Кантерлот на три часа

Исповедь

Я свалился в кресло, а Фолькантер зазвонил колокольчиком и объявил очередную паузу у парламента. Некоторые оставались сидеть на стульях, прикрыв глаза, некоторые выходили на террасу подышать воздухом, а Рафаэль делал то, к чему привык уже довольно давно – расхаживал, как обитатель Олимпа, медленно и степенно среди зала, и вокруг него минута за минутой крепла туча каких-то чинов.

— Les dieux etaient tombes, les trones etaient vides![1] – объявил юношам опьяненный Рафаэль. И все захлопали в копыта, субтильные ювенильные юноши, пьяные и лукавые как Рафаэль. Еще немного – и вокруг него уже сгрудилась большая группа лиц: промышленники, аристократы меча, бюрократы среднего копыта.

Они просили, заискивали, молили, и я опешил случившейся перемене: прошло всего ничего, а Рафаэль уже командовал, игриво требовал подарков от владельцев мануфактур и чуть ли не своего портрета. И все они, эти свободные пони, только что интриговавшие против Рафаэля и ни в какую не желавшие выбирать по нашему приказу, вдруг, как по команде, лили ему в уши всякую блажь. Лишь бы он «замолвил словечко», лишь бы он «выделил средства», лишь бы он «упомянул в речи».

Ну это уже слишком! Я юркнул в его кампанию, вытянул его за угол и накинулся на него в гневе:

— Ты еще не действующий президент, а уже ведешь себя как бай! Что же будет завтра с тобой, а? А что скажут аристократы шпаги? Нас же самих спустят отсюда за шиворот!

Он стушевался и опустил голову. Даже не сказал ничего. Рафаэль знал, что я всё же ходил в палестру и, несмотря на общую субтильность, смог бы ему «навалять», говоря языком его же собственных пасквилей. Он умел бояться только подлинной силы. Я же боялся того, что мы самих себя не соберем, если раскиснем в ту же минуту, как пришли к власти. В конце концов какой это образ для роялистов, ненавидевших Рафаэля с самой первой его статьи.

Наконец, подоспел тираж. Там уже всё было про республику и парламент. Напряжение начало спадать. Я ликовал. Значит и Гэллоп о нас не забыл. Только почему он задерживается? Где он вообще? Последнее несколько омрачало мое ликование.

— А где статья самого Гэллопа? – постучал по газете Морти. – Что это за объегоривание? Он, что, сам ждет нашего успеха? Сначала добейтесь, а затем и я вам, так и быть, подсоблю?
— Не горячись пока. Спросим при встрече. – я хотел пока стравить напряжение. Но всё, что говорил Морти, было вполне справедливо, и у меня внутри будто когтями заскребло.

— Уж пусть соизволит. – фыркнул Морти. – Когда там ближайший корабль с Юга?

— Едва ли он выезжал за пределы кантерлотского кольца. – я был сбит с толку.
— Нет. Это для меня. Еще пара таких выходок, и я покидаю такое сборище. – пробурчал он, а я едва удержался, чтобы не взорваться. Ладно, его можно понять. Пони впервые участвует в политических делах такого масштаба, где всё всегда идет не по плану и всё не слава солнцу. Но – капризы, капризы, капризы! Мне этого хватает и от Рафаэля.

Я вернулся на место, хотя все еще не были в сборе. Тут кто-то шепнул нам, что у Республики появились новые враги… Мы с Фолькантером, не сговариваясь, переглянулись. Он вышел, кивком подзывая меня за собой. В одной из комнат, недалеко от зала парламента, мы лихо обустроили комнату допроса, и я стал ждать, кого там на принесут.

Фолькантер ввел в комнату трясущуюся не то от гнева, не от страха экономку, сенешаля нашего дворца. Она начала плакать и требовать вернуть Селестию на трон, хотя республика только-только обрела своих представителей. От Фолькантера я узнал, что она связалась с целым ворохом пони, пытаясь сама узнать, куда делась Селестия, и готовить пони против нас, благо Депфоль всех разоружил. Судя по всему, её знакомые решили перехватить свежие газеты, потому те и поступили во дворец только сейчас. Морти уже занялся ими, а нам предстояло решить участь внезапной контрреволюционерки. Надо сказать, неожиданно было видеть её в кобылке в белом чепчике, не прекращавшей кидать в наш адрес проклятия даже сейчас.

Мы с Фолькантером посмотрели друг на друга:

— Что будем делать со сторонницей режима? – помедлил один из нас.
— Понятно, что – расстрелять! – легко ответил другой.

Шепотом мы переговорили, кто это будет делать. Решили вызвать Депфоля, чтобы его проверить.

— Выкажем честь старику. – скривил рот в усмешке Фолькантер.

Когда Депфоль услышал, он даже удивился. Он, видимо, знал экономку, и ему, видите ли, было неловко её убивать. Фолькантеру хватило только поднять брови и показать ему флажок только что принятой республики, чтобы побелевший, как кремль, командир закивал и, не разбирая пути, со стеклянным взглядом уволок экономку куда-то в другую комнату.

Раздался выстрел. Депфоль вышел, пружиня как на рессорах.

— Никакой свободы врагам свободы. – заикаясь, пропищал он под наше одобрительное кивание головами.

— Теперь-то уж мы повязаны. – тихо шепнул Фолькантер. И все разошлись по местам.

Тут я вдруг вспомнил о нашей кампании «протестантов», бродящих где-то во дворце. Не связана ли эта парочка Пожарского и Карбышева с действиями сенешаля? Это мысль заставила меня задрожать, сначала от гнева, а потом – от страха. Благо, я не собирался бросать всё на самотёк. Нет, я намеревался потребовать от Депфоля разогнать тот Festung[2], что роялисты попытались устроить где-то в комнатах королевского дворца. Теперь в том, что за сенешалем стояли они, я более не сомневался. Мысль эквивеческая, повторюсь, способна прыгать от предположения к строгому убеждению за считанные мгновения!

Я нашел Депфоля на выходе, где он продолжал расхаживать из комнаты в комнату и потеть. Выслушав приказ, он как-то еще больше взмок и кивнул. Я же, уходя, потребовал от него всего, вплоть до крайних мер: «А этого Карбышева можете хоть из брандспойтов с ледяной водой поливать! К Найтмер Мун их всех!»

Итак, все снова воссели. И как! В парламенте шли животрепещущие дискуссии. Процесс превращения в бабочку завершился. Теперь вместо разносолого multitudo[3] перед нами восседал суверенный populus[4]!

А меня бил мандраж, и мириады мыслей, как слепни, жалили мою голову. Я даже почувствовал, как заболели мочки ушей от мысли, что Депфоль сломается, а наши враги почувствуют это. На секунду мне захотелось растечься прямо по нашей ложе, но я взял себя в копыта. Да, я должен был оставаться с Депфолем, чтобы его проконтролировать. Но сейчас оставалось только ждать исхода.

Я сделал волевое усилие и заслышал, о чем спорили новорожденные парламентарии. Один из них требовал новых банкнот и незамедлительно, другие либо слабо кивали, либо отмалчивались. Революционная идея! И проще, чем делать монету, и подчеркивает перемены в жизни Империи, и намного дешевле, чем было ранее!

Но…не сошлись на цвете. Одни говорили, что монетам следует быть голубым как небо, а вторые – желтым, как пшеница. Спор доходил уже до какого-то лютого визга. А мне на ум пришла мысль, что всё это сильно напоминает один бизоний спор тупоконечников и остроконечников по поводу того, с какого конца следует разбивать вареные яйца.

Не решив вопроса, народные витии кинулись обсуждать с какой стороны теперь носить кокарду с республиканским флагом, заботливо подготовленным мной, с левой или с правой? А может вообще привязывать её не к предплечью, а к задней ноге?

Колокольчик Фолькантера положил конец этим бессмысленным спорам.

— Народные представители! Сейчас стоит сосредоточиться на установлении республиканского порядка по всей территории Империи. Оповестить все городские центры и конгломераты! – начал Фолькантер.

— Вы возьмете на себя задачи самого разного порядка. Для этого стоит сформировать комитеты, которые будут курировать вопросы хозяйствования, экономики, идейности нашего государства. – продолжил я.

Часть дворян меча определили в комитет обороны, чьи задачи на данный момент – оповестить и взять под контроль армию, лично приняв присягу у офицерского состава. Их проинструктировал Морти, и они покинули парламент.

Часть древних родов и джентри образовали административные комитеты, каждый из которых оповещал бюрократию городов и коммунальные службы. Часть представителей отправилась к ближайшему телеграфу отбивать поручения.

Специально вызванные Морти солдаты пограничных войск заранее были отконвоированы в центральный банк и телеграф, чтобы не позволить кому бы то ни было разорвать связь со столицей и отрезать Республику от финансов.

Все задачи, казалось, были решены. Оставалось только дождаться плодов.

— Позвольте! – Рафаэль с серьезным видом подошел к Фолькантеру и отвел его в сторону. – Я не понимаю, какое место теперь занимаю в нашей компании. Не более часа назад господин Лоре высказал мне, что я «еще не президент», цитирую. Как это понимать? И буду ли я формально представлять Республику с первого дня, как и было обещано? И, так же, в чем это будет выражаться?

— Право, я…- опешил Фолькантер, чьи мысли витали в совсем других высотах. – Вы имеете в виду…

— Думаю, Рафаэль не может простить мне, что я осадил его желание воспользоваться милостями положения. – я решил вмешаться и жестко осадить нашего литератора.

— Мне кажется, что вы завидуете моей популярности, только и всего! – осклабился Рафаэль. – Я думаю, вам самому не мешало бы прислушаться к моим газетным вырезкам о вашей работе. Или это сделают наши депутаты. Уж я-то доведу смысл этих статей до их сведения.

— Вы очень любезны, но я, как мне кажется, занимаю то место, которое мне подходит. И не претендую на ваше. Я лишь хочу, чтобы картинка не расходилась с действительностью. – мои глаза подернулись дымкой гнева, но свой язык я удерживал от злых речей.

Позже я заметил, что терпение к критике не должно терпеть критиканство. Иначе критикан воспринимает терпение за слабость и признание поражения, и тогда он выступает далее – до предела. Так, слабые правители теряли власть из-за силы обыкновенного злого языка.

— Я не помню, чтобы вашей должностью являлась слежка за мной! – Рафаэль вдруг ощетинился и зарделся. – Впредь попрошу следовать духу принятой вами же конституции! В конце концов я её гарант, и уж, наверное, пони знают, что кому как не гаранту защищать их от несправедливостей сильных мира сего!

— Этим мы возвращаемся ко временам монархии, господин Рафаэль. – я сдержанно отвечал нарастающему яду в словах этого юноши.

— Теперь-то вы обращаетесь ко мне с должным почтением! – победно заиграли злые огоньки в его глазах. – Где же всё это было раньше? Или вас, как, впрочем, все о вас говорят, волнуют только значки и лацканы, по которым вы определяете положение пони в обществе! И как только я получил соответствующий значок, вы тут же разглядели во мне разумное существо! Удивительно!

— Меня больше удивляет, что вы сдали остров из-за каких-то монет! – беспардонно хмыкнул Морти, заслышав наш спор.

— Это важно для промыш…- начал было Фолькантер, но тут Рафаэль набросился на Морти:

— Каких-то денег! Это огромные суммы в казну!

— Ради сумм мы отдаем важный для обороны остров позволяющий давить на королевство жуков?! — выдержал удар Морти и ответствовал своим ударом. — Мы имеем военное преимущество из-за этого анклава и способны проводить свою политику на севере. Мы вбиваем клин между жуками и пингвинами. И, поверьте мне, откажись мы от этого острова, рано или поздно жуки пойдут дальше. И встречать их придется уже на своей земле.

— Да когда это будет! – махнул копытом Рафаэль. – Не при нас же! Важно, как это будет выглядеть сейчас и в каком свете нас выставит.

— Политика — это не только речи, пасквили и кажимость. – поморщился Морти. – Мы думаем наперед в военной области. Потому что наперед думает наш возможный противник.

— Мы хотим, чтобы вокруг нас были только друзья. – холодно отрезал Рафаэль. – А ваше мышление и есть источник конфликта.

— Наверное, оно есть не только у меня одного. – презрительно процедил Морти.

— Я буду всячески блокировать любое ваше решение, ведущее нас к эскалации с другими державами, потому что я – президент мира. Гарант спокойствия!

Морти сощурил глаза и ничего не ответил.

Я же про себя подумал: а ведь древним родам может и не понравиться подобная мысль! И что тогда сделает Рафаэль? Понадеется, что на него будут направлены все чаяния чиновников и промышленников, и тогда он, как новый царь, будет приказывать нам, что делать? Может быть. А может статься так, что до многих дойдет простая истина: время королей прошло. Государство теперь и есть новый монарх, как бы коллективный суверен. Может, многие и до сих пор не могут этого понять, привычно уповая на непосредственное лицо, а не на коллективную гидру правительства, но те, кто выучил этот коварный урок, преуспели и преуспевают по сей день.

— Вы не сможете гарантировать мир, если враг сам придет к нашим воротам! – Фолькантер, еще не осознавший того, что изменилось в Рафаэле, начал его отчитывать. – Я как статс-секретарь по иностранным делам совершенно согласен с вами на счет этого острова, но гарантировать мир – мы не в силах. Более того, нашей промышленности выгодно, например, получить доступ к рынкам грифонов, у которых, уж поверьте, столько слабо развитых королевств, где местные жители нуждаются в наших товарах! А для этого стоило бы снарядить экспедиционный корпус….

— И об этом мы, военные, узнаем от вас только сейчас! – поперхнулся Морти.

— Это произойдет не завтра, и всё будет исключительно под вашим контролем.

— В обход меня вы ничего не сделаете, статс-секретарь! – Рафаэль скривил такую злобную рожу, что я даже испугался. Всё внезапное изрядно пугает! – Давайте возьмем себе за правило уважать законы Республики. Тем более, что вы сами только что их и приняли.

— Я, кажется, не очень понимаю причины вашего возмущения…- начал было Фолькантер.

— Зато я очень понимаю. – хмыкнул Морти. – Кто-то увидел в себе нового монарха.

— Конечно-конечно! – съязвил Рафаэль. – это же не вас выбрали в президенты!

— На что вы намекаете?

— Это заходит слишком далеко… — во мне закипал холодный гнев. Взрыв спора – последнее, что нам нужно.

— Не дальше ваших загребущих копыт. – чуть ли не плюнул мне в лицо Рафаэль. Фолькантер полез мне на помощь.

— Подумайте, что скажет Гэллоп, увидев такую дурную потасовку?!

— Гэллоп! – Морти закатил глаза. – Гэллоп! Гэллоп! Гэллоп! Сколько разговоров о такой-то важной персоне! Правда, мы его так и не видели сегодня, этого былинного героя и примадонну кантерлотской сцены! Когда же появится этот керосинщик, чтобы напитать наше солнце! – и он саркастически посмотрел в сторону Рафаэля.

— Это не зависит от меня… — Фолькантер не понял иронии.

— Да вам и не стоит его видеть, а то обожжетесь! – чуть ли не завизжал Рафаэль.

— Мне кажется, неразумно говорить такие речи. В конце концов не Гэллоп позаботился о нашей прекрасной царице.

— Вы мне угрожаете?! – сразу похолодел Рафаэль.

— Я лишь отстаиваю свои границы, или как там у вас с Гэллопом принято говорить.

— Прекратите это немедленно! – я сдерживался, но поднял голос громче, чем нужно. Кто-то из зала даже повернулся в нашу сторону.

— А то что? – Морти презрительно хмыкнул. – И меня проколете копьем? Да откуда оно у вас возьмется, кстати сказать?

— Не нужно доводить мои слова до абсурда.

— До абсурда! Вы развели говорильню, что-то бубнили и ждали, пока эти олухи не примут самостоятельного решения, когда как действуй вы слаженно и чётко, уже два часа как мы правили бы этой страной. Достаточно проконвоировать сюда отряд бойцов и попросить несогласных на выход.

— Мятеж и революция – не одно и то же.

— Мятежом будет проигравшая революция, месье Лоре! Вам даже Фолькантер об этом говорил! Зачем вам ваша свобода, если её содержание не зависит от вас! Вы вымолили себе власть, а уж распорядились ею нувориши! Вот так-так! Пустота вашей воли меня поражает!

— А от меня вы что хотите?! – я на мгновение ослеп от этой словесной пощечины.

— Он хочет моего места, не ясно что ли? – ядовито процедил Рафаэль. – граждане града на холме! Тьфу!

— Ну хоть в какой-то точке наша воля должна сойтись! Недаром одна революция сменяет другую как волна, а une masse totale[5] всех разумных пони остаётся неизменной. Прогресс действует через нас, как…

— Фолькантер! Оставьте эту ерунду вашей тупоумной пастве! Я не понимаю ни единого слова и понимать не хочу! – лицо Морти скривилось как от физической боли.

— Солдафон! Вы слышали?! – набросился на него Рафаэль. – Кого вы поставили министром обороны, я не понимаю?!

— С какой цепи вы так внезапно сорвались?! – я хотел было встряхнуть Рафаэля, но Морти притянул его к себе и процедил.

— Если хочешь разобраться с Селестией сам, то я тебе устрою поездочку прямо к ней.

— Оставьте его, Морти! – теперь и Фолькантер взбесился.

— Прикажете Депфолю меня расстрелять? Он вообще способен на такие вещи, ходячий жупел?

— Зачем вы всё сводите к предельным вещам? Поставьте его на место!

— Затем, что власть обнаруживается там, где умеют нажать на курок, мистер статс-секретарь! – плюнул Морти и отпустил в свободное падение Рафаэля. Тот отшатнулся и, тихо шипя, искал возможности держать к Морти достаточную дистанцию.

— Я так и знал, что связываться с вами – идея, недостойная подлинного гражданина! – кинул ему Рафаэль. – Так обойтись с вождем народных чаяний! Какой позор! Какая мерзость! Вы точно не просидите со своим министерским портфелем больше полумесяца, я вам гарантирую это!

— Валяйте. – махнул копытом Морти. Он фыркнул, отвернулся от нас и молча сел на место. Тогда же и к себе вернулся Рафаэль. Мы с Фолькантером переглянулись.

— Это выходит за всякие рамки… – я начал было говорить, но Фолькантер решил отыграться на мне.

— Вы бы вели себя поделикатнее с этими господами. Знаете же, что эти кисейные барышни…

— Кто же знал, что отобранный самой Селестией глава обороны города окажется мужланом и дураком? – меня больно уколол укор Фолькантера.

— Да какая разница какие они! – Фолькантер тоже не выдержал и чуть не прикрикнул.  – Ваше дело дать им дорогу делать то, чего нам от них надо. А вы сбиваете их с пути!

— Ладно, ладно, Фолькантер! – я решительно взял себя в копыта. Хотя голос мой был полон досады. – Я оплошал со своим возмущением. Тревога охватила мой разум. Сердце защемило от страха. И всякое такое.

— Вы очень хороши, когда дело доходит до речей. – холодно бросил Фолькантер. – Главное, чтобы оставались так же хороши и во всем прочем.

На том мы и разошлись в черном настроении каждый, не найдя ни точки опоры, ни общего примирения. Можно было подумать, что проблема лишь в том, что мы не смогли договориться. Но на деле истинная причина всего этого кроется в очевидном теперь уже факте: мы и не могли.

Тут в моих ушах засвербел шум, раздавшийся где-то из коридора.

Неужели Депфоль сплоховал? – подумалось мне.

И двери в нашу залу отворились. Голос, громкий и резкий, хлёстко ударил по каждому из сидящих в зале:

— Вы всё еще принимаете участие в этом деле? Вы всё еще сидите посреди этих господ? Вы всё еще идолопоклонничаете в этом самодельном капище? Эти господа, — лихо кивнул в нашу сторону Пожарский и повел очень странные речи. – презревшие совесть и здравый смысл, всего лишь предшественники более страшных господ. Их предательство – только тень будущей измены.

Пока нас не было здесь, я размышлял, чем именно мы заслужили этот слом нашей будущности. Почему небеса позволили откатить нас в развитии на десятки лет, развязав копыта этим политическим конферансье. Вы думаете вас ждет свобода? Что то, что построят эти циркачи будет окном в мир, полный воздуха и пространства?  C'est une faute![6]

Чем больше мы опираемся на государственные законы, а не на установления небес, нашу веру и законы веры, тем больше государству приходится стеснять нас, ограничивать нас. Дойдет до того, что оно будет стеснять нас уже не только в действиях, но и в мыслях! Правителю, который чувствует шаткость своего положения и всей конструкции государства, неблагословлённого свыше, будет чудиться опасность в глазах тех, кто не верит в устройство общества. Безверие общества заставляет государство превращаться в вечного надсмотрщика. И чем больше холод распространяется среди сердец, тем наглее надсмотрщик. Мыслепреступление как преступление против общества — вот будущее вашей свободы!

Пока вы этого не видите. Пока что поверхностный раж воодушевления завладел вами. Но пройдет совсем ничего, и вы не узнаете себя! Волна очарования сменится волною раздражения, волною тоски по утраченному раю прошлого. Что вы тогда будете делать? Бежать от своих обязанностей, скрывать недоверие. Тогда от вас потребуют доверия силой.

Более того, разгул всё новых и новых приспособлений и технических средств упростит донельзя этот надзор и еще больше закабалит каждого из нас. Уже сейчас работа на мануфактуре представляет собой сплошную страду, идущую весь год! Если крестьянин на земле, даже отрабатывая самую подлую барщину, работает не более шести-семи месяцев в году в поте лица своего, вгрызаясь в землю, напрягая жилы и скрипя своими зубами, то рабочий точно так же скрипит зубами, упираясь копытами в новомодные филидельфийские станки. Только делает он это круглый год. Это не жизнь, это ад.

Раньше государству понадобились боевые рабы – и оно создало рекрутский набор. Позавчера ему понадобились глаза – и очеса полиции опоясали страну от моря до моря. Вчера ему понадобились уши – и в каждом селе оно сотворило бюрократию. Теперь ему нужна повсеместность – и над страной высятся сосны телеграфа. Разве вы не видите монстра, которого создаете? Этот монстр придет на замену Селестии, той единственной душе, которой, как оказалось, вы сильно завидуете.

Ваше желание стать богами вместо её величества лишь заставит других пойти тем же путем. Тем же путем против вас! Революция (впервые Пожарский произнес это слово!) ведет сперва к диктатуре, кровавой и жестокой, а затем к еще одной революции и еще. Это плата за наш грех, за наши ошибки. – Пожарский повернулся к нам:

Вы говорите им – «будете всесильны как боги!» – он смерил нас взглядом. – После вас придут другие и скажут уже буржуазии, не древним родам, не латифундистам, а только милым джентри: «будете властны как аристократы!»

А после, помяните мое слово! – Пожарский снова пророчествовал, я вздыхал, но все слушали. – Придут те, кто обратится к черни и возгласит, «будете богаты как буржуа!» И уж эта чернь, ведомая диктатурой ножа, сотрет всех нас, и весь мир в придачу, в порошок!

— Ваши Сивиллины книги весьма занятны! Они дают пищу для разума. Но зачем вы приводите их здесь? – я посчитал своим долгом закончить это словоизлияние. Но Пожарский отрезал:

— Нас вызвали сюда не по своей воле, а привели под конвоем! И если не даете нам свободы передвижения, то слушайте и внимайте нашей разумной речи!

Раздались удивленные голоса. Каскад воплей навалился на нашу трибуну. Я мигом вышел навстречу этому звериному рыку с целью решительно всех успокоить:

— Господа! Господа! Пожарский и его клика в пику парламенту собрались прямо в этом дворце и стали обсуждать как им свергнуть правительство. – я сделал самый простой и возмущённый вид. – Такое не игнорируют! Они сами объявили нам "иду на вы!" Если кто-то не согласен с нашим решением…Что же! Приведите своё!

Зал замолк и вопросительно уставился на Пожарского. Он и бровью не повел:

— Противник я вам или друг, меня не волнует. Это уж вы сами решайте. Я остаюсь верен порядку, а не беспорядку. Я присягал верности, а не предательству. И что за дело мне до вашей идеологии, вашей казуистики самодельного добра?

Значит наша речь была разумной и правильной, если вас она так отвращала! Не есть ли это παρρεσσια[7], которую многие из вас на словах так жаждут, пока речь идет о дерзких выходках перед царями, но ненавидят до пены у рта, если она обратится на вас самих.

Но что такое подлинно честная речь? Не та ли, что суверенно ниспослана небесами? Как речь Моисея перед фараоном или своим народом? И в том и в другом случае это παρρεσσια, но в одном – преследуемая, а в другом – одобряемая. В одном – отвергнутая, в другом – основание.

Оба эти порядка были диктатурой. Одна привела к мору, другая – к манне. Одна – тварная, другая – небесная. Одна сотворена нами, другая – небом. Одна – нечестива, другая – желанна.

Любая нечестивая диктатура не терпит только одного – принципиальности неземного порядка. Стало быть, для нас, выбравших небесное, а не земное, дело заключается в том, какую диктатуру выбрать. Диктатуру небесного суверена или диктатуру самопровозглашенных паяцев. Диктатуру сверху или диктатуру снизу. Будь снизу чернь или бунтующая аристократия.

Я объясню, что вас ждет, выбери вы республику нуворишей и шарлатанов, выбери вы диктатуру снизу. Вас ждут легитимные правительства, основанные на власти большинства, но всегда побеждаемые бунтом агрессивного меньшинства. Вас ждут ответственные министры, которые ни за что не отвечают и ни за что не ответят. Вас ждут неприкосновенные президенты, которые подвергнутся убийству, похищениям и насилию – от толпы, аристократии или чужаков.

Так какую диктатуру вы выберете?

Диктатура восстания или диктатура правительства? Диктатуру ножа или диктатуру шпаги?

Я не могу решить за вас. Не могу вас переубедить. Так же, как и повлиять на само время или на рок, который вас ведет.

Но я могу ответить за себя.

Я выбираю диктатуру сверху, а не диктатуру снизу. Я выбираю диктатуру сверху, потому что её суверенно установило небо. Я выбираю диктатуру правительства, потому что она исполнена порядка. Я выбираю диктатуру шпаги, потому что она знатнее и благороднее.

Вы, как и всегда, выберете самое популярное. А мы, как и всегда, самое спасительное.

Зал присмирел, выслушивая эту тираду.

Я хотел было обратиться к Депфолю, чтобы он проконвоировал эту шайку обратно. Желательно в казематы. Пожарский наговорил достаточно для хотя бы формального обвинения в срыве парламента. Но Депфоля и след простыл. Тут только я заметил, что вошедшие с Пожарским пони пришли совсем без конвоя. Что за фокусы!

И Морти куда-то ушел. Куда он намылился посреди таких речей? На юга?

А Пожарский продолжал:

— Лоре! Уже ищете своих солдат? По глазам вижу! Ищите! Раз они ушли, значит само небо дало мне право говорить правду в этом зале. И я буду говорить покуда вы не упрячете меня в темницу, выволокнув отсюда силой!

Так пусть же мои слова будут безумны, пусть они будут ни к месту, пусть они совсем выбьют вас из колеи вашего злодеяния, отступники!

Вы заменили дружбу среди всех дружбой немногих. Или я не говорил вам, что подлинная Res Publica – это дружба разных членов единого тела через общее дело? Вы заменили его своими сходками[8], в которых интриговали против него. А теперь лживо прикрываетесь этим священным словом, отрицая его! Вы даже придумали себе тысячи имен, чтобы еще больше тонуть в своих грёзах, «командоры», «подмастерья», «мастера»!

Вы, Лоре, как я слышал, «морячок»![9] Всё это вполне в вашем духе – бессмысленные названия, полные сколько самообожания, столько и глупости!

Assez![10] Пожарский пришел, чтобы снова сводить нас с ума бесчисленными обвинениями. Не буду приводить всю эту речь, ограничусь лишь общим смыслом, как я его запомнил.

Рафаэль – пустобрёх, обвиняющий других в том, в чем повинен сам, ловко жонглирующий словами и умеющий делать благодетельный вид. Фолькантер – эгоист, затаивший обиду и желающий получить утраченный шанс войти в историю. Я? Самодовольный карьерист. Морти – садист, наслаждающийся запредельностью власти. Надеюсь, что память моя удовлетворила мстительность старца, хоть я и не ставил себе задачи дать типологию «противленцев», в конце концов я не Карл Линней, и это не трактат по таксономии!

Но Пожарского увело и в другую сторону. Он действительно почувствовал себя пророком на старости лет! Привожу эти слова по памяти, хотя вся его речь была огромна и витиевата, как дуб, проросший изнутри дома и закрученными ветвями выломавший окна, дверные проёмы и крышу.

— Ваша безумная выходка, подобная действию дерзкого ребенка стяжать себе славу канатоходца, показала до какого падения дошел эквивеческий род. Сколько тысячелетий должно было пройти, чтобы мы пришли…нет!... ни к очередному предательству –  предательство известно с самого начала времен – к попытке повторить замысел небес и сотворить искусственное существо, коллективного equus[11], в жилах которого течет слитая воедино общая воля всех частных воль.

Но мы знаем, что где-то в самом начале пути нашего бестолкового рода произошла чудовищная катастрофа. Если мы сохранили наш вечно рассекающий ум и вечно связывающий разум, то вот воля наша была сломлена. Недаром и Тимей из Локр чувствовал тайну нашего падения: «пороки наши происходят от отцов наших и тех стихий, из которых мы состоим». Потому каждый из вас рано или поздно с горечью говорит себе:

Je ne fais pas le bien que j’aime
Et je fais le mal que je hais[12]

И не думаете ли вы, что всё не становится хуже? Ведь от дурного – рождается жеребёнок с теми же пороками, которые проявляются уже с ранних лет. И любые уродства души и тела наследуются и преумножаются. Так, по капле в нас наша падшая воля умножает зло.

Может статься, этому жалкому роду, подобно нашему, нужен кто-то, кто смог бы взвалить на себя наши ошибки, пролить не чужую, но свою кровь за всех нас, чтобы искупить творимое нами зло и через ужас раскаянья обратить вспять неумолимый бич времени…

Но пока что единственное, что было нам доступно, пока вы, свободные господа, не отняли у нас это, была империя, управляемая единым владыкой. Она одна была тем началом, удерживающим весь мир от болезни, от раскрытия ран и вываливания внутренностей. Как тело, пока еще живо, упорно удерживает душу в самом себе, так и единый владыка грозно карает своей волей всех тех, в ком восторжествовало зло.

Но теперь, когда удерживающего заменит искусственное тело коллективного короля, нам остается только вздыхать и плакать. Это искусственное тело подобно агрегату или настроенному механизму. Машина не может говорить, её нельзя обучить, и даже если она научилась бы говорить, то в торбе её словес не было бы самого главного – смысла. Нельзя договориться о чем-либо с каретой, нельзя разумной речью заставить стальную канарейку замолчать. Нужен ключ или другой механизм, рычаг, чтобы остановить её. Когда мы сами добровольно подчиняем себя машине вместо разумной души, мы опускаемся в самые злачные места своего безволия.

О! Для вас это не унизительно! Ваши страсти вас давно не страшат! Вы с умным видом готовы их оправдывать и лелеять. Ваше право.

Я думаю, этой коллективной машине предстоит еще одна работа, о которой вы не имеете понятия. Лишенные последнего препятствия своему безволию наши потомки создадут великого обманщика. Этот искуснейший лжец, мастер подделок, будучи коллективным телом без души, без разума и собственной воли, как по мановению чьей-то чужой руки, уж точно не нашего копытца!,  силой заставит всех подчиниться себе. Но как он это сделает? Что это за сила? Сила ножа? Нет, господа! Это будет еще только преддверие беды.

Подлинная сила – ваше безволие. Только того, кто утопает в страстях, легко подчинить. Разнуздать, чтобы взнуздать!

Хозяева положения! Лжецы и обманщики! Вы же сами падки на обман! Вы попадете в те же сети, что расставили своим жертвам. Только в этот раз никто не скроется от сотворенной им же самим бесконечной, бесконтрольной, бессмертной машины!

Вы хотите такого конца? По глазам вашим вижу, что нет. Так отвечайте же, лицемеры, где Селестия?

Фолькантер принялся было ругать Пожарского последними словами, говоря о его измене, а я выглянул в коридор – искать то ли Морти, то ли Депфоля, хоть кого-то, кто созвал бы солдат закончить этот театр одного актера. Пожарский застыл и ничего не отвечал, а глаза его смотрели уже не на нас, а куда-то вдаль. Но остальные дворяне меча вокруг него лишь сплотились.

— Мы так и не услышали ответа на вопрос, господа республиканцы. – встрял в разговор Карбышев. – Где тело её величества Селестии? Через сколько дней оно окажется в Кантерлоте, каких почестей будет удостоено её тело и сколько будет продолжаться траур? Ни до нашего ухода, ни после вы этих вопросов, я полагаю, так и не подняли.

И – тишина! Зал ошарашен, ошеломлен! Ошарашен, что словами так дерзко говорят о Селестии, о её августейшем теле, как о какой-то…вещи. Даже Пожарский не смог себе этого позволить. Ошеломлен – от осознания того, что мы действительно ни разу не упомянули Селестию, смахнув её из нашей памяти навсегда. Учитывая потаенные желания дворян, я мог рассчитывать, что второе нам уж точно простят, хотя бы из чувства тайной солидарности.

Честные власти глупы, потому что они верят в то, что результаты их работы говорят сами за себя. Но умные власти знают, что достаточно только одной видимости. Работать надо не с потребностями, а с желаниями. Но отвертеться от ответов нам не получится.

Тем не менее среди молчащих было много молчащих от возмущения. Я решил сыграть на этом:

— Когда так богохульствуют, обычно кончают тем, что вырывают себе глаза и уходят из города как Эдип.

— Тот, кто был верен, не отвращается от неприглядного в любимом.

— Любит и говорит такие грубые вещи?

— Любовь не нуждается в экивоках. Когда мы увидим её тело? – Карбышев перестал играть в мою игру.

— Не меньше недели. Впрочем, лучше обо всем выслушать господина Морти, когда тот вернется. – последнее явно было лишним, я сам уже начал спешить и совершал ошибку за ошибкой! Сидя на местах, любой бы догадался, что что-то тут нечисто. Кажется, наше предприятие начало буксовать.

Любые замыслы начинают разваливаться, как правило, с каких-то мелочей. Сами эти мелочи мало чего значат, но выстраиваются в ряд, как домино, всё увеличиваясь в размерах, пока не станут настолько очевидно большими, что рушат всё дело в один момент.

— Я думаю, господа Фолькантер и Лоре не говорили нам о Её…останках… — представитель Питтов осёкся. – потому, что попросту невозможно говорить о таких заповедных вещах вслух! Вы обвиняете наше правительство в том, что они не столь неотёсанны, как вы!

Пони вокруг Карбышева фыркнули, а он не подал и вида. Пожарский скорбно огляделся вокруг. В своем черном фраке он казался вылитым эфиопом, вокруг которого клубится черный дым.

В зале царило явное неудовольствие. Древние роды морщились, что Пожарский портит щепетильность момента, молодые фыркали на все слова того, кого они считали рухлядью, отжившей свой век. Но безумные речи Пожарского посеяли в джентльпони нарастающее смятение.

И зачем Депфоль вообще привел их обратно? Я-то думал, они присмиреют, замолчат. И своим молчанием легитимизируют наше дело. А вышло совсем другое. Не знаю, как я смог допустить подобную глупость! Да и ругать Депфоля, пострадавшего намного больше моего, походит на еще одну низость с моей стороны.

Да… Тело монарха, особенно осиянного неэквивеческой славой, опасно само по себе. Оно излучает силу, источает аромат власти, притягивает паломников и управляет потоками пони, даже когда заперто в клетушку гроба. Потому каждому новому королю, уничтожившему предыдущего, стоило бы сжигать тело предшественника на костре, не давая пеплу оседать в лапах своих подданных, но развеивать его по ветру.

— Я, может быть, действительно неотёсан и глуп, но именно моя простота позволяет увидеть то, чего не увидит пони, увязший в сложностях. Или народ ромеев не был самым сильным, пока оставался простым и неподвластным всякой софистике? Я не верю в то, что вы говорите. Иначе бы вы предоставили тело.

— Эти благие речи хороши на каком-нибудь пасторальном застолье. – насмешливо бросили Карбышеву со стороны древних родов. Им коробили любые речи о теле, а шутка, как известно, самый верный способ самозащиты.

— Может быть и нет ничего плохого в тех, кто предпочитает деревню городу, особенно когда город полон лжецов и отступников.

— Может быть, господин Карбышев, вам не стоит находиться тогда среди уважаемых аристократов и отправиться к своим любимым les paysants[13]? – осклабился Фолькантер, выразившись очень грубо.

— Может быть и вам не стоит быть министром по иностранным делам? Ведь не Селестия назначила вас на эту должность.

— Может быть нам вообще вернуться ко временам Селестии, если вы так настаиваете? Вижу, вам под силу воскресить Её из мертвых только силой собственных слов!

«C'est pire qu'un crime, c'est une faute!»[14] – пронеслось у меня в голове. Одним брошенным словом Фолькантер подвел нас под монастырь. Он начал распаляться. Из-за обиды? Неужели он готов бросить всё в топку лишь бы не ждать и дня?!

Этим воспользовались наши недруги:

 - То есть, появись сейчас её величество, вы бы и глазом не моргнули? – гневно поддел его Карбышев.

— Даже если Её Величество бы вернулась, как бы, позвольте спросить, она отменила только что объявленную Республику?! А конституцию?! – бросил Фолькантер. Я ужаснулся, но сдержал спокойное выражение лица.

По залу забегали блески глаз – это ненависть отливалась и бурлила в них серебром луны. Такого даже при смерти Её Величества никто не позволил бы себе сказать!

Безумец!! Действительно folle[15]! Неужели он не понимает… Он рушит всё. Теперь уже несложно догадаться, насколько подозрительным выглядит это «умерла заграницей»! Даже при авторитете этого Морти! Куда он так спешит?! Форменное безумие. Сейчас я думаю, что follie приходит, когда исчезает foi[16]. Когда исчезает вера, рождается страх. Страх рождает спешку. Спешка рождает поражение.

Нужно срочно было что-то делать. Я машинально посмотрел на часы, прячущиеся от прочих глаз во внутреннем кармане. Я всегда так делал, чтобы дать телу перевести дух и уму – отвлечься. Тогда оба они выходили из шока.

Было почти двенадцать. Я выдохнул.

— Не доводите нашего бедного друга до одури! Что за перекрестный допрос с пристрастием? – я попытался свести всё в шутку. Главное – тушить. – Вы уже пытаете его на раскаленной печи ваших подозрений, а когда живую благородную душу подозревают, её настолько задевает самое нахальство подозрения, что она готова подчиниться ему только лишь из чувства протеста!

Но Фолькантер не хотел сдаваться и тащил нас в пропасть с усиленным рвением:

— Я юрист по образованию, сударь Карбышев. – он прочистил горло, а в коридоре в зал начал раздаваться какой-то нестройный шум. – И я точно вам говорю, что подобные вещи неотменимы: когда произошла передача власти от одного монарха к другому, пути назад нет. И кроме всего прочего… Зебры, выйдите и посмотрите, что там за шум!

Две служки послушно удалились из зала.

— Очень интересное profession de foi[17], господин Фолькантер! – зашипел на него один из пэров. – Жаль только, что мы не узнали его до голосования за вашу республику!

— Давайте перестанем подзуживать друг друга, господа! Вы же понимаете, что иногда стиль мышления бывает косен, поэтому не стоит воспринимать слова господина Фолькантера… – я попытался перебить всех, снова влезть и снова тушить. Но кто-то опять загромыхал в коридоре, и до нас донесся непонятный гул нескольких нестройных голосов.

— По вашу несчастную душу, кажется, идет сам Гораций![18] – насмешливо бросили нам из зала.

— И кроме всего прочего…. – продолжил упершийся рогом Фолькантер, заставив меня задрожать от бессилия. Что же нужно сделать и кому нужно явиться, чтобы он, наконец, прекратил этот балаган!

– Да что там такое в конце-то концов?! – Фолькантер всё-таки сорвался на крик, когда в дверях зала снова кто-то начал шуметь, громко цокать копытами и срывать сессию парламента. Я был весь на нервах, и в этот момент мне, как и Фолькантеру, только и хотелось, что бросить в двери стулом, чтобы все слуги, наконец, заткнулись. Я даже непроизвольно схватился за стул, и уже в моменте остановил самого себя.

---

[1] Боги сброшены, троны пусты (староэквестр.) – прим. редактора.

[2] Крепость (алеманнский диалект). – прим. редактора.

[3] Толпа (лат. диалект). Не образует единства и не является источником власти. – прим. редактора.

[4] Народ (лат. диалект). Автор противопоставляет толпу народу вслед за Цицероном и его знаменитому определению республики: res publica res populi, populus autem non omnis hominum coetus quoquo modo congregatus, sed coetus multitudinis iuris consensu et utilitatis communione sociatus. De re publica, I, 39.  – прим. редактора.

[5] Общая масса (староэквестр.). – прим. редактора.

[6] Это ошибка! (староэквестр.). – прим. редактора.

[7] Дерзновенно правдивая речь перед сильным мира сего (древнеэквестр.). – прим. редактора.

[8] Это он о наших тайных обществах. Видимо знал он намного больше, чем мы предполагали. Думаю, выводы были сделаны, а разговоры о том, что происходит за закрытыми дверями, пресечены. – прим. автора.

[9] Одно из тайных сообществ, в котором состоял Лоре, называла различные ступени внутри своей иерархии терминами мореплавателей. – прим. редактора.

[10] Довольно! (староэквестр.). – прим. редактора.

[11] Лошадь (лат. диалект). – прим. редактора.

[12] «…не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю…». Прямая цитата из Послания к Римлянам 7:13-19. – прим. редактора.

[13] Крестьянам (староэквестр.). – прим. редактора.

[14] Это хуже, чем преступление. Это – ошибка! (староэквестр.). – прим. редактора.

[15] Безумный (староэквестр.). – прим. редактора.

[16] Безумие, вера (староэквестр.). – прим. редактора.

[17] Исповедание веры (староэквестр.). – прим. редактора.

[18] Подразумевается Гораций, защитник ворот, боровшийся с галлами. В данном случае фигура Горация, защищающего Рим, противопоставлена Фолькантеру. Явный намек на тиранию последнего. – прим. ред.