Дядюшка Хойти

Артец, по которому зарисовка:

Вечеринка была в самом разгаре, и музыка ревела на весь клуб. Шум сплетался в воздухе с дымом и запахом пота. Какая-то пьяная пегаска, танцующая на столе напротив, чуть не испортила мне прическу своим шальным крылом. Впрочем, я едва заметил — был слишком занят, исследуя языком рот одного милого молоденького жеребчика.

Моя рука была едва не по локоть в его кожаных штанах. Настоящая якистанская кожа, не хер собачий. Не одеваю свои игрушки в обноски. Я знал его лишь два с лишним дня, и большую часть этого времени он был под кайфом. Доживет до утра — пожалуй, придержу его.

Краем глаза я заметил Франци. Она неслась куда-то как угорелая через весь зал. Не похоже, чтобы от веселья — выглядела она не очень. Явно какая-то беда. Блин.

Какого дискорда, малышка? Почему именно сейчас?

Я схватил игрушку за плечи и толкнул в толпу дрэг-квинов¹. Пусть побудет с ними, в тепле и спокойствии. Куда там рванула эта дурочка?

Нашел я ее в уборной. Она воздавала мольбы Мраморной Селестии, да с такой истовостью, что культисты Лощины Теней задрожали бы в благоговении². И когда она успела вот настолько набраться?

Откашляв остатки, она обернулась ко мне — бледная, болезненная. Нет, это не было лицом пьянчуги. Я громко выругался и закрыл дверь.

Все-таки, она решила оставить ее.

Это выяснилось на прошлой неделе. Она рыдала в три ручья, залив соплями мою лучшую рубашку королевского пурпура. Шелковую! Честно сказать, я поступил как мудак. Обозвал ее племенной клячей.

И залился слезами следом.

Теперь я старался говорить так тихо и спокойно, как позволял мне шумящий вокруг Гольштейн:

— Была у доктора?

— Ja³.

— И сколько?

— Три месяца. Июнь, по ее словам.

— Июнь? Тогда это точно был не Лас-Пегас. Вечеринка у Гладмейна? Может, у Хандога? Или то выступление Викс на…

— Может позже поговорим? Мне тут есть чем…

Унитаз снова захватил все ее внимание. Когда она, наконец, опустела, я помог ей встать и почиститься, насколько сумел.

— Дуй домой, Франци.

— Ни в коем случае! — она едва держалась на копытах, но взгляд ее и сам сшиб бы с ног увеститого бизона.

Я хрипло вздохнул.

— Послушай добрый совет, дурочка. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы веселиться.

— Единственная пони, которая будет решать это — я!

— Напомню: ты только что выблевала весь обед с ужином, и судя по длительности — не только сегодняшние.

— Главное блюдо, что я сейчас упускаю — та счастливица, с которой мы пришли. Я не хочу просрать ни минутой больше. Мы пришли сюда веселиться, и да будет веселье!

— Франци, блин… Очнись. Тебе теперь стоит думать о…

Я осекся. Пока я не брался ни за что тяжелее шампанского, но планы на этот вечер были… многообещающие. Я просто не мог отчитывать ее. Просто не имел права.

Зовите Хойти-Тойти хоть распутником, хоть снобом, хоть блядской королевой бешеных сук. Пожалуйста! Но кем он никогда не был, так это лицемером.

По крайней мере, хотелось бы так думать.

Словом, я не мог винить ее за желание веселиться. Разве веселье это не то, чего хотим все мы? Все, что я мог сделать это обнять ее, преграждая выход, и надеяться, что она изменит свое решение.

Удерживая ее, я ненароком повернулся так, что в зеркале отразилось ее лицо. Неожиданно для себя я понял — именно это лицо я видел в тот роковой вечер, много лет назад. Она была так молода, так напугана. Она плакала — почти неслышно, но струйка слез и макияжа из единственного глаза выдавала ее. Она была Францбретхен⁴.

И теперь до меня дошло. Теперь я понял. Она хотела оставить ее не потому, что это было хорошей идеей, и не потому, что очень хотела стать матерью. Пусть дела шли неидеально, а то и безумно, она просто не могла позволить себе потерять еще одного члена семьи.

Словно почуяв мои мысли, она вернула очки на место, утерла слезы с лица. Оправила гриву. Теперь она снова была Фотофиниш.

— Дай-ка сигаретку, — попросила она.

Я ответил осуждающим взглядом. Все еще надеялся, что она сделает правильный выбор. Но что я мог поделать? Разве что добыть из карманов свою Зиппо и сигарету. Мы стояли в тишине и курили ее по-очереди, как молодые жеребята, прячущиеся от родителей в ванной. Наконец, она взяла меня за руку.

— Пойдем, мулихен⁵! Танцпол ждет нас — вечно молодых, вечно пьяных⁶.

Она шагнула к двери, и я увидел, что на ногах она держится еще нетвердо. Она запнулась. Она заколебалась. Обернулась, посмотрела мне в глаза — и плевать, что она потеряла глаз, сейчас она была Францбретхен.

— Хойти… Ты знаешь, что это случится.

— Знаю, солнышко.

— Ты… ты будешь со мной, ja?

Я сжал ее руку.

— До самого конца. Дискорд, я никогда не был даже крестным, а теперь с нетерпением жду, когда стану дядей.

Дядюшка Хойти… блин, это звучит так старперски. Я бросил взгляд в зеркало, притворившись, что проверяю состояние гривы. На секунду вместо холеной личины в нем мелькнуло лицо старика. Морщинистое. Тощее. Болезненное. Глаза — будто камни, утонувшие в песках пустыни. Неужели и правда столько времени прошло с тех пор как я… я пришел, и…

Страх сжал сердце ледяными лапами, и я вытолкнул Франци в дверь. Сграбастал первую попавшуюся бутылку, опустошил в себя. Это был ром. Пламя растопило лед, сожгло пугающий мираж. Страх ушел. Я закричал “Хийййя!”, и мы вернулись обратно в толпу сплетающихся тел. Обратно на вечеринку.

Завтра наступит лишь завтра.

Завтра я послежу, чтобы она никогда больше не притронулась к сигаретам, не выпила ни капли рома. Завтра я помогу ей выбрать малышу одежду, куплю кроватку в виде настоящего замка. Завтра мы придумаем с ней имя и научимся прочим штукам. Завтра я тоже стану трезвенником в знак солидарности…

Муттер, жеребенок и дядюшка Хойти. Большая счастливая семья. Все будет словно в сказке⁷.

Все будет хорошо.