Школа принцессы Твайлайт Спаркл для фантастических жеребят: Зимние каникулы

Глава 19

— Разве вы, жеребята, никогда не играете? — спросила Клауди, тыкая копытом свою внучку Пеббл. — Ну, знаете, играть… это то, что делают жеребята. Ведут себя глупо, когда тяжелая работа уже сделана. Притворяются. Воображают. Веселятся. Что-то. Что угодно.

Сумак наблюдал, как Пеббл повернула голову и посмотрела на него, и вместо обычного бесстрастного выражения в ее взгляде появилась мольба. Произошел молчаливый обмен мнениями, какой бывает только между друзьями, по-настоящему знающими друг друга, и Сумак понял, что он беспомощен. Ноздри Пеббл раздулись от отвращения, и, медленно повернув голову, она вернула свое внимание к бабушке.

— Можно поиграть в домик, — предложила Лаймстоун, и ее глаза загорелись внезапным энтузиазмом. Каждый маленький жеребенок любил играть в дом или в куклы.

— Эй, Мод… хочешь поиграть в домик?

Навострив уши, Клауди и Лаймстоун ждали бесстрастного ответа Мод на вопрос Тарниша.

— Ладно, что ты хотел предложить, Тарниш…

— Ну, ты могла бы стать дверью в доме, и я мог бы — ММММ!

Тарниш был прерван тем, что Мод засунула копыто ему в рот, и он сел рядом с ней, брыкаясь и пытаясь освободиться, а Мод качала головой из стороны в сторону. Лаймстоун зафыркала, а Клауди глубоко в горле издала обеспокоенные материнские звуки. Октавия, сидевшая у окна, фыркнула и чуть не выронила чашку с чаем.

— Что хотел сказать Тарниш? — спросил Сумак, глядя на Лаймстоун большими, невинными глазами. Настолько невинными, что они мерцали невинностью, и никогда еще жеребенок не был так безупречен, как Сумак в этот момент пространства и времени.

Сейчас Лаймстоун выглядела запаниковавшей. Большие, невинные глаза были опасным оружием.

— Тарниш собирался сыграть роль мастерового пони, починить дверь и смазать ее, чтобы она не скрипела… — Клауди запнулась, и её щёки начали краснеть. — Иногда, когда ты хлопаешь дверью… э-э-э, когда ты стучишь дверью… нет… вот почему ты никогда не должен быть небрежен со своей дверью, Сумак Эппл. Каждый раз медленно и осторожно, даже если ты торопишься.

— Молодец, мама. Ты совсем не напортачила. Отличная работа. — Потянувшись, Лаймстоун похлопала мать по спине. — По крайней мере, ты научила их правильному смазыванию. Нельзя, чтобы дверь скрипела каждый раз, когда она открывается и закрывается.

— Заткнись, Лаймстоун. — Уголки рта Клауди подергивались, а глаза блестели от сдерживаемого веселья. Быстрым, внезапным движением Клауди извернулась, обхватила дочь передними ногами, притянула ее к себе и сжала. Затем они обе принялись дружно хихикать.

Сумак был в полном замешательстве и не понимал, что происходит:

— Пеббл?

— Да?

— Опять все странно, Пеббл.

— Это ты мне говоришь.

— Думаешь, ты сможешь научить меня физике?

— Я думала, ты никогда не спросишь. Давай убираться отсюда, пока все не стало еще более странным.

День тянулся бесконечно долго, как это обычно бывает после обеда. Дом был оживлен, наполнен теплом и жизнью. Играла музыка, и из высококачественного патефона доносились приятные, гармоничные звуки. Это был альбом Октавии, экспериментальная композиция, в которой она играла на виолончели под аккомпанемент дюжины гигантских барабанов. Альбом назывался Слоны.

Пинки Пай была довольно спокойной — спокойной самым необычным образом — и оставалась рядом с отцом, радуясь тому, что находится с ним, подле него, рядом с ним. Она часто смеялась над тем, что говорил ее отец, но это было в меру. А вот ее сестра, Мод, была гораздо выразительнее, чем обычно, ей было что сказать, и можно даже сказать, что у Мод было какое-то свое настроение. Что-то, какой-то неизвестный фактор оказывал на нее огромное влияние, и теперь Мод была почти, но не совсем, выразительна.

Несколько раз она даже улыбнулась, если это можно было так назвать. В общении с Мод нужно было творчески подходить к тому, что считать улыбкой, и придерживаться очень гибкого определения. Мод улыбалась, как улыбалась Эпона Лиза, — мило и тонко, что легко было не заметить или принять за что-то другое, например, за необходимость чихнуть или реакцию жеребенка на газы.

Для Клауди она была воплощением всех материнских желаний, всех материнских фантазий. Ее дочь, Мод, выросла, обзавелась собственным домом и наполнила его семьей. Она сидела с Октавией и Винил, смеялась, разговаривала и наверстывала упущенное. Мир не только сохранялся, но и быстро укреплялся.

Сидя на полу, Тарниш беседовал со своей дочерью, Мегарой и Бумер. Он был терпелив, иногда смеялся и старался помочь, когда они спотыкались на словах. Мегара была смышленой, внимательной и хорошо приспосабливалась к такому любящему и заботливому окружению. Разговор переходил с темы на тему из-за многочисленных вопросов Бумер.

В окружении любви, самой разной любви, исцеляющая магия Кейденс продолжала свою медленную работу, восстанавливая связи, укрепляя мышцы и устраняя повреждения, нанесенные Сумаку королевой Кризалис во время его пленения. С каждым мгновением, с каждым смехом, с каждым ласковым прикосновением, с каждым актом привязанности Сумак становился сильнее.

Магия оставалась незамеченной.

У Сумака был самый неожиданный компаньон на ужин. Пинни Лейн прибыла в шквале воющего ветра и снега, извинившись за опоздание. Затем она принялась смущать своего сына лаской и нежностью, чтобы доказать, что не пыталась снова бросить его. Крупная кобыла — а Пинни Лейн, несомненно, была крупной кобылой — была единственной пони в округе, которая могла посоревноваться с Тарнишем в росте.

Она пришла с аляповатыми праздничными свитерами, один из которых был на Сумаке прямо сейчас. Свитер был яркого, живого оттенка синего, электрического синего, а по бокам у него были розовые языки пламени, символизирующие огонь в очаге. Сумак даже не успел запротестовать, как Пинни заобнимала его, чуть не до смерти, а когда он пришел в себя, на него надели свитер.

Пеббл тоже надела свитер поверх платья, он был веселого праздничного зеленого цвета и усыпан красными стеклянными украшениями, какие пони вешают на елку. Назвать его безвкусным было бы некрасиво, а вот назвать его бельмом на глазу было бы эпплджекизмомом. Пеббл, когда к ней обратились, отреагировала каменным, проникновенным молчанием, понимая, как глупо нахамить своей длинной, высокой бабушке.

Пинни сидела рядом с ним, справа, а Лемон Хартс — слева. За столом было тесно, почти слишком тесно, и Сумак с трудом справлялся с натиском тел. Он был уверен, что Октавии тоже нелегко, и надеялся, что, когда трапеза закончится, они смогут поговорить об этом вместе. Это не давало ему покоя.

Вилкой он наколол равиоли с тыквой и маринованным сладким красным перцем. Ему не очень нравился красный перец, он его не очень любил, но Винил настаивала, что он не почувствует его вкуса, и она была права. Они были фоновым вкусом, второстепенным по отношению к сладкому и соленому вкусу тыквенной начинки внутри мягкой и жевательной пасты.

— Посмотри на себя! — восхитилась Пинни. — Такие хорошие манеры для жеребенка твоего возраста! Правда, тебе нужна небольшая помощь, подожди. — Без лишних слов она принялась за работу и вытерла Сумаку нос салфеткой. Закончив, она кивнула, довольная результатом. — Ну вот. Теперь у тебя снова есть возможность слюнявить нос.

— Спасибо. — Сумак почувствовал, что его щеки раскраснелись, и ему внезапно захотелось пить. Все еще держа вилку, он потянулся, взял свой стакан, поднял его, и тут-то все и стало интересно.

Стакан разлетелся на тысячу мелких осколков, и яблочный сок из него разлился бы по всему столу, если бы Винил не поймала его. Ошеломленный, Сумак сидел, не в силах реагировать, одолеваемый внезапным желанием заплакать из-за того, что он сделал. Когда он моргнул, глаза заволокло слезами, и он почувствовал, как передняя нога Пинни скользнула по его холке.

— Все в порядке, Сумак. Такое случается. Тарниш тоже так делал.

Осколки стекла сверкнули ослепительной вспышкой света, а затем стекло снова стало целым. По лицу Винил было видно, что она старается, мордочка ее скривилась от сосредоточенности, и она позволила яблочному соку вылиться обратно в теперь уже целый стакан. Стакан поставили на место, и все снова стало хорошо, кроме Сумака.

— Давай, соберись. — Пинни потискала маленького жеребенка. — Все в порядке. Никто не собирается наказывать тебя за несчастные случаи или за то, что ты повзрослел. Если тебе неловко, это тоже нормально.

Резкая смена настроений, а также скопление тел оказались слишком ощутимым, и, вздрогнув, упала первая слеза. Вилка шмякнулась на тарелку, подпрыгнула и упала на стол. Сумаку очень хотелось оказаться подальше от стола, подальше от своей ошибки, своей неуклюжести, и он не мог смотреть в глаза никому из пони.

— Ну вот… это как с санями… мы же говорили об этом, девочки. — Твинклшайн, сидевшая между Лемон Хартс и Трикси, посмотрела на двух своих спутниц, поворачивая голову из стороны в сторону. — Итак, кто займется этим?

— Я, — предложила Пинни, и прежде чем он успел запротестовать, Сумак был поднят со своего места.

Сидеть на крышке унитаза было холодно, но она понемногу нагревалась. Пинни Лейн стояла у раковины, ожидая, пока включится горячая вода, и держала в своей магии свежую, чистую мочалку. Сумака утешало то, что он только почти плакал в ванной с пони, которую, по правде говоря, он не очень хорошо знал. Его уши пылали от стыда — огонь был достаточно жарким, чтобы не пропустить холодный воздух ванной.

— Почему ты помогаешь мне? — спросил Сумак, с трудом выговаривая каждое слово.

— Потому что я хочу узнать тебя получше, — ответила Пинни, дожидаясь, пока вода нагреется. — Иногда, чтобы по-настоящему узнать пони, нужно быть с ними в плохие времена. В хорошие времена ты никогда не увидишь настоящего пони.

Жеребенок не знал, что на это ответить, поэтому промолчал.

— Я открою тебе секрет. — Пинни повернула голову и посмотрела Сумаку прямо в глаза. — Я открою тебе секрет, и тогда мы оба сможем понять друг друга немного лучше. — Она глубоко вдохнула и выдохнула, а затем ей потребовалось мгновение, чтобы подготовиться к тому, что она скажет дальше. — Мне до сих пор стыдно за то, что я сделала со своим сыном. Я знаю, что это была не моя вина, но чувство вины все равно остается. Поэтому, когда у меня появляется возможность заняться мамиными делами, как сейчас, я сразу же за нее хватаюсь. Мне становится легче, как будто я возвращаю долг.

— Но… но… но… — Сумак заикался, пытаясь подобрать слова. Он немного знал о том, что произошло, но не был уверен, что знает достаточно, чтобы что-то сказать. Однако это не помешало ему попытаться. — Но ты не виновата! — Его слова прозвучали как пронзительный носовой вой.

— И в том, что ты разбил стекло, ты не виноват, но ты все равно переживаешь из-за этого, не так ли?

Сумак был слишком отвлечен, чтобы следить за его почти-но-не-достаточным-рыданием. Нужно было что-то возразить, но он был не в том состоянии, чтобы это сделать. Сдавленно вздохнув, он смахнул еще несколько слезинок и уставился в кафельный пол. Слова не шли, хотя он старался изо всех сил, и он не ответил, когда Пинни стянула с его лица очки.

Через секунду ему на глаза накинули горячую, исходящую паром мочалку, которая ослепила его, и внезапная темнота, внезапное отсутствие зрения успокаивали. Лемон Хартс иногда так делала, и это всегда помогало. Послышался стук копыт по кафельному полу, и раздался скрип, когда выключили кран с горячей водой.

— Я все еще иногда разбиваю стаканы, — сказала Пинни Сумаку. — И я не настолько искусна, чтобы их чинить. Я сильная и неуклюжая… ну, неуклюжая большую часть времени. Я направила всю свою силу и мощь в боулинг, и у меня это неплохо получается. Когда я концентрируюсь на своем даре, на своем таланте, я совсем не неуклюжа. Но стаканы? Иногда я все равно лажаю. Тебе нужно примириться с этим, Сумак.

Ему было почти больно глотать воздух, чтобы продолжать дышать, и от этого болела шея.

— Трудно быть маленьким единорогом, но у тебя есть друзья, которые помогут тебе, Сумак Эппл…