Оригинальный персонаж

Данная клинопись была обнаружена на развалинах королевского дворца и незаконно вывезена в Эквестрию. Ныне она хранится в закрытом государственном архиве. Снятие и обнародование копии с посмертной записки запрещено под предлогом распространения экстремистской литературы.

Однажды мы встретились, чтобы разорвать друг друга в клочья. До сих пор мне невдомёк, кто из нас погиб, а кто — сумел уцелеть. У меня остались считанные часы на раздумья.

Моё двуликое имя — Альт Мейн, данное мне сероглазым генератором в случае моего отца, не представляло бы никакого интереса, если бы не значило больше, чем должно было значить.

Солидно составленное, как будто я сын короля или чужеземец, но вместе с тем и носитель столь пошлого сочетания, более чем моя белая масть с угольной косматой гривой, что, возможно, половина Эквестрии блуждает с ним в поиске себе подобных.

Оно — лишь фасад. Скажем, передняя часть моего образа.

Тело его покрывает шерсть многим светлее январских снежинок. Практически как у альбиноса или принцессы Селестии. Любая грязь, любая мелкая пигментация привлекают моё особое внимание, когда я замечаю их на нём. Ипохондрически убеждён, что это моя врожденная патология.

В своё время я не углядел нечто гораздо большее: кое-какое серьёзное осложнение. То была моя кьютимарка. Когда я получил свой особый талант (а я почувствовал, как странно зачесался мой зад во время регулярной прогулки), я не смог его опознать. Метка была бледнее бледного.

Возможно, она — это редкая жемчужина, и мне стоило попробовать себя в ловле устриц с морского днища. Или она — чистый лист бумаги? Не удивлюсь, если моя судьба всего лишь записать этот посмертный очерк о себе, свидетельствующий то, что моё задание было скрупулёзной мистификацией собственной персоны.

Как же я придумал самого себя? Сложив два факта обо мне, можно получить простой, но неочевидный ответ. Я любил иконографию — искусство слиять мотивы сюжета, в раздельном состоянии заурядные и однозначные. С первого бока, я представлял собою существо рядовое и сорняковое, но со второго — полное отступление от прежнего положения, и моя статья состояла в уклонении, в измене любому точному эпитету или теме.

Я стал герольдмейстером — знатоком эмблем и составителем гербов при дворе короля Гровера. Грифоны, как сороки (весьма иронично, что те подобны мне своей цветовой схемой), ценили всё блестящее и беззащитное. Они похитили моё тело в дар своему владыке.

— Великий, моё имя — Симулякр. Отпусти меня домой, и взамен я дам тебе то, что сделает тебя величайшим.

Культурный обмен благ цивилизации на дикую вольницу. Я начертил несколько фигур и объяснил, что они необходимы в Эквестрии самым благородным, с тем чтобы рассказать историю своего рода, о его представителях, о великих подвигах и местах прошлого.

Молодому государю потребны были знаки власти, закреплявшие за ним его шаткое могущество. Шаткое не только потому, что оно приобрелось недавно, а ещё потому что грифоны были редкостными невеждами и не знали даже букв и алфавита, лежащих в основе любого делопроизводства.

Возникло не только рисование, но и письменность. Конечно, король это быстро смекнул и удерживал меня подольше, чтобы я натаскивал его сына и придворных полузабытой мною со школьных времён грамоте. За задержки и отговорки Гровера я сполна отплатил ему порченной монетой — все государственные символы Грифонстоуна были до одури смехотворны, хотя никто из сановников, разумеется, не учуял подвоха. Я был единственным, кто ведал их трактовкой и подтекстом. Наверное, Симулякр мог бы стать чем-то вроде соправителя, однако не хотел обязывать себя лишним перед чужбиной.

Гровер, решившись спустя пару лет проявить великодушие величайшего, направил меня в Эквестрию. С условием, что Симулякр станет их тайным информатором, и они будут изредка вызывать (похищать) меня на сборы.

Родная страна ждала меня с моим прежним ничто. Я был опьянен своей новообретённой силой и свободой, но в Эквестрии они не стоили и нулевого знака.

Легко соблазнять варваров чем-то высоким и непонятным, ведь они хотели казаться себе утончёнными. Я дал грифонам такую возможность — ощутить себя образованными, выступив в роли их оценщика и эксперта. Однако мои знания были не выше таковых у эрудированного эквестрийского школяра. Благодаря им я даже не мог устроиться обычным учителем, что уж говорить о посте министра или консула.

Просвещение достигло своего рубежа, пределов своей интеллектуальной экспансии. Кажется, я и есть её конец, тот — кто понял, что после него самого, обучать будет больше некого и нечем.

Моё банальное мышление, смешивающее в схоластических субстанциях всё обрывочное и хрестоматийное, нашло своё применение в неточных и обскурных дисциплинах. В первую очередь, это была алхимия. Как и геральдикой, ей прежде увлекались всякие князья да царьки, жаждущие открыть секрет вечной жизни или научиться превращать вредоносные химикалии в благородный металл. Естественно, не для того, чтобы сделать мир лучше, а исключительно в политических целях.

Злую шутку сыграло со мной её древнее предназначение. Надругаясь над наукой и экспериментируя с материей, которую только мог раздобыть будучи беден, как бык без плуга, я получил необыкновенно взрывоопасную вещь, смешав воедино три пахучих элемента. Узнал я о таком её свойстве сразу и в максимально ярких подробностях.

Даже имея иммунитет ко всякой дряни, я выполз из заброшенной школы, едва не задохнувшись. Вскоре здание охватило пламя, которое начало гулять по окрестностям словно справляли зимние холода, сжигая чучело старого года. Пожар почти полностью уничтожил Лонгхорн — город, который я более не увижу ни в его прежнем виде, ни в новой застройке.

Власть спешно среагировала и вышла на след зачинщика торжества. Хоть моя вина была не столь очевидна для полиции, но полностью её осознав, я не сопротивлялся жандармам. Перед светлыми лицами страны, пришедших поглазеть на громкое дело в Королевском Суде, я поведал миру о своём открытии. В глазах разума читалось равнодушное омерзение, какое испытывают при встрече с нищим или лжецом.

Невнятные доводы сочли очередной басней, произносимой с целью затянуть уголовный процесс или заставить поверить в собственное сумасшествие. Я пожелал исповедаться в самых неудачных и злых обстоятельствах, которые были моим единственным шансом выговориться на публику до вынесения окончательного вердикта.

Таким образом, я молился и мои слова были услышаны свыше в прямом смысле этого высказывания. Когорта грифонов ворвалась на заседание. Эти разбойники разбили витраж с аллегорией правосудия (мои уроки не научили их ценить символизм!), и дело приобрело коварный оборот.

 “Агент!”

“Тебе не скрыться от трибунала!”

Теперь меня ожидало изгнание.

Спасение, альтернативное наказание или просто отсрочка? Погиб я или уцелел?

Грифоны со временем всё чаще навещали земли, принадлежавшие пони, имея своими установками обогащение и защиту своего заграничного имущества. Те не дали бы моей стране выкрасть меня и мою жизнь из лап короля Гровера.

Оба народа скрыто презирали друг друга, пока конфликт не вызрел и не взорвался. Лонгхорнское Дело стало поводом к войне, которую я благополучно сынициировал.

Разве по такой причине я чувствовал себя виновным? Разве этого я добивался?

Возможно, существуют ещё в этом мире простаки. Но простых судеб не бывает.

Ехидный и жадный, благосклонный и щедрый, лидер бандитской своры выслушал моё предложение. Изыск не показался Гроверу бессвязным бредом. Один смысл был известен ему, и он повелел начать мне готовить взрывчатку для внезапной атаки на Эквестрию.

Серы в горах было предостаточно. Даже больше, чем необходимо и чем хочется любому вармонгеру. Не жить ему, не выжить.

Был ли Альт Мейн пиротехником или военным инженером, чтобы последовать профессиональной этике? Методы его были всегда интуитивны и не претендовали назначать или соответствовать каким-либо стандартам. Если бы Альт Мейн оказывал услуги, то получалось, что король просто нанял его или подкупил.

Нет, меня держали за Симулякра, в границах этого псевдонима, как добытый трофей. Волшебников можно пленить или соблазнить, заставить жить на дотациях и подачках, но если мера таланта неизвестна, то чем уравновесить совесть?

У меня есть моё верное оружие, мой нивелир — моё посвящение, и остаток дня, чтобы защитить мою родину от вторжения.

И я им посвещу. Так посвещу! Грифонстоуну грозит сегодня замечательный фейерверк.