Зимняя пора

Глава II

Я не помню, с чего все началось. Знаю лишь то, что это еще не конец.

Пропуская сквозь себя потоки мыслей, я продолжал пребывать в неведении: густое, заполненное лишь искрометной пеленой черного, как саже пространстве, я парил, подобно развевающемуся на ветру платку, оглядываясь по сторонам и не наблюдая ровным счетом ничего.

В этой смутной полудреме я чувствовал, что что-то я должен был да найти, но не мог вспомнить что именно: какую-то вещь, записную книжку с мимолетной записью или же нечто иное. Будто, как раньше, чтобы что-то вспомнить, нужно сделать пару шагов назад, вернуться к тому моменту, когда я это помнил. Плетясь же по струнам раздробленного сознания, я не видел зацепку и лишь опираясь на простое правило: ”Хочешь что-то спрятать, прячь на самом видном месте…” ,я всем разумом держался за это состояние, чтобы отыскать то, что нашел очень давно и что в тот же миг закопал настолько глубоко внутри, чтобы мне самому это было невозможно достать.

Что же это было: какая то вещь, забытое свидание или же… Воспоминание… Хотел бы я его вспомнить, раз так далеко спрятал?

— Не знаю, — отвечал я себе.

Видимо нашлась причина, по которой я решил все забыть…

Как говорится, я люблю спать и спать любит меня, но утро не хочет, чтобы мы были вместе. Столь мудрая поговорка, а в простонародье простая шутка, была прямым отражением его нынешнего состояния. Звон будильника, импульсом бивший по ушам, уже задавал ритм на сегодняшний день: такой же тяжелый и нудный, подобно предыдущим. Конечно, научиться радоваться утром нового дня — это наука. Или искусство, если хотите, но в любом случае так вот, запросто, без многолетней практики, не научишься. Ведь это только звучит поэтически – «утро нового дня», а на самом деле: звон будильника, еще пять минут, и еще пять, а потом «Господи, уже опаздываю».

Потягивая затекшие от долгого лежания ноги, Джеймс старался что-то припомнить, но припоминалось только одно – что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял рядом с возвышающимся на многие мили горным уступом и пытался согреться, растирая промерзшими от холода руками тонкий и чуть порванный в нескольких местах серый полушубок. Как подлетели невиданные ему ранее удивительные существа, обещавшие помочь и на другой день ровно в полдень, навестить в больнице.

Ни кто это был, ни который сейчас час, ни какое число, ни какого месяца – Джеймс решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять, где он находится. Он постарался выяснить хотя бы последнее и для этого разлепил слипшиеся веки левого глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало. Тот наконец узнал небольшую электронную лампу и понял, что лежит навзничь у себя на кровати, то есть на разбуробленном от ночного кошмара поверх матраса покрывале, в спальне. Чуть повернув голову, за окном еще были сумерки, но имевшаяся в наличие пища для размышления уже не давала покоя.

Надо сказать, что квартира эта – N 34 – в последнее время стала пользоваться если не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией. С того дня, как она была приобретена у предыдущего владельца, с утраченной фамилией, молодого ювелира и по совместительству практикующего изотерика, в квартире стали происходить необъяснимые вещи: если не тень или мимолетный шорох, то навязчивые мысли и сны, при том чересчур яркие, после которых можно долго размышлять о том, правда ли это была или вымысел.

Как бы то ни было, квартира простояла пустой и запечатанной только неделю, а затем в нее вселился – Джеймс и, если бы не возникшие затруднения, мог и его близкий знакомый Алан, который, в конечном счете, отнекиваясь не таким уж и удобным расположением рядом с Метро и не самым удачным районом, передумал. Совершенно естественно, что, как только Джеймс заселился, началось черт знает что. Именно, в течение одного месяца его стали посещать смутные мысли и зов, как он это потом описывал, откуда-то не отсюда. Про бывшего владельца, у которого была куплена эта квартира, рассказывали, что будто бы тот пытался покончить с собой и, к счастью, после падения с многоэтажного здания, тот остался жив. Даже знакомый директор, владелец одного из газетных изданий, используя свои бесчисленные знакомства, ухитрился написать статью, озаглавив ее, как “Самоубийца-неудачник после падения с высотки остался жив, отделавшись лишь несколькими переломами.” Конечно, после нескольких недель, история забылась, а парень просто исчез, правда при других обстоятельствах, но чувство, что эти события могли быть как-то связанны стали беспокоить новоприбывшего владельца.

Набожный, а откровеннее сказать – суеверный Алан так напрямик и заявил очень накрутившему себя Джеймсу, что, возможно, все дело в плохой ауре, и, что он прекрасно знает решение этой ситуации: просто съехать и поберечь свои нервы. При каких обстоятельствах произошла данная ситуация и связана ли она была с этой квартирой, было не ясно. Ну, а колдовству, как тот думал, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь.

Пошевелив пальцами ног, Джеймс догадался, что лежит в носках, трясущейся рукою он провел по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил. Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему помочь, он решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило. Письменный стол, заваленный разного рода письменными принадлежностями, тускло освечивался электронной лампой, стоящей прямо в углу, у небольшой полки, заваленной книгами разных жанров: от Конана Дойля до Джеймса Хэдли Чейза. Кладезь информации для начинающего детектива. Пробегая глазами по полкам, взор падал на замечательные воспоминания прошлого: как ночью тайком от всех глаз можно было пропустить пару тройку глав и с чувством выполненного долга пойти отдыхать. Даже, ни сколько отдыхать, сколько, как шутя один французский генерал времен Первой Мировой, направляясь спать говорил:”Пойду подумаю о службе…” Благо, до утра времени было еще много: как показывали часы 4:44 и отдохнуть еще была возможность. Утром обычно за ним заезжала машина, чтобы отвезти на службу, а там, как всегда Николай, в своей, этакой, дворянской манере, даже будучи директором технического производства, пирожком нося шляпу и, ворча, отчитывает сотрудников за разные рода косяки. Ни нынешнее состояние, ни желания лелелеять надежды на удачное начало и завершение дня у Джеймса не было. Как ни крути, на дворе еще такая рань.

Щелкнув белым тумблером подле потертой ручки электрочайника, Джеймс решил обдумать сложившуюся обстановку. Медитируя ложкой по стенке кружки со свежезаваренным кофе мысли стали приобретать очертаемый образ: в теле возникло легкое чувство холода, согреваемое мерными глотками теплого напитка. "На сколько это был сон ?" — который раз спрашивал себя молодой парень. Или "На сколько я могу воспринимать это, как сон ?" Перебирая многочисленные документы, толстым слоем заполонивших стол, тот пытался отвлечься от навязчивых мыслей, как вдруг понял, что связи между ними было больше, чем смысла в отечественных сериалах, ежедневно крутящихся по телевизору. Взяв в охапку ручку, он решил коротко набросать ведомый образ: общая связь между ними заключалась в том, что во всех снах было чертовски холодно. Горные уступы и метель. Хотя нет, больше буран, перечеркивая предыдущую запись, думал он. Как идет вдоль горного уступа и пытается найти помощь; как сквозь кромки белоснежного снега он идет дальше и в какой-то момент, изнемогая от усталости, садится у небольшого уступа, вжимаясь промерзшим телом к горной породе. Как, теряя надежду, тело начинает расслабляться; как с каждым мгновением веки становятся все тяжелее и тяжелей и наступает темнота, сопровождающаяся сильным дуновением ветра, заставляющим волосы и уши двигаться в такт столь холодного и убаюкивающего ветра. Как вдруг вдалеке он замечает что-то...

Неожиданно квартира наполнилась звоном стационарного телефона. Перебирая ногами по квартире Джеймс думал даже ни сколько о том, что звонок слишком ранний и надо бы отчитать обидчика, сколько о том, что было бы неплохо провести телефонный провод из зала в свою комнату: по работе приходится общаться очень много, а отвечать на входящие либо звонить самому, а потом идти до компьютера, чтобы все отметить в таблице было не очень удобно, даже очень не комфортно. А столь сложный и во всех смыслах забитый график не давал ни времени, ни возможности толком все обустроить после переезда. Стоит отметить, что квартира была, без преувеличения большая: длинная прохожая; комната, обустроенная под кабинет; зал со свисающей по центру стеклянной люстрой и кухня с открывающимся на вечерний город видом. Балкон же, обустроенные под летнюю веранду да кружечка свежезаваренного кофе с сигаретой была ежедневной привилегией, которая помогал толком проснуться и настроиться на трудовой лад, пока на миниатюрной комфорке жарится пару сытных тостов, а служебная машина еще не приехала. Прав был мудрец, утверждавший, что научиться радоваться утром нового дня — это наука. И наукой без преувеличения.

Подойдя к бьющему по ушам своим гудком стационарному телефону, Джеймс, чуть зевая и, ставя на деревянную тумбочку кружку со свежезаваренным напитком, поднял телефон.
— Да , слушаю вас. — подавляя еще один зевок, обратился тот.
Ответа не последовало.
— Вас не слышно.
Томное молчание, сопровождающееся легкими помехами, продолжалось еще некоторое время. Взглянув на трубку со стороны, последний, выразив гримасу негодования, решил положить телефон на место, как вдруг на проводе раздался тихий, сопровождавшийся непонятными щелчками женский голос.
— Ты помнишь?
Прислонив телефон обратно к уху, Джеймс переспросил.
— Не слышу вас, вы могли бы повторить.
— Ты можешь вспомнить?
— Вспомнить что, я вас не очень понимаю.
— Вспомнить... Что произошло...
Звонок, ныне похожий на очередной телефонный розыгрыш, стал немного нервировать, вызывая легкую головную боль. Потерев вески, и, сделав небольшой глоток успевшего остыть кофе, тот решил поставить точку.
— Время четыре утра, если у вас что-то срочное, могли бы вы перезвонить утром.

Вешая телефон на стационарный блок последним, что тот услышал стал тот-же вопрос, заданный мгновение назад.
— Ты можешь вспомнить?

Захватив успевший остыть бодрящий напиток, он направился обратно в свою комнату. Стол, заваленный документами, ничуть не изменился, что вызвало недовольную улыбку, так как это означало лишь то, что работа все еще имеется и никто другой ее не сделает. Небольшой расчерченный поверх всего лист А4 с краткими пометками, заканчивающиеся на словах "как вдруг вдалеке я замечаю что-то..." таила в себе некою незаконченность, манящую дополнить и дописать себя, подобно великому произведению искусства. Только это не произведение и тем более не искусство, лишь сентиментальные мысли, требующие логического завершения. Взяв шариковую ручку, Джеймс принялся писать, не обращая внимание на то, что пороховые облака за окном приобрели ярко багровый оттенок...