Venenum Iocus

75. Дробленный горох, цистеин и выделение сероводорода

Задыхаясь, Тарнишед Типот толкнул дверь и высунул голову наружу, чтобы вдохнуть чистый воздух. Глаза слезились, нос горел, пока он стоял в дверном проеме, пытаясь прийти в себя:

— Это последний раз, когда я готовлю гороховый суп на ужин! — Пока он стоял, вдыхая сладкий свежий воздух, на его крестец опустилось большое копыто, а затем его вытолкнули из Яйца.

— Вон, шоколадный кекс! — хриплым голосом скомандовала Гелиантус.

Пошатываясь на ногах, он пытался восстановить равновесие, пока появлялись другие пони. Гелиантус, несомненно, ставшая причиной всего этого, вышла, задыхаясь, и ее оттолкнула с дороги Мод, которая, похоже, спешила наружу. Тарниш пытался понять, что произошло. Открыв глаза, он очнулся в сероводородном мареве. Его рвотные позывы разбудили остальных, после чего началась безумная беготня к двери и многочисленные крики.

— О, это у меня во рту! Оно у меня во рту! — Октавия бегала кругами, запрокидывая голову и пытаясь выплюнуть собственный язык. — Зубная щетка! Мне нужна зубная щетка! — С хныканьем Октавия бросилась к своим вещам и стала искать свой гигиенический набор.

— Никогда больше я не буду чувствовать себя чистой, — проворчала Мод, глядя на нее мертвым взглядом. — Кому-то пришла в голову светлая мысль закрыть все окна, потому что на улице холодно. Эта пони… эта пони… — Ее слова оборвались, и она уставилась на Гелиантус.

Слава Селестии, что ни у кого не сверкнул рог! Винил написала эти слова на грифельной доске и теперь держала ее над головой. Она стерла их, а затем нарисовала пылающий взрыв с маленькими фигурками пони, которых разбросало в разные стороны.

— Мне снились странные сны о гобоях… деревянных духовых, медных духовых и тубах, с большим количеством басов. — Когда Октавия заговорила, она вздрогнула и выдавила зубную пасту на щетку. — Это была ужасная симфония! — Дрожа от холодного утреннего воздуха, она сунула зубную щетку в рот и начала чистить зубы.

Привстав на задние ноги, Тарниш издал пронзительный вой и бросился бежать. Он бегал по лагерю, подпрыгивая, дыша паром от холода, а потом упал в траву, чтобы поваляться в инее и замерзшей росе. Он терся о землю поясницей, спиной и крупом, поднимая в воздух четыре ноги и издавая громкое фырканье.

— Ммм! — Гелиантус вдохнула. — Бодрит! Морозный утренний воздух щиплет мои лакуны!

Винил уронила и грифель, и мел. Он упал и ударил ее по голове.

Бонк!

Фыркнув, Гелиантус опустилась в траву и присоединилась к Тарнишу, чтобы покататься. Она тоже пиналась и кувыркалась, наслаждаясь холодной мокрой травой. Мод, Октавия и Винил наблюдали за происходящим в полной тишине. Винил, оправившись от удара по голове, достала фотоаппарат и сделала снимок.

— Я всю ночь был зажат в углу, — ворчал Тарниш, пытаясь разогнуть позвоночник.

— Мы все там были. — Мод посмотрела на мужа, потом на Гелиантус. — Она использовала меня как подушку.

— Да, тебе стоит попробовать спать на южном конце! — Октавия выплюнула пасту и продолжила чистить зубы, поглядывая на большую кобылу, валявшуюся в траве.

Фламинго, которая всю ночь стояла на страже, пронеслась по лагерю, приостановилась, а затем просто зависла в воздухе:

— Что-то очень плохо пахнет. Очень плохо. Неужели пришло время праздника Летнего Солнца и вареных яиц? Мы будем искать яйца? Я однажды пыталась снести яйцо. Другие пони смеялись надо мной, но я продолжала пытаться, но ничего не вышло. Хотя пахло так, будто я снесла яйцо.

И с этими словами Фламинго укрылась в ножнах, спасаясь от запаха.

Для Тарниша это было странным ощущением — чувствовать, что его ноги слишком коротки, чтобы угнаться за другим пони. В обычных обстоятельствах пони спешили за ним, и его мать была такой же — кобыла, возвышавшаяся над большинством жеребцов. Хуже всего было то, что Гелиантус, похоже, никуда не спешила, она не торопилась, а, в метафорическом смысле, у ней было время остановится и понюхать розы.

Что касается остальных, то Тарнишу было жаль их. Они почти бежали, а бедная Винил все еще немного прихрамывала. Она немного отставала, но не жаловалась. Конечно, она была немой, и ни у кого не было времени прочитать сообщение, даже если бы она его написала. В ней чувствовалась срочность, которую нельзя было отрицать. Что-то должно было произойти, что-то, что было больше, чем все они. Все они были маленькими игроками в гораздо более масштабной пьесе, и каждый должен был сыграть свою роль.

— Гелиантус, не то чтобы я сомневался в тебе, но откуда ты знаешь, как видеть в астральных сферах? — спросил Тарниш, остановившись рядом с ней. — Эти изображения нарисованы астральными чернилами. Мне любопытно…

— Я не обычная земная пони, — ответила Гелиантус, вклиниваясь и прерывая Тарниша. — Давай, Тарниш, попробуй посмотреть на меня открытыми глазами, рано или поздно ты обязательно заметишь. Давай. Увидь меня такой, какая я есть. У тебя есть глаза, которые видят тайны.

Мог ли он сделать это во время движения? Тарниш, одолеваемый любопытством, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Теперь это было легко, так же легко, как дышать. Когда он снова открыл глаза, он был почти ослеплен. Его шаг замедлился, и он был вынужден пропустить Гелиантус вперед, так как был ослеплен ее блеском.

Она сияла, как солнце, заливая все вокруг великолепным светом. Каждое растение тянулось к ней, когда она проходила мимо, и она оставляла на земле пылающие, горящие отпечатки копыт. Ее тело пылало всеми красками восхода или заката. На нее было больно долго смотреть, это было все равно что смотреть на солнце.

— Ты Селестия? — спросил Тарниш, прогоняя астральное зрение.

— Нет, я Гелиантус. Я — самостоятельная сущность.

— Ты не такая, как другие пони. — Тарниш снова остановился рядом с ней и попытался заглянуть ей в лицо. — Другие не похожи на тебя, когда я смотрю на них. А ты кто? И не говори больше "Я — Гелиантус".

— Я пони земли.

— Понятно. — Тарниш задумался над этим ответом, обдумывая его как в уме, так и вслух. — Значит, ты земная пони, но в то же время и пони земли. Я уверен, что здесь есть какое-то большое различие.

— Мы с тобой связаны, — негромко сказала Гелиантус, повернувшись к Тарнишу и глядя на него сверху вниз. — Твоя уникальная магия исходит из того же источника, что и моя. Мы с тобой принадлежим земле. Терра-Таума. Не из лей-линий, не из эфира, а из сердца земли. Именно поэтому ты чувствуешь такую сильную связь с Мод, ведь она тоже пони земли. Терра-таума.

— Она больше, чем просто земная пони, иначе ты бы сказала мне, что Октавия тоже пони земли. — Пока Тарниш говорил, он пытался прочитать выражение лица Гелиантус, но это было похоже на попытку прочесть книгу, написанную на языке, который он не надеялся понять. — Терра-таума… это же источник магии земных пони, не так ли?

— Да… — Голос Гелиантус был тихим, почти неслышным шепотом.

— Так я узнаю вещи, например, чего хочет ядовитая шутка. — Тарнишу показалось, что он стоит на пороге какого-то великого понимания. — Или откуда Мод знает, что с землей что-то не так. Или другие земные пони, которые, как я полагаю, все еще связаны, но как-то отделены друг от друга, чего я не понимаю.

Рядом с ним Гелиантус кивнула.

— Эта… терра-таума… магия земли… она была загрязнена, не так ли? — Даже произнося эти слова, он знал ответ. Он понял. Наступил мощный момент осознания, понимания, прозрения, когда его разум пробудился к новым возможностям. Он подумал о Твайлайт и ее связи с магией. Будучи аликорном, она теперь была земной пони. Как аликорн магии, это влияло на неё каким-то мощным, целенаправленным образом. Но он не понимал своей собственной роли во всем этом.

— Эй, мистер Чайничек…

Раздраженно прищурившись, Тарниш посмотрел на Гелиантус, понимая, что она его дразнит.

— Что выглядит как единорог, имеет рог как у единорога, иногда даже ведет себя как единорог, но не является единорогом?

Глаза Тарниша сузились, рот сжался в тонкую линию. Он не отставал от Гелиантус и заглянул ей в глаза, надеясь найти хоть какой-то проблеск понимания. Она ухмылялась и выглядела слишком довольной собой. Его досада росла, и легкое раздражение поселилось и в его мыслях.

— Конечно, это ты!

— Но я же не земной пони. — Мышцы на челюсти Тарниша сжались.

— Честно говоря, я не знаю, кто ты. Ты пони, у тебя есть рог, а связь с племенем у тебя только поверхностная. Ты — загадка для меня, мистер Чайничек, и поэтому представляешь собой объект моего восхищения. И для принцессы Селестии тоже, поскольку ты, несомненно, догадался, что мы с ней связаны.

— Ты мне чего-то недоговариваешь.

— Ну, возможно. — Гелиантус усмехнулась и повернула голову, чтобы посмотреть на Тарниша. — Я вижу в тебе семенной стручок. Крепкая, прочная, очень живучая, почти не поддающаяся разрушению оболочка… оболочка… средство для того, чтобы нести драгоценное семя, пока оно не встретит участок плодородной земли, чтобы его можно было посадить.

— Ты только что… ты только что назвала меня шишкой?

— Ну, ты довольно коричневый, как каштан.

— Стручок, да? — Тарниш, не устояв перед наживкой, угодил в очевидную ловушку Гелиантус.

— У тебя даже есть средства, гарантирующие, что семя, которое ты несешь, останется неповрежденным. У тебя есть средства, чтобы нейтрализовать угрозу, которую труднее всего одолеть. Когда это семя будет посажено, оно не будет запятнано, не будет испорчено, и из него вырастет нечто нетленное, возможно. Нечто свободное от слабостей, нечто чистое, полезное и доброе.

Тарниш понял, что Гелиантус говорит серьезно, и ему нечего было сказать.

— Конечно, я только предполагаю. Мы с принцессой Селестией уже долгое время размышляем над этим вопросом. Только время покажет. У нее есть свои идеи, а у меня — свои. Иногда пони помнят не по тому, что они сделали, а по тому, что они оставили после себя.

— Спасибо, Гелиантус. Ты дала мне повод для размышлений.

— Не стоит об этом, мистер Типот.

— С чего мы начнем? — спросил Тарниш, когда стадо пони, в котором он находился, снова смотрело на древний, погребенный город. — Это место очень большое. Здесь так много всего, и я даже не знаю, с чего начать поиски. — Пока Тарниш говорил, Гелиантус начала изучать стальной фонарный столб кентавров.

— Сейчас мне кажется, что в моей голове десять тысяч песен, которые ждут, чтобы их выплеснули наружу. — Октавия стояла на вершине хрустального канала, и ее копыто прочерчивало по его верхнему краю маленькие медленные круги. — Я слышу тысячу мелодий, и все они прекрасны.

— Когда их так много, — начала Мод, — с чего начать, чтобы позволить им вырваться наружу? — Мод переместилась и встала над тем же кристаллическим каналом, что и Октавия. Она закрыла глаза и, казалось, сосредоточилась. — Я чувствую спокойствие. Когда я стою на одном из них, ярость, запертая внутри меня, затихает. И хотя это приятно, эта вулканическая ярость — моя мотивация, мое вдохновение, это часть того, что делает меня тем, кем и чем я являюсь. Нет, мне это не нравится. — Открыв глаза, Мод отошла от канала.

Октавия тоже отошла, а затем уставилась вниз на канал, где она стояла:

— Мне кажется, я понимаю часть того, что пошло не так.

— Есть мудрость в том, чтобы учиться на ошибках прошлого, — сказал Маледико, проявляясь.

— Ладно, что мы будем делать и что искать? — Тарниш посмотрел на спроецированное изображение синего кентавра. — Этот город огромен. Я даже не представляю, с чего начать.

— Здесь жили десятки тысяч жителей. — Лицо Маледико стало печальным, и он обвел взглядом пустой город. — Цивилизация была на пике своего развития. Я представляю, что мы откатились далеко вниз и вступили в эпоху тьмы. Как много было потеряно…

— Еще больше будет потеряно сейчас, если мы потерпим неудачу. — Гелиантус выглядела серьезной, мрачной, и веселый блеск в ее глазах исчез. — Отведи меня в Зал Воспоминаний, чтобы я могла увидеть, какие знания были оставлены.

— Хорошее место для начала. — Тарниш повертел головой и попытался вспомнить нужное направление. Заметив знакомый ориентир, он пустился рысью, стуча копытами по странным, незнакомым камням, которыми были выложены улицы. — Пойдем, нам пора, у нас много дел…