В поисках сказки
Пролог, который поведает о том, что случилось одним зимним снежным днём...
Новый год… В этих двух словах были зимные пейзажи, пух кружащихся в воздухе снежинок, огни гирлянд, затейливо улыбающийся в свою белую бороду Санта-Клаус, традиционно прокручиваемые по голубому унитазу “Ирония судьбы”, “Один дома” и рекламу с дальнобоем “Coca-cola”, мчащим сквозь ночь через снежную белоту под натёрший мозоль на ушах мотивчик “Праздник к нам приходит”. Можно было многое ещё перечислить, ибо каждый рисовал в закромах воображения собственную картину этого праздника, но во всяком случае именно таковая была у Людвига, расположившегося на барном стуле в приостановочном Подорожнике и набивая желудок парой бутербродов не сколько из-за чувства голода, сколько из-за пристрастия к вредной еде.
За окном рычали проносящиеся мимо машины, шёл снег, а внутри кафешки в динамиках висящего в углу радио верещала какая-то певичка. Шумел кондиционер, а из-за кассы доносился грузный голос не менее грузной продавщицы, разговаривающей по телефону. В такие моменты Людвигу хотелось найти тумблер звука в своей голове и переключить его, чтобы хоть на какой-то миг насладиться тишиной, а не всей это мешаниной звуков, от которых хотелось выблевать съеденный бутерброд обратно.
— Задолбало… Как же всё это задолбало, — прошипел он, раскрывая упаковку и краем ухом слушая, как очередное отродье российской эстрады заканчивает петь и прощается пожеланиями хорошего Нового года. Вернее не “Нового года”, а просто “нового года” — очередную смену чисел в календаре Людвиг отказывался считать за праздник.
— А теперь реклама!
“Кому на неё не насрать?” — вопросил Людвиг, делая глоток тёплого чая, но помимо воли прислушался к зазывающим слоганам. “Особое предложение”, “купите”, “скидки в преддверии нового года” — всё как всегда. И вот под звон бубенчиков саней Санта-Клауса началась новая реклама:
— Спешите узреть новогоднее чудо! Только в нашем флаффи-магазине, в торговом центре Деньговыжималка-молл — все шесть Элементов гармонии! Вот они, слева-направо — Сумеречная Искорка, Эплджек, Радуга Дэш, Рарити, Флаттершай и Пинки Пай! Купите всю Шестёрку по особой праздничной цене!
— Пвихадите, пакупатеви! Эвементы гавмонии вюбят вас!
Почему-то после конкретно этой рекламы и без того отвратительное настроение стало ещё хуже, так что даже некогда обожаемые бутерброды из Подорожника не смогли его скрасить. В помещении вдруг сделалось душно, так что Людвиг выбросил упаковку в мусорку вместе со стаканчиком и поспешил выйти на улицу. Никогда ещё он не вдыхал холодный зимний воздух с таким удовольствием…
…Однако спустя секунду он вернулся, забрал забытую на стуле спортивную сумку, и после уже пошёл восвояси.
Флаффи-пони, разумные говорящие питомцы, которых можно купить в любом зоомагазине по доступной или недоступной цене, ведь всё зависит от здоровья, ухоженности и масти. Покупатели буквально выворачивали кошельки наизнанку почти десять лет назад, когда они только поступили в продажу. Многим захотелось приобрести в своё распоряжение столь необычную животинку, не только маленьким девочкам, на которых явно были рассчитаны и флаффи, и мультсериал My little pony, что должен был их рекламировать, хотя какая к чёрту может быть реклама у одарённой рассудком пони, которую можно купить в свою безраздельную собственность за какие-нибудь две тысячи рублей? С такой же логикой можно было снять фильм “Назад в будущем” только для того, чтобы разрекламировать настоящую машину времени, продающуюся в каждом автосалоне по цене разваливающегося советского жигуля.
Как бы-то ни было, флаффи пони ожидаемо взорвали рынок и озолотили своих создателей из HasBio, особого отделения компании HasBro. Флаффи резко подняли популярность мультсериала, всколыхнули мир, но как улегается пыль после ядерного взрыва, так же утих всеобщий восторг, под эхо которого флаффи вошли в обыденность как второй разумный вид на планете, созданный с такой же целью, с какой и любая мягкая игрушка на прилавке магазина для детей, что очень многое говорило об этом мире и о том, кто его населяет.
“Созданные для того, чтобы приносить бабки и быть живой собственностью. Люди такие люди”, — мрачно думал Людвиг, идя по заснеженному тротуару и смотря на мимокрокодилящих прохожих сквозь стёкла чёрных очков, которые он неизменно надевал при выходе в свет. Глядя на их хмурые лица сложно было не поддаться впечатлению, что новый год — событие исключительно траурное и радоваться в его преддверии исключительное кощунство. Лишь какая-то парочка влюблённых недоростков, прошедшая мимо Людвига, позволяла себе слащаво улыбаться и регулярно обмениваться слюнями, при этом держась за ладошки. Людвиг мысленно пожелал, чтобы их милованиям положил наехавший на них трамвай, и сворачивая за угол в тихий окружённый хрущёвками двор, он надеялся, что его пожелания сбудется.
— Чивавек, дашь фкусняшки?
Клокотавшее в груди Людвига раздражение сиюсекундно развеялось, стоило только внезапно раздавшемуся писклявому голосу достигнуть его ушей. Мысли о людях и о павшей жертвами половых гормонов парочки вылетели из головы, уступив место лишь флаффи-пони, смотрящей на Людвига из продуха подвала.
Кобылка-земнофлаффи. Когда у неё была идеально белая пышная шерсть, наверняка, но сейчас, под налётом грязи, она стала серой и слиплась в жирные лоскуты. Некогда голубые грива с хвостом теперь свисали тёмно-синими водоросли. Единственное, что не требовало во всём внешнем виде флаффи воздействия шампуня и прикосновения расчёски, так это ясные зелёные глаза, смотревшие на Людвига со светлой надеждой и доверием.
— Нямки-нямки! Дашь? — пропищала флаффи, нервно виляя хвостом.
— А что ты дашь взамен? — хитро поинтересовался Людвиг, поудобнее перехватывая на плече спортивную сумку.
— Абнимашки! Снезинка даст абнимашки! — мордашка пони расцвела в улыбке, явно предчувствуя весьма удачное заключение сделки, так что Людвиг смог по достоинству оценить весьма округлые для голодающей пони щёки.
Кобылка вообще имела комплекцию весьма неплохую для голодающей бездомной флаффи, о чём свидетельствовали округлые бока и круп.
— А что-нибудь кроме этого?
— А квоме абнимашек есть квуглики!
— Круглики?
— Да, такие ховодные, твёвдые и с цифевками! Снезинка знает, вюди вюбят квугвики! Но абнимашки лучше квугвиков. Выбивай абнимашки, чевавек! Снезинка мягкая и пушистая! Снезинка согвеет чивавека! — принялась энергично заверять флаффи, чуть ли не подпрыгивая на месте от переизбытка чувств.
— Мне и так тепло, да и своих кругликов у меня хватает, так что тебе нечего мне предложить, Снежинка.
Флаффи расслышала в словах Людвига явный намёк на то, что не видать ей ни еды, ни обнимашек и от былой радости не осталось и следа. Блеск в больших миндалевидных глаз померк, а растянувшиеся в улыбке губы сжались в одну тонкую линию.
— Чивавек, пвоста дай вкусняшки. Визде бевая бяка и найти их свозна. Под домикам ховодно, но где бевая бяка — ховоднее. Зивотик бовит, кушать хочеца, а есви Снезинка не будет кушать, то Снезинка заснёт навсигда. Памаги Снезинке не заснуть навсигда.
Мохнатые брови флаффи (вернее, та область головы, где они должны были находиться) нахмурились, придавая своим большим глазами уже не заискивающий, а просящий вид, какой часто принимают те, для кого единственный способ дожить до завтра — добиться милости от других. И почему интересно люди, просящие милостыню возле городского вокзала, возле церквей и в переходах не вызывали такого сердечного отклика у Людвига, как неказистая говорящая лошадка? Молодой человек непременно нашёл бы ответ на этот вопрос, будь он дома, в тепле и наедине с собой, но сейчас… Сейчас рядом была маленькая флаффи, к которой Людвиг не остаться равнодушным, так что размышления подождут.
— Для голодающей флаффи ты выглядишь вполне… упитано.
— У… Питана? — Снежинка озадаченно наклонила голову. — Снизинка не бывава у Питана.
Людвиг закатил глаза, позабыв, что лексикон флаффи едва ли превышает сотню слов, и что незнакомые им приходится разжёвывать, и не факт, что приложенные к этому старания окупят себя — если значение слова оказывалось слишком сложным, то флаффи начинали задавать ещё больше вопросов.
— Пухлый животик есть?
— Есть, — ответила Снежинка, потрогав копытцами своё пузико и немало удивившись его наличию.
— А бока?
— Бачки тозе есть.
— Ну и вот. Это значит, что ты не голодаешь. Что ты ешь?
— Нями мяу-монства. Нями мяу-монству дают бабушки, но мяу-монствыкушают двугих фваффи, так что Снезинка кушает нями мяу-монства.
— Одна кушаешь, или с тобой ещё кто-то есть?
— Бубвик, — на мордашку кобылку вновь вернулась улыбка, но на сей раз робкая и тёплая. — Бватик-Бубвик. Ещё есть мавыс.
— Он твой?
— Неа, это мавыс Петевьки. Её поймал злой мяу-монств и сделал так, што она уснува навсегда, — ушки кобылки поджались, а на мордашку лёгло скорбное выражение. — Пачти весь табунчик заснул навсегда, оставись товько Снезинка, Бубвик и мавыс. Но пока Снезинка, Бубвик и мавыс не заснули, табунчик всегда зить.
Людвиг невольно подивился. Пусть флаффи и были разумны, их интеллект едва ли превышал ум трёхлетнего ребёнка, так что иной раз такие неуверенные всполохи разумения заставляли удивиться. И это было даже забавно. Какой-то вундеркинд, выучивший китайский в шесть годиков, удостоился от Людвига комплимента в духе “ну и хер с ним”, но вот следовавшая какой-то зачаточной философии флаффи, да при этом осознававшая её, была близка к тому, чтобы Людвиг назвал её гением. Не хватало только того, чтобы она умела считать до десяти и знала алфавит.
— Ладно, заказывай. Всмысле, чего бы ты хотела поесть?
СКЕТТИ! По всем законам жизни флаффи должна была воскликнуть Снежинка, но вместо этого она, зажмурилась и затянула ноту молчания на несколько секунд, представляя себе то, что хотела бы отведать в холодный зимний день.
— Тёпвенького. Снезинка хочет тёпвенького, чтобы ням — и тёпво быво в зивотике.
Пусть пожелание кобылки и было весьма размытым, вопрос чем конкретно её кормить перед Людвигом не стоял. Всё-таки вопреки слову природы, говорящие лошадки были всеядными. Так что было решено раскошелиться на парочку бутербродов и мешок гречки всё в том же Подорожнике.
— Йей! — обрадовалась Снежинка, прижимая к себе копытцем упаковку с едой. — Ховосая вкусняска — тёпвая вкусняска, — оценила флаффи и сбросила кушанья в подвальную тьму. — Спасиба, чивавек. Падайди бвизе, Снезинка абнимет!
Обнимашки — единственный жест, которым флаффи выражали благодарность, привязанность и другие чувства, так что было бы невежливо отказывать Снежинке в этом. Даже при том факте, что она была жутко грязной.
— Ну на, обнимай, — сказал Людвиг, протягивая к флаффи руку под таким углом, чтобы она обняла только запястье, скрытое под толстым болоневым рукавом куртки.
Едва только конечность оказалась в зоне досягаемости, как стоящая на подвальном продухе флаффи встала на дыбы, обхватила руку коротенькими передними ножками и прижала к пухленькому тельцу. Людвиг воспользовался этим, чтобы оценить размеры Снежинки и прийти к выводу, что та ещё даже не пережила свой первый день рождения, иначе бы она уже была размером, по меньшей мере, с померанского шпица.
Оценивая габариты флаффи, Людвиг не мог не заметить, как флаффи улыбалась и с какой силой льнула к нему, стремясь передать все те чувства, которые испытывала и не могла выразить словами, и в голову закралась мысль, что может не стоит оставлять малышку просто так.
— Тебе так и хочется дальше жить в подвале? Может, я отнесу тебя и других флаффи в приют. Там тепло, ни то что в подвале, а ещё кормят каждый день.
Людвиг думал, что флаффи хотя бы заинтересуется его словами, но она внезапно посмотрела на него с выражением застывшего в глазах страха. На какой-то миг Снежинка замерла, будто не зная, что делать, но затем резко отпрянула от человека, точно обжёгшись о рукав куртки.
— Не-не-не, Снезинке низя! Низя ухадить с чивавеками! Низя табунчику хадить с чивавеками! — запричитала флаффи, заходя обратно в подвальный продух и начиная спускаться по деревянной перекладине, которая была вместе лестницы. — Низя хадить с чивавеками, низя ухадить от табунчика, низя…
Тоненький голосок флаффи становился всё тише и тише, пока окончательно не замолк в застенках подвала вместе с блеском полных ужаса глаз, погасшим в темноте. Задумчиво поглядев в полумрак продуха, Людвиг решил оставить после себя ещё один подарок. Бездомным флаффи, жизнь которых может резко перемениться в один день, он ещё может пригодиться, тем более в самый разгар зимы.
Сердечко колотилось в груди так быстро, словно с него снялся ограничитель на десяток ударов в секунду. Кровь вскипела и под пушистым мехом сделалось так жарко, что Снежинке захотелось выскочить из собственной шкурки и выбежать на улицу, чтобы охладиться. Но ведь там был человек, который хотел забрать их всех куда-то…
Низя давевять сивавекам! Сивавеки говавят ховосее, а девают — пвохое!
— Но этат сивавек дал Снезинке нями… Мозет он ховосый? — задалась вопросом кобылка и, превозмогая страх, поднялась обратно к продуху, желая посмотреть на сегодняшнего спасителя, но единственным зрелищем, ждавшим её снаружи, была стена сплошного снегопада да оставленные на выстланным им белом покрывале следы, напоминавшие о присутствии безымянного благодетеля. А ещё бережно сложенный шарфик, лежащий на внутренней стороне продуха.
Снежинка выглянула наружу, надеясь увидеть человека выглядывающим из-за укромного угла и наблюдающего за ней, но… никого. Только вспаханные ногами соседской детворы сугробы, забитый до отказа мусорный бак да сидящая на лавке пара полужирных старух.
Уйти куда-то с этим человеком было страшно, но не увидеть его рядом внезапно оказалось не менее пугающе. Стоило только Снежинке спрыгнуть с продуха, как она окажется один на один с холодными каменными джунглями. Она знала его законы, знала что ждёт её на улицах, давший вкусняшки человек мог бы защитить его, а она — подарить ему самые любящие и нежные обнимашки, на которые двуногие были так скупы друг к другу.
— Мозет он пвидёт есё… — прошептала Снежинка, подходя к шарфу и беря в передние копытца. — Мягенький, — с улыбкой сказала кобылка и спустилась обратно в подвал, где принялась собирать разбросанную по полу еду.
Неся на спине внезапный подарок и держа во рту две упаковки с бутербродами и мешок с гречкой, Снежинка кое-как передвигалась по подвалу или поддомику, как она его ещё называла. Пыльному, душному, тут и там заваленному хламом, но тёплому и, что самое главное, без пипипи-монстров и мяу-монстров. Хотя даже если их и не было, стоило быть готовыми к их приходу, однако пока что этот поддомик принадлежал её брату, Бублику.
Это был единорожик с шерстью такого ржавого оттенка, какой обретают листья в те дни, когда большинство из них устилают собой землю, и с тёмно-коричневой гривой. Такой окрас всегда ему помогал прятаться от глаз больших монстров, которые ловили флаффи, и до того, как выпал снег, это не единожды спасало ему жизнь. Вот и сейчас Снежинка его едва заметила, но не из-за его масти, а из-за того, что Бублик лежал лежал в теньке, под трубой, где было теплее всего.
В его крепких объятиях виднелся золотистый пушок, льнущий к нему в поисках тепла и защиты. Это был пегасёнок, совсем ещё малыш. Всё, что он мог, так это пищать, прося молочка. Впрочем, к тому дню, когда снег уйдёт и из под него покажется травка, он уже научиться говорить, ходить, бегать и помогать добывать нями.
— Бубвик. Бватик. Пвасыпайся, нями-нями-нями.
Едва услыхав тонкий голосок сестры, единорожик распахнул блеклые чёрные глаза, в которых несмотря на то, что его внезапно разбудили, не было ни намёка на усталость.
— Нями? Снезинка ходива искать нями? — серьёзно спросил Бублик и спящий в его объятиях жеребёнок беспокойно запищал.
— Неть, Снезинка пвосива сивавека дать нями и сивавек дал, — призналась кобылка, начиная цвести в довольной улыбке, предвкушая ту радость, которой засветится Публик при виде еды. Однако тот вдруг нахмурился, нахохлился и недовольно вякнул:
— Гвупенькая Снезинка! Сивавек — это самый ствасный монств. Он мог надавать Снезинке бобосек иви сдевать так, штобы Снезинка заснува навсигда!
Голос у Бублика был низкий, писклявый и совсем не грозный, как и у большинства флаффи, но его звучание вынудило Снежинку виновато поджать ушки и сжаться в маленький пушистый комочек. Не остался равнодушным и маленький жеребёнок в копытцах жеребца, принявшийся беспокойно пищать.
— Низя давевять моснтвам! Одувансик довевився им и они заставиви его заснуть навсигда! — наморщенный в недовольстве лоб Бублика разгладился и его лицо приняло скорбное выражение. — Все фваффи, котовые довевяви монствам заснуви навсегда. У табунчика есть товько табунчик.
— Снезинке помог не монств, а сивавек. Добвый сивавек. Он дал нями, — кобылка кивнула в сторону упаковок с бутербродами и мешка с гречкой. — А есё мягенькое и тёпвенькое, — Снежинка набралась смелости зашевелиться и, под недовольным взором брата, подошла к шарфику и прижала его к себе. — Сведи монствов есть сивавеки.
— Монствав свиском многа, а сивавеков свиском маво! — в опровержение заявил Бублик, придерживая пищащего пегасёнка передними копытцами и баюкая его. — Не девай так бовьсе, Снезинка. Бублик не хосет остаться с мавысом адин, Бубвик не хосет потевять Снезинку, — признался единорожик и по его мохнатой щеке скатилась горькая слезинка, которая заставила в груди кобылки что-то совестливо дрогнуть.
Снежинка хотела, что брат приободрился, а не грустил, вспоминая всех тех флаффи, которые уснули вечным сном и теперь лежали где-то там, под снежным покрывалом. Кобылка была уверена, что хоть они никогда не проснутся, они теперь всегда будут видеть чудесные сны, в которых все они и другие добрые флаффи будут вместе играть на вечнозелёных лугах и кушать самые разные лакомые нями, среди которых самыми вкуснейшими будут скетти. Снежинка не переставала говорить Бублику об этом, чтобы он не грустил, но он всегда оставался глух к её словам. И даже сейчас, когда она не сказала ни одного слова о заснувших навсегда, Бублик сам заговорил о них и загрустил и теперь никакие нями не заставят его забыть о печали. Есть лишь одно средство, к которому все флаффи прибегают в тяжёлую минуту… Обнимашки.
Едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, Снежинка подбежала к брату и обняла его, но не сильно, чтобы не доставлять неудобств попискивающему пегасёнку.
— Не пваси монствав давать нями. Монствы гадкие, гововят ховосое, девают пвохое.
— Снезинка обесяет, што не будет пвасить монствав давать нями.
— Ховосё. Бубвик вевит Снезинке, — улыбнулся жеребчик, обнадёженный словами сестры.
Забившись в уголок, обложившись ещё тёплыми бутербродами и укрывшись шарфом, флаффи начали кушать гречку. В подвале и так было тепло, а с едой, которую Бублик додумался использовать как пару грелок, стало ещё теплее. Не зря именно он в их маленьком табунчике провозгласил себя умным другом! Благодаря ему они выживали без больших флаффи с тех самых пор, когда впервые пошёл снег. Благодаря ему им всем удалось пристроиться в поддомике, где тепло и сухо, но и который может навсегда запереть их в своих стенах, если они и дальше будут сидеть в нём.
Именно Бублик додумался принести с ближайшей мусорки деревянную перекладину, которую он сразу же назвал Мостиком в поддомик. Те флаффи, что помогли ему её поставить, уже встретили свой вечный сон, каждый по-своему, и Бублик боялся, что рано или поздно это случится и с ним, и со Снежинкой, и с безымянным малышом, если он останутся в поддомике, ведь вход и выход из него зависели исключительно от Мостика, который они вдвоём не смогут поднять, если он упадёт. Они и так уже который день не выбирались на улицы в поисках нями, доедая то, что удалось припасти с последней вылазки, когда табунчик был больше. Однако теперь, когда добрый человек дал покушать, они пару дней немного погреться в поддомике. А если он придёт позже и даст нями ещё раз, то они смогут провести в столь укромном месте ещё какое-то время. А если он поможет вновь, то ещё дольше и может быть так даже до того времени, пока снег не сойдёт и не станет тепло.
Этот добрый человек ещё говорил про то, что отнесёт их в какой-то… приют. Туда где всегда тепло, где не флаффи ходят за нями, а нями сами приходят флаффи. На ведь всего лишь выдумка. И Бублик, и другие флаффи говорили, что таких мест не существует и они могут лишь сниться в самых наивных снах. Значит ли это, что тот человек врал и что он — один из монстров, которые только притворяются людьми? Но стал бы монстр давать нями?
Эти вопросы не давали Снежинке покоя, пока она лежала под шарфиком, обнимаясь с братом и согревая пегасёнка. И сложно было над ними не размышлять, ведь ни на один из них Бублик не дал ответа. А может его спросить? Он ведь умный! Но это так страшно… Страшно потому, что Бублик — умный, и может оказаться прав.
Был ли Людвиг озадачен такой внезапной сменой поведения? Ни капли. Зная каких усилий флаффи даётся выживание в бетонных джунглях, удивительно, что некоторые из них до сих пор питали к людям хоть какое-то доверие, и если Снежинка научилась хоть в чём-то замечать хотя бы тень подвоха (пусть даже и не существующего), тем же лучше для неё. Хотя недоверие к людям не мешало флаффи попрошайничать — иногда необходимость дожить завтра вынуждала поступаться принципами. Чего не скажешь про домашних флаффи, которые не мыслили своей жизни без человеческой заботы. И в обитель таких флаффи, которых могла постигнуть такая участь, Людвиг как раз и направлялся.
Если чем торговый центр и порадовал Людвига, так это небольшим количеством покупателей, которым неоткуда было взяться в самый разгар буднего дня. Гирлянды, мишура, висящие на стенах бумажные снежинки, стоящие тут и там ёлки, под которыми лежали бутафорские коробки с подарками, оставили его равнодушным.
Наслаждаясь малолюдностью и услужливо поднимающими его вверх эскалаторами, он добрался до флаффи-магазина, на подходе к которому разыгрывалась весьма эмоциональная сцена.
— НО Я ХАЧУ ЭЛЕМЕНТЫ ГАРМОНИИ, МАААМАААА! НУ КУПИ! ААА! — с воём раненного тиранозавра не то требовала, не то канючила раскрасневшаяся от слёз маленькая девочка, которую виновная в её страданиях мать за руку вытаскивала из магазина. Человеческая личинка брыкалась и вырывалась, но в конце концов просто перестала держать себя на ногах, так что родительнице пришлось волочить её за собой по полу.
“Чёртовы люди вместо того, чтобы держать Элементы гармонии в своих собственных сердцах, предпочли продавать их в магазинах. Неудивительно, что мир оказался в жопе”, — мрачным взглядом проводил Людвиг сокрушающуюся заготовку под человека и её создательницу, пока те не скрылись за ближайшим поворотом. Он рассчитывал, что поход по магазину поможет избавиться от неприятных впечатлений, но увидев стоящих перед пластмассовыми боксами с флаффи взрослых особей человека с их потомством понял, что ошибся.
— Доченька, может вот этого флаффи возьмём. Расцветка вроде ничё так.
— Да ну, он же мальчик. А я хочу девочку.
— Сына, тебе точно нужен этот флаффи? Может лучше тебе игру какую новую на компьютер купим? — жалостливо пыталась найти компромисс какая-то мамаша, точно разговаривала с деспотичным царьком, который велит казнить за неисполнение своих прихотей.
— Да я эти игры уже давно пирачу, а вот флаффи у меня нету. У них только цвета какие-то девчачьи и аликорнов нету.
Взрослые смотрели на томящихся в коробках флаффи так, как привыкли смотреть на ценники в продуктовых магазинах — придирчиво, рассчётливо и выборочно, а дети — жадно, будто уже записали их в свою единоличную собственность. Товар же, который они так выбирали, глядел и реагировал на них совсем иначе.
— Пивет! Нёвая мамувя? Фваффи хосет абнять мамувю!
— Вуськи-вуськи-вуськи! Фваффи хосет на вуськи!
С той стороны, из боксов на прилавках, всё выглядело совсем иначе. В них флаффи самых разных мастей и расцветок прижимали мордочки к пластику, с любопытством и светлой надеждой глядя на оценивающих их гуманоидов. Сделай это, потребитель, раскошелься на пять или сколько-то-там тысяч и в твоей единоличной собственности будет разумная животинка, готовая 24/7 обниматься с тобой и любить, как своего родителя. А в случае чего — она будет не первой, кто разделит участь Снежинки и других флаффи.
И сколько бы внимания не привлекали эти пони, главным достоинством магазина были Элементы гармонии, беспечное играющие в манеже, над которым качалась вывеска “Специальное предложение! Шесть Элементов гармонии по новогодней цене трёх! Всего за 45000 рублей!”. И пусть такое число отпугивало потенциальных покупателей, никто не запрещал им разглядывать живые мини-подделки героиней из мультфильма.
— Пивет! Угастите Эпвдзек ябвоськом! Эпвдзек вюбит ябвоськи! — пищала пушистенькая флаффи, внешностью походивша на небезызвестную пони-фермершу, воплощавшую элемент верности!
— Пазя… пазявуста не сумите, Фваттевсай ствасна… — жалобно пищала кобылка с жёлтой шёрсткой и фиолетовой гривой, забившись в уголок и смотря на людей из-за мягкой игрушки в виде белого кролика.
Слюнявые рожи тычащих пальцами детей, выглядывающих по ту сторону манежа, надо полагать былр достаточно жутким зрелищем, достойным воплощения в одной из серий весьма попсового японского мультика “Атака титанов”. Людвиг мог только посочувствовать маленькой флаффи, которой не повезло наблюдать эту картину вот уже который день.
— О! Сматвите скока двузей! Хатите паигвать? — с улыбкой спросила Пинки Пай, с наивной беспечностью оглядывая человеческий выводок и пытаясь угадать, с кем же из них ей предстоит предаваться веселью.
— Вевнись, мясик-двуг! Вадуга абнимет мясика-двуга! — угрожала пегаска с голубой шёрсткой и волосами радужной окраски, гоняясь за мячиком с такой скоростью, которая пусть и была далека от той, которой владела героиня из мульт-сериала, но вполне была достойна маленькой флаффи-пегаски.
— Букавки, букавки-кавтинки… — бубнила под нос Искорка, перелистывая страницы детского букваря с таким задумчивым видом, с каким можно было постигать только тригонометрическую науку.
— Вадуга, ты наступива Вавити на хвостик! Ещё ваз сдеваес эта и Вавити тебя отбобоськает! — недовольно надула щёки неказистая маленькая копия той пони, которая в мультфильме выполняла роль педантичной модельерши и элемента щедрости.
Видеть прототипы этой пушистой шестёрки на экранах телевизоров и мониторов все уже привыкли, но вот воочию узреть их всех вместе удавалось далеко не каждому, а уж держать при себе в качестве питомцев… Ещё реже был набор из принцесс-аликорнов, которым обладали избранные единицы. Неудивительно, что элементы привлекли в флаффи-магазин желающих поглазеть на них, из которых кто-нибудь может да перетечь в покупательский стан.
Однако Людвиг, в отличии от большинства, пришёл не для того, чтобы любоваться шестёркой элементов или выбрать себе питомца. Куда больше его интересовало то, что было необходимо каждому обладателю флаффи — корм.
На стеллажах стояли упаковки, а ещё лакомства, среди которых были кручёная пастила разных вкусов, и хотя всё необходимое было уже в руках, оставалось только расплатиться на кассе, но эта чёртова гадкая привычка ходить вдоль полок и смотреть на то, что всё равно не купишь… Хочется же удовлетворить покупательский интерес! Зимние комбинезончики, шапочки, шарфики и прочее…
— Хорошо, давай возьмём в этого.
— Йей! Новая мамувя! У бватика и сествёнки новая мамувя!
— Ма-а-а-ам, может тогда двоих возьмём, если они родные?
— Нет, возьмём только одного и всё.
— Неть! Вазьмите вместе с сествёнкай! Фваффи будет ховосым фваффи!
— Бвати-и-и-ик! Не-е-еть!
И исследование ассортимента флаффи-магазина было бы много более приятным, если бы не эти рыдания. Краешком глаза Людвиг всё-таки поглядывал в сторону боксов с флаффи, так что он во всей эмоциональной красе успел узреть разлуку пони со своими родичами. И когда одна часть флаффи обрела новых хозяев, а другая вовсю заходилась слезами, люди разошлись, отпуганные истерикой пушистиков. И среди рыдающих пони особенно выделялся жеребчик-земнофлаффи, волосы которого были землянистого цвета, а растрёпанная неряшливая шерсть — оттенка старого мха в преддверии осени.
— Пивет! Вазьмите фваффи! Фваффи будет ховосым фваффи! — ласково просил первое время, с улыбкой и надеждой в больших карих глазах смотря на возвышающихся перед ним людей.
И зачастую они отвечали им тем, что обращали внимание на тех флаффи, которых природа наделила куда более необычными мастями.
— Позавуста, вазьмите фваффи! Фваффи будет вюбить вюдей! — не унывая продолжал тот и когда соседей по боксу стало меньше, кто-то из покупателей наконец-то удостоил его своим вниманием.
— Фу, какая противная расцветка.
— Окрас какой-то не очень, мне тот больше нравится.
— Либо берём такого, либо никакого. Этот как раз со скидкой.
— Тогда мне вообще никакого флаффи не надо! Не хочу с таким уродским цветом.
— Па… Пазавуста, вазьмите фваффи, — чуть дрогнувшим голосом продолжал малыш, смотря как другие флаффи находят своих хозяев. — Фваффи будет ква… квасивым…
И чем больше пони находили новых владельцев, чем быстрее калейдоскоп из человеческих лиц сменялся перед боксом, тем жгучее становились выступающие слёзы. И чем меньше друзей и приятелей по играм оставалось с ним, тем сложнее было сдерживать слёзы.
— Ну вазьмите фваффи! Фваффи тозе хотет семью! Фваффи тозе хотет вюдей!
— Может возьмём, а мам? Мне его жалко.
— Да он истеричный какой-то. Ты будешь терпеть его вопли? Я нет.
— ПАЗАВУСТА! Фваффи узе давно сидит в ковобоське! Фваффи будет хавосым, не истевисьным! Фваффи будет вюбит вюдей! Фваффи будет абнимать вюдей, а не вапить!
Флаффи были созданы, чтобы дарить любовь людям просто так, потому что такова была суть их существования (если не учитывать заработок на них же), и предполагалось, что владельцы будут отвечать им взаимностью, но… Родившиеся не с той мастью флаффи этого явно были недостойны. В конце концов, люди друга-то запросто так не любят, с чего бы оказывать такую милость каким-то флаффи?
Набрав всё необходимое, Людвиг уже был готов отправиться на кассу, но заходящиеся слезами флаффи и в частности жеребчик с цветом шерсти старого мха заставили его остановиться, поглядеть на них какое-то время и, что-то прикинув, двинуться в их сторону.
Он думал, что когда-нибудь наступит тот день, в который добрые люди заберут его из коробочки вместе с его братьями, сёстрами и друзьями к себе домой, где кормили бы их и дали имена. Получить имя от человека — самый настоящий праздник для флаффи! А он бы играл с ними и обнимал, делал бы всё, чтобы показать, как искренне он их любит. А что ещё может сделать маленький флаффи для своих человеческих хозяев? Или мамуль и папуль, как они их ещё называли. Однако всё оказалось иначе.
Сидя перед невидимой стеночкой, он думал, что люди услышат трепет его восхищённого сердечка и возьмут его к себе. А заодно и всех остальных флаффи, с которыми он делил коробочку. Не он же один хотел обрести человеческую семью! Однако нарисованная в голове наивная картина будущего, выведенная красками светлых надежд, начала выцветать, когда люди начали забирать флаффи по одному, выбирая “красивых” и тех, “которые нравятся больше”. И он был рад за своих друзей, братьев и сестёр, всё-таки у них будут любящие мамули и папули! Но при всём этом всё равно было грустно с ними расставаться…
Видя, как пони находят своих хозяев, он думал, что вскоре настанет и его час, но чем чаще он слышал в свою сторону “некрасивый” и “такой мне не нравится”. Тем слабее становился огонёк надежды в его сердце. Сначала он не знал, что значит “некрасивый”, но потом начал понимать, что это явно что-то нехорошее, иначе бы его уже взяли, но он так любил людей, так надеялся обнять хоть одного из них… И если для того, чтобы люди сами полюбили и взяли его нужно было стать красивым, то он непременно сделал бы это. Знать бы ещё как… Другие флаффи тоже этого не знали, так что оставалось надеяться на то, что об этом расскажут люди. Они ведь такие умные!
Но люди об этом не говорили и только забирали по флаффи из коробочки, безвозвратно унося с собой. И так продолжалось изо дня в день. Пони в коробочке становилось всё меньше и меньше, и только сонм растворившихся на задворках памяти человеческих лиц множился вместе с обидой и отчаянием, зреющими в сердце. Радоваться за других флаффи уже не было сил.
Наступил очередной день в коробочке. Большинство флаффи нашли свои семьи, а ему достались лишь пренебрежение и горькие слёзы, ручьями стекающими по мохнатым щёкам. Как и вчера, и позавчера, и в другие канувшие в прошлое дни люди разошлись, а он всё ещё томился в коробке, терпел жгущие веки слёзы и застилающее глаза мутное марево. За оным он не заметил подошедшую к коробочке человеческую фигуру, но даже разглядев её, никак не отреагировал, даже не поднял взгляд, чтобы рассмотреть лицо. Зачем ему это, когда его всё равно никто не возьмёт?
— Не плачь, флаффи. Ты только делаешь себе хуже, — сказала фигура, — и не делай вид, что не слышишь меня.
— Сива… Сивавек гововит эта фваффи? — спросил малыш дрогнувшим голосом, указывая на себя копытцем.
— Да, я говорю это тебе. Хотя это касается и всех остальных, ну да ладно… Люди не хотят тебя покупать, да?
Флаффи словно пронзило молнией. Впервые с ним заговорил человек! На какой-то миг в охрипшем горле пересохло, но он, шмыгнув сопливым носом и взяв себя в копытца, сказал:
— Дя. Гововят неквасивый, а фваффи мозет быть квасивым, но не знает как… Фваффи не нвавица вюдям.
— Забудь, эти люди ничего не понимают в красоте. Любой флаффи, который умеет хорошо себя вести, уже красивый.
— А… Фваффи… А фваффи ховосо сибя ведёт?
— Пока нет, но если вытрешь слёзы и улыбнёшься, то да, будешь хорошим…
Вытереть слёзки и улыбнуться… Неужели только это было и нужно сделать? А как тогда быть, если плакать совсем не хочется? Но человеку виднее, ведь на то он и человек, так что флаффи утёр слёзы копытцам и, подняв взгляд, озарился тусклой и полной надежды улыбкой.
— Фваффи тепевь квасивый?
— Очень красивый.
Непроизвольно, но малыш улыбнулся ещё шире, а в саднящей от обиды груди разлилось приятное тёплое чувство.
— Хочешь, чтобы тебя забрали отсюда.
— ХАЧУ! ХАЧУ СИВАВЕКА!
— Тихо-тихо, не кричи, — поморщился человек, а остальные флаффи, привлечённые громким вскриком, успокоились и принялись обеспокоенно вопрошать:
— Што такое?
— Бобоськают!
— Неть!
— Не обизайте фваффи! Фваффи ховосые фваффи!
— Успокойтесь! — человек прихлопнул в ладоши и флаффи послушно замолчали, обращая на говорящего всё своё внимание. — Никто вас бобоськать не будет, просто я собираюсь взять себе только одного флаффи, вот этого вот. А вам всем придётся подождать других людей, которые вас купят. Будет же некрасиво, если все флаффи достанутся мне, а другим людям — нет, верно? Они же будут грустить, да?
— Дя, вевно, — спустя минуту коллективного молчания пропищал один из пони.
— Каздому сивавеку по фваффи! — заявил другой пушистик.
— Низя гвустить. Фваффи падаздёт сваего сивавека и абнимет его! Сдевает ссяствивым!
Один лишь отчаявшийся пони цвета мха сохранял молчание, не в силах поверить, что наконец-то пришёл его черёд обрести хозяина, того, кто будет с ним обниматься, играть… Того, кто даст ему имя!
— И помните, маленькие флаффи, что бы не говорили про вас люди — флаффи хороши не цветом, а поведением. Так что ведите себя хорошо, будьте дружны и не капризничайте.
Флаффи озадаченно посмотрели сначала друг на друга, потом на человека, затем опять друг на друга и крепко обнялись.
— Фваффи будут двузны!
— Абнимаски — ховосо!
— Вюбвю двугих фваффи! Вюбвю двузей!
— И на прощание запомните стишок. Повторяйте за мной, все вместе. Мы вам скажем без прикрас…
— Мы вам сказем без пвиквас… — раздался в ответ не складный, но зато крайне единодушный шквал голосов пони.
— В флаффи важен не окрас…
— В фваффи вазен не оквас!
— Ты по масти не суди…
— Ты па масти не суди…
— На себя сначала посмотри.
— На сибя сначава пасматри!
Закончили четверостишие флаффи и засмеялись, позабавленные ни то словами, ни то тем, как они все вместе их произносили. Как бы-то ни было, но на сердце стало легче как мшистому пони, так и всем остальным, особенно пережившим разлуку с близкими.
— А Вы умеете находить общий язык с флаффи, — вдруг отметила стоящая за прилавком продавщица.
— И получается у меня это даже лучше, чем с людьми, — сказал в свою очередь человек.
Как язык может быть общим флаффи не понял, но размышлять над этим не стал, ведь случилось то, чего он ждал уже очень давно — у него теперь будет своя семья, свой человек, свой…
— Папувя, — прошептал флаффи и приник к человеку в таких крепких объятиях, на какие только был способен своими коротенькими жеребячьими ножками, — Фваффи вюбит тебя…
“Чёрт… Иногда я слишком уж сентиментален. И вот, теперь мне это выпало в копейку. Впрочем, я уже давно подумывал о том, чтобы завести второго. Вот случай и подвернулся” — думал Людвиг, идя по заснеженному двору, неся на плече уже осточертевшую спортивную сумку и держа в руке переноску, в которой сидел сжавшийся от холода маленький и пока что безымянный флаффи. Мороз был немилосерден, но осталось потерпеть всего пару минут.
Домофон на прикосновение ключа отозвался пиликаньем. Натужно заскрипели покрытые налётом инея петли тяжёлой железной двери, и впереди показался тёмный, как всегда воняющий непонятно чем, но тёплый подъезд.
— Эта домик папуви? Папувя зивёт здесь? — эхом разнёсся тонкий голосок флаффи. — Гвомка, тимно, ваняет, но тепво… Фваффи не нвавица, но есви папувя сказет понвавить, то понвавица!
— Нет, папуля не здесь живёт, — ответил Людвиг, сбивая налипший на обувь снег, — так что расслабься и подожди немного. Скоро будем дома. Познакомишься заодно кое с кем.
— Фваффи пазнакомица с Кое Кем? Ховосее имя! Эта двуг?
— А это зависит от того, как вы приживётесь, — загадочно бросил в ответ Людвиг, поднимаясь по ступеням и борясь с желанием ускорить шаг.
Хотелось поскорее оказаться в окружении стен, которые складывались почти в такой же бокс, как в флаффи-магазине, только в бетонный, и с такой же целью — защищать от безумств мира, который ждал за его стенами.
— Што такое зависит? За што висит? — зацепился за незнакомое слово пони, беспокойно поёрзав на месте, но Людвиг не ответил, лишь улыбнувшись чему-то про себя, и с этой непроизвольной улыбкой он открыл дверь квартиры.
Смрад подъезда хрущевки сменился пресной духотой, в которой густел весьма нетипичный для холостяцкой квартиры запах сдобной выпечки. Он заинтересовал сидящего в переноске флаффи. Такой необычный запах, такой вкусный, такой… манящий. Так должно быть пахнут самые лакомые нями на свете. Однако флаффи завораживал не только этот чудный аромат, но и вид квартиры, открывавшийся из-за решётчатой двери переноски. Всё выглядело совсем иначе, чем там, в магазине…
Не успел пони ни подивиться новому запаху, ни как следует рассмотреть жилище, так всем его вниманием завладел внезапно раздавшийся из недр квартиры цокот крошечных копыт.
Ушки сразу же встрепенулись и встали торчком. Это был флаффи! Определённо флаффи! Люди так не цокают.
— Папуля! Папуля вевнулся! — вдруг разнёсся по квартире высокий голосок и спустя пару секунд в прихожую ворвался его обладатель, а оказался им самый необычный пони, какого принесённому из магазина флаффи доводилось когда-либо видеть.
Он был белым, пушистым, как тот одуванчик с картинки в букваре, а волос его был красным, словно налившаяся соками спелая клубника. А ещё он был большим, как… как взрослый флаффи, только больше. Однако любопытны были не только его размеры, но и янтарные глаза, смотрящие в разные стороны. А ещё небольшие крылышки, торчащие из-за спины, и торчащий из лба короткий рожик. Мшистый флаффи знал, что есть пегасики и единорожики, но пегарожики…
— Банзай, ты бы хоть подождал, пока я дверь в подъезд закрою, — проворчал Людвиг, в то время как пегарожик подбежал к человеку и со всей силы стиснул в объятиях его ногу.
— Я скучал, — сказал пегарожик, смотря на человека снизу-вверх своими раскосыми глазами, в янтарном оттенке которого мшистый флаффи увяз, не желая от них отрываться. В них было столько любви, столько детского обожания… И настолько эти глаза завладели вниманием флаффи, что он не заметил, как взгляд пегарожика обратился на него, а когда это обнаружилось, сердечно флаффибёнка дрогнуло и он отошёл от дверцы.
— Кто это? — заинтересованно спросил Банзай, склонив голову на бок. — Неузели, эта… бватик?
— Бватик? — озадачился томящийся в переноске малыш. — У фваффи тепевь будет ставсий бватик?
— Йей! Маленький бватик в подарок! Спасибо, папуля!
— Успокойся, я купил этого флаффи потому, что захотел, чтобы он стал частью нашей семью. Он не вещь, чтобы его дарить. А теперь отойди, Банзай, дай мне разуться.
— Ховошо! — сказал пегарожик, отступив на пару шажков. — Как тебя завут, маленький флаффи?
— А…. Фваффи не знает, папувя не дал фваффи имя, — робко отозвался флаффибёнок.
— О! Тогда мы его пвидумаев! Все втвоём, все вместе! Как семья! — возвестил Банзай и, явно довольный собой, заулыбался так широко, что над поднявшимися уголками его губ выросли холмики пухлых упитанных щёк.
И эта улыбка, и эти слова — всё они отдались в груди мшистого флаффи приятным теплом, которое он не уже давно. Семья…
— Ладно, приятель, — вздохнул Людвиг, ставя переноску на пол и открывая решётчатую дверцу, — выходи. Осмотрись.
Неуверенно, едва дыша от волнения, мшистый флаффи сделал шаг вперёд через проём переноски и на негнущихся от волнения ногах ступил навстречу внимательно смотрящему на него раскосыми глазами Банзаю и присевшему на корточки позади него человеку. Навстречу своей семье. И своему новому дому.