Улица Дружбы 34

XX

Берри открыла глаза и потянулась. В окно заглядывали окрашенные медью и багрянцем ветви клёнов. Где-то на улице слышался детский смех. Лиловая пони  огляделась. Вокруг не было ни единого намёка на холодный сырой подвал, надзирателей и тяжёлый плуг, который нужно тащить по холодной вязкой грязи. Была уютная со вкусом обставленная комната, ситцевая драпировки, гармонирующие с обивкой кресел, милые безделушки на каминной полке и висящая на стене фотография с которой улыбались родители Берри. Мать держала перевязанный розовой ленточкой свёрток, из которого выглядывала любопытная мордочка и маленькое ушко. Берри вздохнула. Кобылка лежала на хорошо взбитой перине под тёплым одеялом. Шёрстка заключённой блестела чистотой, грива была аккуратно расчёсана и больше не напоминала изваляный в грязи пучок пеньки. С дрожью пони заглянула под одеяло. Рана на ноге была аккуратно обработана и перевязана.

Берри вылезла из-под одеяла и принялась медленно кружить по комнате, никак не решаясь открыть ведущую в неизвестность дверь. Отчего-то кобылке казалось, что в лучшем случае там за дверью стоит стражник. Шерсть на спине встала дыбом, словно Берри услышала свист хлыста. В худшем случае за лакированным деревом скрыта кирпичная стена, и заключённой предстоит умереть в этой уютной комнате от истощения или шагнуть в окно. В дверь негромко постучали.

– Доброе утро, мисс Панш! Позволите войти?

Не дожидаясь разрешения в комнату вошла малиновая пони-доктор с бело-фиолетовой гривой. Берри исподлобья посмотрела на приветливую улыбку и веснушчатые щёчки незваной гостьи. Гораздо больше заключённую заинтересовала тележка с едой, которую прикатила медсестра. Собрав волю в копытца, Берри решила, что напрыгнуть на салаты и тортики, отбросив в сторону ласково улыбающуюся кобылку – не лучший план. Ещё, чего доброго, решат, что она не перевоспиталась, опять впрягут в плуг и будут бить. Изобразив на мордочке самую милую и беззаботную улыбку, Берри проговорила:

– Доброе утро, миссис… Ох, не имела удовольствия познакомиться с вами прежде.

– Меня зовут Ред Харт. – Улыбка медсестры расцвела ещё ярче, а веснушки приобрели золотистый оттенок. – Как вы относитесь к лёгкому завтраку?

– О, да, почему бы и нет. Спасибо за заботу, миссис Харт!

– Всегда пожалуйста! Приятного аппетита! Позвоните в звонок, если вам что-нибудь понадобится. – Одарив заключённую открытой милой улыбкой, малиновая пони скрылась за дверью.

Едва это произошло, Берри стёрла с мордочки притворную беззаботность и с мрачной решительностью посмотрела на бесстыдно развалившуюся на тарелках еду. Лиловая кобылка не помнила, когда её кормили в последний раз. Было лишь воспоминание, что пару дней назад она всерьёз задумалась, не изловить ли на обед одну из снующих в подвале крыс.

Расправившись с едой, Берри принялась разрабатывать линию поведения. Во-первых, ни в коем случаем не вспоминать о том, что “выходной” закончится. Во-вторых, не выдавать тюремщикам своего напряжения. И действительно, нервы лиловой кобылки звенели, словно телеграфные провода от того, насколько эта милая и безмятежная комната контрастировала с бараком воспитательной колонии. Но нужно было дождаться вечера, и Берри вновь станет свободной.

Накинув найденный в шкафу махровый халат, кобылка отправилась принять ванну. Горячая вода, над которой встаёт словно айсберг мыльная пена, чистые полотенца, шеренга баночек и флаконов, выстроившихся перед зеркалом – прежде привычные мелочи заставляли сердце Берри трепетать. “Скоро я вернусь!” – сказала пони вышитым на полотенце котятам.

За обедом Ред Харт предложила Берри посетить спа-салон и затем сходить на выставку витражного искусства. Всю дорогу до спа-салона лиловая кобылка думала, сколько из разноцветной толпы филлидельфийцев являются переодетыми стражниками. Не эти ли беззаботные мордочки и весёлые глаза прятались за респираторными масками там, на торфяных болотах лагеря? Кто из встречных действительно живёт обычной жизнью, а кто, нацепив улыбку, с ужасом ожидает возвращения в тёмный кишащий крысами подвал?

Однако потом массаж, шоколадное обёртывание и идущий от печки в сауне ароматный пар помогли кобылке избавиться от мыслей о лагере.

Затем был долгий, доставивший немало забавных моментов, выбор платья для посещения выставки витраже. Ред Харт резвилась, как ребёнок, прикладывая то один, то другой наряд к Берри. Лиловая пони смеялась от души, зная, что этим вечером она сбежит из лагеря и весёлый праздник жизни с чистой одеждой, вкусной едой и плюшевыми медвежатами больше не закончится. А потом она увидит своего особенного пони и простит его за те галлюцинации, которые заслонили им обоим зрение в последний месяц семейной жизни. И Киник вновь будет таким же ласковым и страстным.

Через некоторое время Берри бродила в многоцветной толпе пони и любовалась на витражи. Когда кобылка подошла к огромному изображению сандвича – репродукции знаменитой картины из королевского дворца, то слышала чей-то как будто бы знакомый голос.

– Привет, Фейрил, – к Берри подошёл вишнёвого цвета понь в хорошо подогнанном фраке.

– Привет… – Панш со смесью страха и удивления уставилась на бывшего сокамерника. На мгновение кобылка вспомнила жуткую предсмертную гримасу, и пронизанный разноцветными лучами витражный зал сжался до тёмного каменного мешка.

– Хм… – Понь нахмурился. – Нет, я не умер. Инъекция камфоры под кожу и магия дружбы творят чудеса. У тебя, я вижу, тоже всё хорошо. По крайней мере, на этот день.

Берри заметила вернувшуюся из буфета Ред Харт и, скорчив извиняющуюся физиономию, отошла. До побега оставался всего лишь час. Целый час этих никому не нужных витражей и глупой болтовни спутницы.

Уже гуляя по парку, Берри уличила себя в том, что слишком часто оглядывается на центральные ворота. Малиновая медицинская пони подкатила к бывшей студентке большой разноцветный мяч и приветливо шевельнула ушами, приглашая к игре. Уже скоро. Лениво отталкиваясь левыми ногами, на карусели кружился вишнёвый жеребец, имени  которого Берри так и не смогла узнать. Отчего-то кобылке представлялось, как перевоспитавшийся преступник и Киник сидят вместе на  кухне, и стена ледяной неприязни, выросшая между охранником и бывшим заключённым, медленно, но неумолимо тает. “Что ж, после освобождения бедолага будет нуждаться в поддержке друзей. Почему бы ему не заглянуть к нам с Киником?”

К воротам парка подкатил механический экипаж. Ничего примечательного – не золочёное яблоко и не огромный кочан салата. Дверь приоткрылась, и из экипажа высунулся серый нос и острый клин бороды. В полумраке салона блеснули карие глаза. Уже скоро.

Сидящий за кустами Киник Стэй перевёл глаза с лепестков нависающего у самого носа цветка шиповника на взведённую тетиву арбалета. Дверь экипажа распахнулась, и лиловая кобылка помчалась по главной аллее.

Киник припал щекой к обитому каучуком прикладу своего оружия. Раньше запах нагретой резины приносил приятные воспоминания. Освещенная ласковым солнцем гаревая дорожка стадиона. И Киник, ещё совсем крохотный жеребец, идёт по ней рядом с дедушкой и о чём-то рассказывает ему. Но сейчас серо-синий понь почувствовал жгучую дурноту от мысли, что обязательно должен выстрелить. Стэю стало страшно.

В парке начался переполох. В разных направлениях забегали воспитатели, наблюдавшие за играющими заключёнными.

Берри, чувствуя, что сердце сейчас проломив рёбра, выскочит наружу, прыгнула в экипаж и забилась в угол. Машина понеслась, обгоняя ветер. Панш не успела заметить, как бросившийся вдогонку вишнёвый понь получил предназначенную ей пару арбалетных болтов. Тонкое гранёное железо двумя блеснувшими молниями вошло в шею и под лопатку. “Фейрил...” – тихо всхлипнул заключённый и рухнул под ноги набежавшим охранникам. Никакие камфора и никакая магия больше не могли его вернуть.

За кустом шиповника, повернувшись спиной к происходящему, сидел Киник Стэй. Форменная голубая кепка валялась в пыли, полный боли и ужаса взгляд уставлен на ещё дрожавшую тетиву арбалета.

Именно после этого побега ввели обязательные номера для всех механических экипажей Эквестрии.