Кантерлот на три часа

Над всей Эквестрией безоблачное небо

И тут в залу из анфилады вошла Селестия.

Одна.

Без охраны, спутников и слуг.

От неё изливалось неожиданное спокойствие. Как будто ничего и не произошло. Только взгляд выхватывал из зала то или иное лицо и упорно смотрел пронзительно и открыто. Наконец, она всем станом повернулась к нам.

Нет.

Ко мне.

— Так вы отвечаете на мою любовь к вам? – она будто глядела именно на меня. Строго высказав нам эту фразу, она повернулась к залу. – Разбредайтесь по домам. Достаточно сегодняшних «блужданий».

Она вздохнула. Последнее она сказала с печалью в голосе. Никто не ослушался её приказа. Только те, кто защищал её перед нами до конца, не шелохнулись. Она не стала возражать, видя верность, искрящуюся в их глазах. Пэр, цитировавший нам сегодня «Левиафана», поклонился и произнес:
— Ваше Величество, кажется, комиссарская власть у нас только что кончилась!
— Ваше Величество! Печать! — и Карбышев протянул ей свежевыпущенную газету, которую служка зебра разносил по парламенту всего час назад. Мы сидели, как пораженные громом. Никто и не думал уходить. Сейчас я понимаю, как глупо это было. Шансы скрыться таяли на глазах. Но тогда, казалось, всё заняло мгновения.
— Сожгите тираж. Он взят? – она устало, но доверчиво посмотрела на Карбышева.

— Так точно, Ваше Величество! – он поклонился. – Многие сразу почуяли неладное. Наглецы печатники уже взяты. А Гэллопа разыскивают по всей столице.
— Ну что там, народ-бедоносец пойман? – сипло спросил Карбышева Пожарский. Судя по его виду, похож он был на только что приговоренного к смерти, с которого сорвало сильным порывом ветра веревку с шеи, унеся палачей и толпу в придачу.

— Вон сидят. – угрюмо кивнул на нас дворянин меча. – остальных ловят представители легиона. Раз уж и стража взбунтовалась. Думаю, стражники сами не до конца понимают, в чем участвуют. – стрельнул глазами Карбышев.
— Если бы они объявили чрезвычайное положение, чтобы сохранить государство, а не чтобы его «реформировать», то вопросов бы не возникло. Армия должна быть на стороне закона, а не на стороне проходимцев.

— И всё же. Вы их спросите, что такое конституция. Я уверен, они вам не ответят.
Пожарский вопросительно покосился на Карбышева. И через мгновение догадался.
— Тогда отвечает только Депфоль. L’ancien Thersites![1].

Селестия пахла морозом. Даже издалека я чувствовал её строгое дыхание, мерное как сановитый водопад где-нибудь в нетронутой глуши. Она сама показалась мне такой же: её мех, холодный и нежный, её взгляд, лучащийся и острый, её шаг, плавный и твёрдый.

Vera incessu patuit dea![2] – тихо сорвалось бы с моих губ, если б я был роялистом. Я почувствовал себя как бедуин в рваном красном плаще, плутающий в пустыне и натыкающийся на замок чуждый, из которого выглядывают пони, белые, как заря. И тут я взглядом столкнулся с огненным смерчем Пожарского.

— Эти пони своё получат? – кивнул на нас один из оставшихся аристократов. – Гоги и магоги у нас остались на севере и на юге. А в срединном царстве им места нет!

Селестия обернулась к нам. Я всё еще врастал в кресло, как индийский йог врастает в выбранный столп. Дальше, как застывшие в разных позах на полиптихе, помню лицо Фолькантера медленно поворачивающееся ко мне и то ли говорившее что-то, то ли кричавшее. Помню, как Рафаэль бросил свой стул прямо в проход и камнем из рогатки вылетел из залы. Помню, как там, внизу залы, пространство начало наводняться стражей, как водами во время потопа.

Секунд пять – и я выбежал в анфиладу за нашей ложей. Здесь стражи еще не было. Может быть, нам давали шанс скрыться? Но тут сюда же ворвалась пони-зебра, в ужасе и трепете. Я спросил её, что случилось, и она, подняв округленные глаза на меня, трепеща всем телом поразила меня как гром:

— Капитан замковой стражи…я видела…упал…они сказали…апоплексический удар…табакеркой! – и она закрыла голову копытами. У меня по хохолку пробежала дрожь. Огромный замок, великолепный как день, в одно мгновение превратился в гроб, в котором было затхло и душно. Я выбежал на террасу балкона и отдышался. Внизу замковая стража выслушивала новые приказы от верных принцессе пони и чесала гриву. Я метнулся в другую комнату, ища выход.

Нужно было спуститься на три пролета, выйти из заднего окна и тогда попадешь прямиком туда, где сейчас только кареты и служки. Уж этим-то всё равно. Равнодушно жуют овес и в ус не дуют.

Я мигом скатился по перилам до первого этажа. Выход в коридор. И там на меня вытаращился Рафаэль. Вместо лица у него былая белая маска – огромный, свисающий крючком нос, выпуклые помидоры скул, бездонная пропасть рта, напоминавшая холм, и три борозды на лбу, столь глубокие, что я мог бы хранить там ключи как за пазухой. В иные минуты мне было бы смешно как не в себя, но сейчас задубелое личико как никогда соответствовало тому, что у меня внутри. Я не мог даже кричать. По глазам я понял, что он не знает, куда ему деться.

Я кивнул ему бежать вслед за мной, но увидел знакомого служку из зебр. Он еще не заметил меня, а только задумчиво шел от нас по коридору, выйдя из ближайшей к нам комнаты. Я хотел было кликнуть его, но тут же остановился: его лицо выражало какое-то лютое злорадство. Внутренность моя ёкнула, и я мигом, не рассуждая, юркнул в ту комнату, откуда тот вышел.

И не зря: вслед за этим из коридора навстречу вышла группа солдат. Чей-то голос назвал имя Рафаэля. По крику я понял, что белый лист вместо бывшего Рафаэля задергался, заикнулся и бросился бежать. Крик, гомон, топот, лязг железа.

Выстрел.

Я рухнул в кресло.

Мыслей не было. Я будто был в комнате из чувств, где вместо обоев было окрашенное в темные цвета осознание собственного бессилия. Тут я почувствовал, что скоро кто-нибудь войдет в эту комнату. Надо было идти. Я не вышел в коридор, а стал пробираться комнатами, благо все они представляли из себя анфиладу. Идти шагом, не срываясь на бег, было самой настоящей пыткой. Где-то опять раздался зловещий визг оружия.

У меня застучало в голове, а на виски как будто кто-то надавил большими копытами с чугунными подковами. Каждый шаг отдавал на манер тромбона и барабанов в той опере, которую я слушал за год до этого. Больной музыкант умирает на постели. И к нему приходит сама смерть – заказать по нему реквием. И он, превозмогая холод и потец, пишет, пишет, пишет больные, но такие проникновенные ноты, эти черные точки чужих молитв. И вот, финал: Confutatis maledictis, flammis acribus addictis![3] И этот confutatis я услышал в жужжании стекол и в молчании стен.

Наконец, я, кажется, дошел до другой точки замка. Войдя в одну из комнат, я только успел медленно закрыть за собой дверь, как на противоположной стороне бахнули створки, и кто-то яростно ворвался внутрь, оставляя шлейф лязгающего оружия. У меня одеревенели ноги и задрожала голова. Я вдавил голову в шею, чтобы выглядеть спокойнее и представительнее. Если и упасть, то хотя бы красиво.

Голова моя дернулась. И я встретился глазами с вошедшим.

Фолькантер!

— Ты жив?! – он чуть не закричал, но вовремя перешел на шепот. Он опустил копыто с пистолета, уже примостившегося у него на невесть откуда взявшейся кобуре. – Отлично.
Я еще минуту не мог ничего ответить. Мой рот издавал какой-то невнятный звук и заикался.

— Ну-ну, не томи. Видел остальных?

— Я-я…тот же вопрос! – я начал громко дышать.
Мы отчитались друг другу и начали составлять план действий. Хоть какой-то. Надо было спешить.

— Они нас убьют, если обнаружат здесь. Надо бежать. – я дико озирался по сторонам.
— О-о-о! – Фолькантер замотал взмокшей, как половая тряпка, головой. – Они не станут нас убивать.

— Но Рафаэль…

— Что Рафаэль? Ты видел, как он упал? – Фолькантер даже не смог сказать «умер». Он начал елозить копытом по шее. Отяжелевшее от пота жабо стало мешать. – Не-е-ет. Они нас заставят отплатить. Закроют в пустой комнате, свяжут тебя и повесят над тобой чан с водой, чтобы тебе капли падали на темя. Вот тогда ты взвоешь. Неделю таких процедур, и любой сойдет с ума. Видел таких своими глазами.

Фолькантер тряхнул головой.
Я опять начал трястись.

— Ладно, возьмем себя в копыта. – он достал какие-то бумажки из-за пазухи. – Вот паспорта. Тебе повезло, твой первый. Держи.
— О-о-откуда? – вот уж действительно Фолькантер был готов ко всему.

— От верблюда. Поедем на повозках, путешествующих между департаментами. Так никто не спросит, кто ты и что. Наверное, самое правильное решение. Выйдем в глуши на юге. Затем… — он достал еще одну кучу паспортов, спрятанную в кулек. – Отправимся в путешествие. Мы – иностранцы, заблудились. В конце концов Блаженная Империя еще не все куски, где живут пони, успела отхватить. Шанс раствориться есть.

У него лихорадило глаза, но я не мог не восхититься его жаждой жить. Другой бы раскис и опустил копыта, а он всё еще плывет, всё еще надеется. Прямо как лягушка, тонущая в сметане.

— А как отсюда сбежать?

— Так же, как и прибыли. Ты верно бежал, просто нужно пройтись в обход. По этому ломаному лабиринту. В общем, за мной беги.

И мы ринулись по анфиладе комнат, как дети, ищущие укромное местечко во время пряток. Один единственный вслух отчитывает число секунд, а другие, шебуршась и хихикая, бегут прятаться прочь. Только нам было не до смеха, и у искателя был пистолет.

Мы пробежали восемь комнат, пересекли коридор в нескольких местах пока не вышли к последнему пролету. Оставалось всего ничего. Я уже начал забываться и задумываться над судьбой остальных. Но Фолькантер отнекивался или не отвечал.

 - Где Морти? – вскричал я ему на бегу. Но он не слышал.

На ближайшем перекрестке коридоров он резко взял влево и провалился сквозь резные двери – там был выход из замка. Я не успел среагировать и потому пробежал чуть вперед пока не сообразил, что бегу не туда. Остановившись перед очередными дверями в другую часть коридора, я хотел было отдышаться, но передо мной тут же открылись двери, и впереди оказалась стража. И уже не с ритуальными копьями, а с самыми настоящими мушкетами. Они крикнули мое имя, а я хотел было развернуться и побежать назад. Молодой офицер дал команду.

Выстрел.

В глазах задвоилось, костюм разорвало в клочья, а в груди зашипело жжение.

Я упал.

[1] Старый Терзит! (староэквестрийский). – прим. редактора.

[2] В поступи истинная сказалась богиня (древнеэквестрийский). Вергилий, "Энеида", I, 405 – прим. редактора.

[3] Confutatis maledictis,

Flammis acribus addictis,

Voca me cum benedictis.

Посрамив нечестивых,

Пламени предав их адскому,

Призови меня с благословенными.

Слова из последней композиции знаменитого виртуоза. – прим. редактора.