожалуйста.

И кобылки предались музыке в уединенном заброшенном сарайчике на окраине Понивиля, где их никто не мог услышать…