Оживший кошмар

12. И холод наших сердец

В залах замка двух сестёр разносилось весёлое, почти детское эхо стремительных шагов и лёгкого смеха. Гулко отдаваясь в арках, куполах и зеркальных витражах, оно словно возвращало дворцу ту живость, что покинула его много лет назад. Принцесса Луна летала из зала в зал, шлейф её звёздного плаща развевался за ней, как хвост кометы. Она придавала себе вид царственного величия, то опуская подбородок с важным видом, то вскидывая копыто с торжественностью древних правительниц, изученных ею по фрескам.

— Подтяните воротник выше, выше, глупцы! — на бегу прикрикнула она на слугу, тот нервно подправил завязки мантии.

Слуги суетились вокруг неё, заплетая гриву в изящные косы, расправляя полуночную ткань мантии, закрепляя лёгкие серебристые доспехи, инкрустированные чёрным обсидианом.

Селестия наблюдала за этой сценой с верхнего балкона, опираясь щекой на переднее копыто. Её белоснежные крылья были сложены, взгляд — усталый, но мягкий, будто бы она уже видела всё это когда-то. Она молча следила за сестрой, и, когда та наконец гордо, с достоинством, заняла своё место у трона, Селестия тихо произнесла:

— Ты придаёшь этому слишком большое значение, Луна.

Луна, поправляя нагрудник, фыркнула, как это делала тысячу лет назад, и ответила:

— Ты ничего не понимаешь, сестра.

Прежде чем Селестия успела ответить, её внимание отвлёк тонкий, неуверенный перестук крошечных копытец. Рядом с тронным залом, в арке, показалась розовая фигурка. Маленький аликорн с блестящей гривой, заплетённой в аккуратный хвостик, выглядывал в зал, словно в неведомый мир. Её глаза сверкали любопытством, а крылья чуть дрожали от нетерпения.

— Каденс, милая, иди ко мне, — позвала Селестия с нежной улыбкой, отодвинувшись от трона и расправив крыло.

Малышка-аликорн сорвалась с места и почти нырнула в объятия Селестии, обвивая её передние ноги, будто плюшевую игрушку, весело выкрикивая:

— Тётя Селестия!

— Я тоже рада тебя видеть, моя маленькая, — тихо сказала Селестия, мягко поглаживая её по спине, точно огромную кошку. — Тише-тише, смотри, твоя тётя Луна сегодня особенно величественна.

Каденс хихикнула, спрятав мордочку под крылом Селестии, но тут зал вздрогнул.

Двери раскрылись.

Вошёл он.

Его лёгкий доспех был выкрашен в чёрный металлик и отливал лунным сиянием. Символ полумесяца, сиявший на груди, был словно вырезан на самой ночи. Грива, цвета вороньего крыла, падала чуть не до плеч, а из-под неё горели алые глаза, исполненные затаённого трепета.

Он приблизился к тронному залу уверенным, но не вызывающим шагом. На полпути к Луне он склонился в низком поклоне, опуская одно колено на холодный мрамор.

— Принцесса ночи, — начал он, но был тут же перебит.

— Мы знаем, кто ты, — Луна говорила резко, голос дрожал от возбуждения. — И знай: тебе оказана честь, какой не удостаивался никто. Ты избран стать капитаном моей гвардии. Ты — лучший из лучших. Ты — мой вернейший и преданнейший слуга. Ты рождён ради этой службы. Готов ли ты принять свою судьбу?

Он не поднимал взгляда. Лишь едва заметно вздохнул — и ответил:

— Признаюсь… когда пришла весть, я не поверил. Я… думал, что это ошибка, шутка, сон. Но теперь, стоя перед вами, я чувствую — я на своём месте. Я не знаю, чем заслужил эту милость, но… — он сглотнул. — Я клянусь, я оправдаю доверие. Моя жизнь— ваша, как и моя воля.

Он замолчал на миг.

— Но… прошу прощения, Принцесса. С глубочайшим уважением… перед тем как я вступлю в должность… у меня есть одна просьба.

Луна подняла бровь, и уголки её губ дрогнули в тени усмешки.

— Для тебя — всё, чего пожелаешь.

Он наконец поднял глаза.

— Я прошу… позволить моей жене… жить во дворце. Со мной.

Тишина упала в зал, как будто сам воздух замер, не зная, имеет ли право дышать.

Селестия вздрогнула. Даже её вечный свет, казалось, потускнел. Каденс всё ещё играла с пышной гривой Селестии, не замечая напряжения.

Луна… не пошевелилась. Но её глаза расширились, как ночные звёзды при падении метеора. Веки дрогнули. Она не моргнула.

— …Жены? — тихо, будто царапиной по стеклу, спросила она.

Тронный зал был наполнен напряжённым, почти физически ощутимым молчанием. В свете витражей, отбрасывающих на пол пятна лунного серебра и солнечного золота, единорог с алыми глазами и чёрной гривой слегка кивнул, взгляд всё ещё опущен.

— Жены, — повторил он спокойно и с уважением, а затем мягко, почти шепотом, обернулся в сторону двери. — Ивнинг Стар, иди сюда.

Тихо ступая, словно боясь потревожить священную тишину, в зал вошла молодая единорожка. Её шёлковые фиолетовые одежды струились по полу, тёмно-русая грива была аккуратно зачёсана назад и переплетена серебряной нитью, а шерсть имела редкий, глубокий оттенок тёплого каштана. Она подошла, не поднимая глаз, и с достоинством, но с явной покорностью, склонилась рядом с мужем, прикоснувшись плечом к его боку.

— Меня зовут Ивнинг Стар, — её голос был тихим, но в нём звучало благоговение. — Я жрица богини ночи… ваша жрица, принцесса Луна. Всё это… всё, что происходит… я до сих пор не могу поверить, что мой муж — удостоился внимания самой богини. Это самый настоящий сон…

Луна, до этого державшаяся, словно статуя, вдруг будто сжалась внутрь себя. Её голос прозвучал неожиданно тихо, почти срываясь:

— И… давно вы… женаты?

— Мы… — единорог впервые чуть улыбнулся, — выросли вместе. В приюте, на севере Эквестрии. Принцесса ночи… вы… всегда были там почитаемой фигурой, гораздо больше чем ваша сестра. Я… всегда мечтал служить вам, но… свою жизнь связал с Ивнинг. Мы были вместе долго, очень долго… но поженились лишь год назад.

Луна отрешённо кивнула. Словно всё существо её осело в троне, как будто великое ожидание, державшее её столетия, внезапно оказалось тщетным. Она вздохнула, без силы, будто обронив последние искры надежды:

— Кто же я такая, чтобы разделять супругов… Конечно, она может остаться. Да будет ей место при дворе. Вы… вы оба можете идти.

Склонившись в глубоком поклоне, супруги медленно покинули зал, не произнеся больше ни слова. Когда двери за ними сомкнулись с тяжёлым эхом, Луна наконец безвольно рухнула на трон.

Селестия, наблюдавшая за всем с почти материнской тревогой, вздохнула глубоко и тяжело.

— Всем… всем покинуть зал, — повелела она.

Слуги, стража и советники поспешно кивнули и исчезли, будто тень от гнева принцессы солнца коснулась каждого. Осталась лишь маленькая Каденс, играющая у копыт Селестии, всё так же беззаботно перебирая её гриву.

Луна прошептала, почти не слышно:

— Выросли вместе… в приюте…

Селестия подошла, осторожно коснувшись плеча сестры, но та отдёрнулась, будто ужаленная.

— Это ты… — прошипела Луна, не глядя. — Это всё ты! Это из-за тебя! Ты отправила его прочь, ты настояла! Конечно, у него будет своя жизнь… своя семья… Я снова его потеряла. Опять!

— Луна… — начала Селестия, стараясь говорить спокойно. — А какова была альтернатива? Растить его здесь, как игрушку? Много ли бы он чувствовал к тебе, если бы понял, что ты сделала из него копию умершего? Может, тебе пора… повзрослеть?

— Неужели всё это было зря? Может… может, он не любит её. А может… если бы я сказала… может, он бы оставил её ради меня? Ради любви самой богини?

Каденс, лениво кувыркаясь на ковре, задумчиво хмыкнула:

— Нет.

Луна обернулась резко:

— Что?

— Нет, — повторила та, на сей раз чуть громче. — Он её любит. А она — его. Я… вижу это.

— Ты уверена?! — Луна бросилась к ней, схватив за плечи. — Ты уверена?! Ты уверена, что он не любит меня?!

Каденс испуганно вжалась в пол, дрожащим голосом шепча:

— Я… я видела. Между ними… нить. Она настоящая.

Селестия резко оттолкнула Луну прочь от племянницы и прижала Каденс к себе, ласково гладя её по гриве.

— Не трогай её. Она всего лишь ребёнок.

Пока она успокаивала Каденс, лицо её вновь стало мягким. Взглянув на Луну, едва сдерживающую слезы, она прошептала:

— Но… возможно, не всё потеряно. Он ведь бессмертен. Как и его предшественник. Рано или поздно, смертная оставит его. И тогда он поймёт… поймёт, что ему нужна такая, как он сам.

Луна фыркнула:

— Это… слишком долго! И кто даст гарантию, что он не найдёт другую?!

Она резко вытерла слёзы подолом платья, лицо её становилось вновь холодным и решительным.

— Но… может, всё-таки… есть другой путь.

— Не смей, — процедила Селестия, уже догадавшись о намерениях Луны.

— Если стереть ему память… — начала Луна, не глядя на сестру. — Сделать так, чтобы он не помнил. Ни её, ни их брака. Только меня. Только свой долг. Разве это… не милосердие? Он не пострадает. Она… найдёт другого. Смертные всегда находят кого-то. А я… я останусь не одна.

— Это неправильно, — сдавленно произнесла Селестия. — Это жестоко, ты просто напросто лишаешь его выбора.

— А у меня был выбор?! — выкрикнула Луна. — Когда его увезли от меня?! Когда ты решила, что знаешь лучше?! Почему я должна вечно страдать?! Один раз — один единственный раз! — за всю свою вечную жизнь… Я имею право. Это не убийство. Это… почти невинно.

Селестия смотрела на неё долго, с печалью.

— Что же с тобой стало, сестра… Если ты уже готова на такое. Луна… ты теряешь себя.

Луна отвернулась. Её голос стал почти шёпотом, но в нём чувствовалась сталь:

— Я просто не хочу быть одна. И если ради этого мне нужно немного… изменить его память, то пусть будет так.

Селестия посмотрела вниз. На крошечную Каденс, свернувшуюся калачиком у неё на коленях. И погладила её по спине.

— Это плохо для тебя кончится, сестра… — прошептала она. — Очень плохо.

В мягком золотистом свете огромной люстры, играющем на старинной посуде и блестящем серебре, Луна медленно пришла в себя. Она сидела в королевской трапезной — длинный зал с высокими окнами, по которым стекал утренний дождь. Воздух пах свежей выпечкой и ещё не остывшим чаем с бергамотом.

— …и Селестия сказала, что если вдруг Найтмер Мун пробудится— и, хотя, я конечно верю, что она не проснётся! — то я должна быть готова, готова остановить её, как бы страшно это ни звучало! Она даже показала мне свои старые воспоминания, представьте! — тараторила сидящая рядом Голден Фезер, энергично машущая копытами и в то же время без устали набивающая рот поджаристой овсяной булкой.

Пегаска глотнула с трудом, расправила крылья и с сияющими глазами уставилась на Луну:

— Вы должны увидеть мои тренировки! Я могу теперь отражать целые потоки магии! Ну… иногда. Если хорошо прицелиться… и ветер не мешает… но я стараюсь, правда стараюсь!

Луна, всё ещё слегка сонная, но с ясным и внимательным взглядом, позволила себе сдержанную улыбку. Она внимательно рассматривала Голден Фезер, как будто смотрела на неё впервые.

— Мне по душе твой пыл, Голден, — сказала она наконец, голосом, в котором звучала мягкая меланхолия. — Такой бодрый дух… такой энтузиазм. Знаешь, я и забыла, что когда-то и моя сестра была такой же.

Голден слегка покраснела, неловко заёрзала и взялась за следующий кусок булки, уже не столь уверенно. Помолчала немного, глядя в кружку с остывающим чаем, и наконец, с некоторым смущением, спросила:

— Принцесса Луна… А как же так вышло… ну… вы же не обидитесь?.. Как так вышло, что вы… стали Найтмер Мун? То, что я видела… Селестия ведь в вас души не чаяла.

Словно налетел холодный ветер — Луна чуть склонила голову, взгляд её потяжелел, губы сжались. Некоторое время она молчала, не отводя взгляда от дальнего окна, в которое тихо постукивали капли дождя.

— Это была… моя вина, Голден. Только моя, — сказала она наконец. Голос её стал ниже, тише, с лёгкой дрожью, в которой чувствовалась вековая усталость. — После объединения Эквестрии, многие пони, особенно на севере, стали почитать меня не просто как принцессу… но как нечто большее. Как богиню. Не потому, что я этого хотела — но потому, что в их мифах Селестия была светом, а я — тенью. Они не понимали, что мы обе — лишь пони, пусть и с дарами, которые нам не всегда под силу контролировать.

Она встала из-за стола, прошлась медленно по залу, словно подбирая слова. Зал наполнялся её шагами, отзвук которых гулко отражался от мраморных плит.

— Они приписывали мне мрачные черты… жестокие, беспощадные, мудрость, граничащую с безумием. Хорошо ещё, что нам удалось отучить их от жертвоприношений. Но в те годы… аликорны были не правителями, а живыми богами. Особенно для тех, кто жил далеко от солнечного света.

Она остановилась у высокого окна, провела копытом по стеклу, и на миг отражение её лица слилось с серыми облаками.

— Когда явилась Найтмер Мун… многие поверили, что это — моё истинное обличье. Моя суть. Пони, что следовали за мной, ночная гвардия, те, кому я помогала во снах, кто видел во мне хранительницу их грёз, все они… приняли её. Они не видели разницы.

Луна вернулась к столу и села напротив Голден Фезер, устало опустив крылья. Голос её стал хриплым, как у того, кто слишком долго молчал:

— Это и стало началом войны. Не просто восстания — войны тотальной, жестокой. Сражения шли не за территорию, а за веру. За образы, которые пони создали в своих умах. И в финале… в том роковом бою в Замке Двух Сестёр… Я… мы сразились, не только друг с другом. Мы сражались с самими собой.

Дождь всё ещё капал за окнами, мирный и убаюкивающий, как дыхание спящего города. В королевской трапезной было тепло и уютно, воздух пах свежей выпечкой и горячим овсяным отваром. Голден Фезер, немного помедлив, прокашлялась, словно решаясь на нечто важное.

— Простите, принцесса, но… — Она осторожно посмотрела на Луну, с тем выражением, какое бывает у учеников, задающих учителю сложный вопрос. — Вы сказали, что у вас были поклонники. Те, кто шёл за вами, кто верил. А ведь в книгах, которые я читала, везде пишется, что вы стали Найтмер Мун потому, что ночь не ценили. Что пони вас забыли. Так… почему вы всё же стали ею?

— Ах, Голден… Какой острый у тебя ум.

Она поднесла чашку к губам, сделала глоток остывшего чая и поставила её обратно с тонким звоном.

— Да, были те, кто любил ночь. Были те, кто знал моё имя, молился мне, искал во мне утешение. Но… их было мало. О, как же мало. Несопоставимо меньше, чем тех, кто восхвалял Селестию. Гимны, праздники, статуи, сказки на ночь — всё было о ней. О её солнце, её доброте, её свете. Меня же… забывали. Не злонамеренно. Просто — не замечали. День — ярок, заметен, всем нужен. А ночь — лишь фон для снов.

Луна вздохнула. Её взгляд стал далеким, устремлённым куда-то сквозь столетия и стены дворца.

— Но мое падение происходило не сразу. Я не проснулась однажды с гневом в сердце. Это был… процесс. Медленный. Подобный коррозии. Каждый день — капля. Каждое забытое слово, каждый праздник, где меня не упомянули, каждое утро, когда благодарили солнце, но не ночь, в которую могли спать безмятежно.

Она вновь встала, прошлась по залу, теперь чуть быстрее. Казалось, воспоминания подгоняли её, как ветер загоняет птицу в бурю.

— Но знаешь, Голден, хуже всего — не пренебрежение. Хуже всего — моя собственная ошибка. Ужасная. Непростительная.

Слова повисли в воздухе, словно лезвия. Голден замерла, ошеломлённая, как будто вдруг поняла, что заглянула слишком глубоко.

— Это было настолько… чудовищно, что даже Селестия, моя сестра, мой единственный близкий пони, отвернулась от меня. И с того дня между нами начала расти трещина. Тонкая вначале, как паутинка на зеркале. А потом — бездна.

Она остановилась и тяжело опустилась обратно на своё место, посмотрела на Голден долгим, уставшим взглядом.

— Селестия стала считать, что после того, что я совершила, я не в состоянии править. Что мои решения вредны. Что меня нужно ограничить. Она делала это… наверное, из любви. Чтобы уберечь меня от самой себя. А я… замкнулась. Перестала говорить. Пряталась от её света, как от боли. Всё больше — внутрь. Всё глубже — в себя.

Некоторое время в комнате царила тишина. Даже дождь за окном, казалось, замер, чтобы не потревожить исповедь. Затем Голден, едва слышно, как будто боясь разрушить хрупкий покой, спросила:

— А… что же вы сделали?

Луна отвела взгляд. Веки её дрогнули, как будто даже мысль причиняла боль.

— Я… — начала она и осеклась. Несколько раз открывала рот, но слова не шли. Наконец, она выдохнула и сказала:

— Прости. Я… не хочу обсуждать это сейчас. Не потому, что ты не заслуживаешь правды. А потому, что... саму себя я до сих пор не могу заставить пройти через это снова. Однажды — да. Мы поговорим об этом. Но не сегодня.

Она сделала паузу, потом вдруг вскинула взгляд и проговорила с неожиданной твёрдостью:

— Но скажи мне, Голден, что ты имела в виду, говоря, что ты должна быть готова дать бой Муншэдоу?

Голден, опомнившись от эмоций, расправила крылья и села чуть ровнее. Её голос стал серьёзным, полным уважения:

— Ну… принцесса Селестия сказала, что я должна быть готова, если зло вновь поднимется. Если Муншэдоу проснётся, то я должна попытаться её остановить, любой ценой. Я знаю, что не обладаю вашими силами… но я готова сражаться.

Луна приподняла бровь, уголки её губ дрогнули. Было в этом вызове что-то вызывающее, что-то… даже знакомое.

— Сражаться, значит? — повторила она задумчиво. — Тогда, может быть, нам стоит потренироваться вместе? Я, как ни крути, одна из великих воительниц древности. Ты хочешь быть готова — так давай проверим, насколько ты к этому близка.

Голден Фезер распахнула глаза, потом, вскочив на копыта, низко поклонилась.

— Для меня это… великая честь, принцесса. Я не подведу!

— Посмотрим, — мягко, почти игриво усмехнулась Луна. — Посмотрим.

---

Ветер бил в лицо, хлестал по глазам и уносил прочь любые мысли, кроме одной: успеть.

Копыта грохотали по мокрому от росы полю, вдавливаясь в мягкую землю, уже пропитанную запахом крови и магии. Одинокая фигура в чёрном плаще мчалась, что есть сил. Он уже не слышал, как хрустят сучья под копытами, не чувствовал ни жара, ни холода — только звон в ушах и удары сердца, вторящие шагам.

Над горизонтом — багровые всполохи. Замок двух сестёр, некогда сиявший в лунном свете, теперь был охвачен войной. Сотни факелов, всполохи молний, рев катапульт и бой рогов... Но хуже всего была вспышка в самом центре.

Магия, такая древняя, такая знакомая. Он знал этот свет. Он знал, кто его вызвал.

— Нет… нет… нет… — шептал он, задыхаясь, — только не сейчас…

Солдаты в чёрной броне расступались перед ним, растерянные. Капитан прорывался сквозь них, спотыкаясь, падая, вновь поднимаясь. Он прорвался к самому краю дворцовой площади.

И увидел — только всполох уходящей силы, как будто небо схлопнулось в молчаливом крике. Магическая воронка замкнулась, оставив после себя лишь серебристое сияние на ночном небосводе.

Он рухнул на колени, вдавившись лбом в землю, срываясь на глухой хриплый крик.

— Я… не мог… я не мог опоздать… я должен был быть рядом… — глухо выдавливал он сквозь стиснутые зубы, — Не после всего… не после клятв, не после битв…

Солдаты вокруг молчали, потрясённые, будто не веря, что всё закончилось. Один из них, осторожно подошёл к единорогу:

— Капитан… её… больше нет. Всё… кончено.

Слезы потекли по броне, оставляя влажные дорожки на чёрной стали. Капитан поднял глаза к небу. На серебряном диске теперь висел тусклый, мёртвый узор: болезненное напоминание о единственной узнице, запертой там.

— Я подвёл тебя, — прошептал он.

Солдат нерешительно приблизился, понижая голос:

— Мы нашли зеркало в замке… одно из тех, что успели доставить. Оно ещё работает… если мы хотим уйти… — Он замялся. — Можно скрыться.

Единорог не обернулся. Лишь тихо произнёс:

— Я не оставлю её… ни за что.

Он лежал, опустив голову, пока вокруг не стихли даже шаги. Армия ночи рассыпалась, как пепел, исчезая в тенях. А за спиной раздался топот копыт — тяжёлый, решительный.

Один из гвардейцев в золотой броне подошёл ближе, толкнув его копьём в бок. Тело не двигалось. Только глаза, глядящие в серебряное небо.

— Я помню тебя… — выдохнул он, словно дыхание уходило навсегда, — и не забуду… сколько бы веков ни прошло…

Сухой звук дерева о дерево. Удар — ещё один. Задержка. Тяжёлый вдох.

Грей Шторм резко открыл глаза.

Площадка была освещена утренним светом, но ему всё ещё чудился багровый отблеск горящего замка. Он моргнул, возвращая взгляд к реальности. Перед ним стояла кобылка с мечом, затаив дыхание, вглядываясь в его лицо.

— Капитан? — спросила Муншэдоу, неуверенно. — Правильно я ударила?

Меч её дрожал в воздухе, застыв над поникеном.

Грей Шторм медленно выпрямился, словно стряхивая с себя вековую пыль. Он посмотрел на неё долго, молча, а затем слабо улыбнулся, устало, почти по-отечески. Его хриплый голос прозвучал мягко, но ясно:

— Почти.

Он сделал шаг вперёд, и, не стесняясь, протянул копыто к её гриве, потрепав по взлохмаченным фиолетовым прядям. Та чуть дёрнулась, но не отпрянула. Наоборот — будто замерла.

— Ты слишком много эмоций вкладываешь в удар, — тихо сказал он, — и слишком много силы. Меч — это не кувалда. Он должен скользить. Быть продолжением твоего тела. Плавным, как дыхание. Понимаешь?

Он подошёл ближе, почти вплотную, и аккуратно обхватил её плечо, разворачивая стойку. Его другое копыто легко легло на её лопатку, мягко толкая вниз.

— Шире расставь передние ноги. Так. Центр тяжести ниже. Ты не нападаешь, ты держишь равновесие. И помни — не целься в поникен, целься в пространство за ним. Удар должен проходить насквозь, как мысль, как поток воды…

Он обошёл с другой стороны, ловко подправляя копыто с мечом. Её дыхание сбилось. Прикосновение чуть более долгое, чем было нужно. Его копыта скользнули по её шее, касаясь кожи под шерстью — не грубо, но ощутимо.

Она покраснела. Лицо её, вдруг потеплело, взгляд дрогнул. Потупив взор, она прошептала:

— Принцесса Луна говорила… почти то же самое.

Он на миг застыл. Тень на лице. Но тут же отступил назад — резко, будто его обожгло. И всё же, улыбка осталась. Словно он смотрел не на неё… а сквозь неё.

Он молча наблюдал, как она развернулась обратно к манекену и с новой решимостью нанесла удар. Один. Ещё один. Яростно, с глухим гортанным выдохом.

— Довольно, — негромко сказал он, вздохнув. — С тебя хватит мечей.

Она обернулась, удивлённо вскинув брови.

— Почему?

— Потому что ты не мечник. — Он подошёл ближе. — Твоё настоящее преимущество — магия.

Он сел, чуть откинувшись на задние копыта, сложив передние на коленях, как будто давал лекцию.

— Магия — это бесконечный инструментарий. Клинок, щит, сеть, глаз, молния, свет… Любой единорог без неё — как без копыт. И уж ты — тем более.

— И что мне… колдовать? — с сомнением спросила она, отложив меч в сторону.

Он чуть пожал плечами.

— Не думай. Просто доверься. Закрой глаза… и сделай первое, что получиться. То, что твоё тело делает автоматически. Как дыхание, как шаг…

Она помедлила, вздохнула, потом медленно закрыла глаза. Рог её засветился мягким фиолетовым светом — ровным, стабильным. Она нахмурилась, сосредоточилась.

Грей Шторм хмыкнул, усмехаясь уголком рта.

— Ну-ну… сейчас будет классика. Телекинез, может, пыльный вихрь…

Он не договорил.

В ту же секунду его скрутило. Весь бок, под бронёй, вдруг сжался в огне. Он вскинулся, как от удара молнии, вырвал крик:

— А-ааах!!

И рухнул.

В воздухе запахло горелым металлом. Он задыхался, корчась на земле, хватаясь за левый бок, где под латами будто что-то выжигало живую плоть. Он заскрежетал зубами, кожа под бронёй обугливалась, и сквозь металлические звенья начал просвечивать узор — полумесяц. Светящийся. Пульсирующий.

Боль, с каждым ударом сердца бившая в левый бок, не утихала — казалось, его внутренности поджаривались изнутри, как на раскалённой сковороде. Но он уже не кричал. Только шептал сквозь стиснутые зубы, дрожа от напряжения и волей преодолевая каждое движение.

Перед ним, всего в нескольких шагах, стояла Муншэдоу, плотно закрывшая глаза, и похоже, плавающая в трансе. Её тело, застывшее, как статуя из чёрного обсидиана, дрожало. По бокам пробегали ломаные линии — не трещины, нет — руны. Мерцающие багровым и лазурным, они возникали изнутри, как узор на стекле, покрытом морозом.

Грей Шторм пополз.

Каждый рывок вперёд отзывался глухим, мучительным стоном. Земля под ним покрывался кровью. Его копыта дрожали, броня гремела. Боль сдавала грудную клетку, сердце билось где-то в горле, но он полз.

— Муншэдоу…

И тут — голос. Тихий. Но такой явственный, будто шептали прямо в ухо.

— Любимый…

Он застыл. Глаза расширились, дыхание на миг сбилось.

— Ты оставил меня…

Он зажмурился, будто пытаясь выдавить голос из головы.

— Ты бросил меня…

— Я верила тебе. Верила… а ты опоздал.

— Ты предал меня. Ты… ты не пришёл. Когда я ждала — тебя не было. Когда я пала — ты лишь смотрел.

— У нас было всё. Ты поклялся… помнишь? Ты клялся!

— И где была твоя клятва, когда они забрали меня? Когда я кричала в муках? Когда я умирала?

Он зажмурился, стискивая зубы, не давая слезам прорваться.

— Хватит… хватит… — прошептал он сквозь хрип. — Я здесь… теперь здесь…

Он дополз. Едва. Последнее усилие. Его рог коснулся её бока — едва заметно, почти случайно — и в тот же миг вспыхнуло ослепительно-белое пламя, короткое, как удар сердца. Грей Шторм отлетел назад, а Муншэдоу, резко вдохнув, рухнула сверху на него.

Он охнул, обмяк, принимая её вес, когда она навалилась грудью на его тело, без сознания. Но в следующую секунду с её спины, медленно раскрылись два крыла— чёрные, с перьями, что мерцали на концах фиолетовым, как ночное пламя. Одно перо медленно оторвалось, покружилось в воздухе и мягко опустилось ему на нос.

— Апчхи! — чихнул он, едва не рассмеявшись сквозь мучительный вздох. — Что за…

Муншэдоу пошевелилась. Очнулась. С усилием приподнялась с его груди, оглядываясь, будто в шоке, а потом… заметила.

— Что…? Что это?! — она вскочила, запнувшись о собственные копыта. — Это… крылья? Это мои крылья?!

Она закружилась, чуть не свалившись снова, неуклюже хлопая.

— Я — аликорн?! Я АЛИКОРН! Ты понимаешь?! — закричала она, смеясь сквозь слёзы. — Они… они теперь не посмеют меня унижать… никто! Ни один из них! Даже… даже Луна!

Она бросилась к нему, с восторгом и силой обняв, прижимаясь, как будто боясь, что всё это исчезнет.

— Спасибо… спасибо тебе! Спасибо! Я не знаю, что это было… не знаю, как… но ты… ты подарил мне… крылья! — она засмеялась, немного нервно, затем почесала новое перо. — Они… такие… странные. Придётся теперь учиться… чистить перья? Ох, сколько возни… Но это же… Это же чудо!

Он тяжело выдохнул, глядя на неё снизу вверх.

— Нет, — проговорил он хрипло. — Это… не я. Не совсем.

Она посмотрела на него в недоумении.

— На тебе… было наложено мощнейшее заклятие иллюзии. Сдерживающее. Я… я просто… разрушил его.

Он медленно поднял голову. Меч, забытый рядом, небрежно валялся на земле. И в полированной стали он увидел — себя. Точнее, своё лицо.

И там… его левый глаз уже не был алым.

Он был тёмно-синим, почти чернильным, с вытянутым зрачком.

Муншэдоу отшатнулась, уловив что-то в его взгляде.

— Что… что с тобой?

Он молчал.

Потом, с усилием, склонился к отражению и прошептал, почти без звука:

— Ты проснулась… и я… тоже.

Изо рта он ощутил знакомый привкус — железо. И ещё… зуд. Там, где когда-то были ровные зубы, теперь под десной медленно росли клыки.

Грей Шторм закрыл глаза.

Тысяча лет… забвения. И вот — снова…