Маска преображает пони
Глава 65
Хеннесси наблюдал и ждал, когда Фликер выйдет за дверь, чтобы принять утренний душ. Он подозревал, что Фликер спал недолго, поскольку, когда он проснулся, Фликер стоял и смотрел в окно. Картофелине досталась вся кровать Фликера. Почувствовав беспокойство, он толкнул Пайпер копытом в ребра.
— Он стал странным, — пробормотал Хеннесси, — ну, еще более странным. Я начинаю думать, что этот концерт был плохой идеей. Я беспокоюсь, Пайпер, и даже боюсь.
— Признаюсь, я и сама напугана. Сегодня утром у него было странное выражение лица, когда он просто стоял и смотрел в окно.
Хеннесси кивнул, но не знал, что еще сказать.
— Мне и самой нужно принять душ, — вскользь упомянула Пайпер. — Прежде чем я уйду… Хеннесси, я думаю, Фликеру не помешает немного успокоиться перед экзаменом по фехтованию. У меня есть идея, просто потрясающая идея, и я думаю, что мы с тобой сможем ее осуществить.
— Хорошо, я готов, что бы это ни было.
— Хорошо… хорошо… Я пойду приму душ.
— Я тоже. Я буду смотреть, как Фликер принимает душ.
— Шалунишка!
У Фликера выдернули ковер из-под ног, и его мир наполнился хаосом. Фликер ненавидел хаос. Крысы были хаосом в маленьких, отвратительных, жалких телах, и как же он ненавидел их за то, что они собой представляли. Вчера он был на высоте, или ему так казалось, и пережил чудесный момент катарсиса, когда разбил вдребезги тренировочный манекен.
Теперь же он чувствовал себя запертым в самом себе.
Прошлой ночью он почувствовал, и ему это не понравилось, совсем не понравилось. То, что он почувствовал, встревожило его, почти сломало, а осознание пустоты внутри себя почти вывело его из равновесия. Он оказался совершенно не готов к тому, что увидел внутри себя. Самопознание почти сломило его. Он был пустотелой оболочкой пони, которая носила маску как свое настоящее лицо. За маской не было ничего другого, только машина для убийств и хаоса, сделанная из хрящей, мышц, костей и сухожилий.
Музыка Октавии эхом отдавалась в огромном пустом пространстве внутри него самого, служа нежелательным напоминанием о том, насколько бессмысленно его существование. Стоять приклонив колени перед статуей принцессы Кейденс было все равно что разбинтовать рану и обнаружить, что внутри все сморщилось, высохло и опустело, потому что болезни не на что было опереться.
Он даже не мог понять, что привело его к святилищу принцессы Кейденс, кроме того, что он почувствовал сильную тягу, притяжение, он что-то почувствовал, и это что-то было сильным. Стоя там на коленях и молясь, Фликер осознал одну ужасную правду о себе, настолько ужасную, что даже сейчас он хотел отрицать ее существование.
В нем не было любви к себе.
Он не был гармоничным существом, не был служителем порядка.
— Мистер Никер, у вас какие-то проблемы? — Голос мистера Балистера был строгим, суровым, но в нем все же слышался слабый намек на беспокойство.
— Да, — честно ответил Фликер, понимая, что уже неизвестно сколько времени смотрит в одну точку на стене и, вероятно, заслуживает хорошей взбучки от мистера Балистера. — Да, я разваливаюсь на части, мистер Балистер.
— Ну, мы не можем этого допустить. — Голос мистера Балистера немного смягчился, но ненамного. — Раз уж вы не можете заниматься, может, есть что-то еще, чем бы вы предпочли заняться? Чем-то продуктивным?
— Не могли бы вы подвесить меня за задние ноги, чтобы я мог сделать тысячу подходов? Мне нужно разобраться с тем, что у меня в голове, мистер Балистер.
— Очень хорошо, мистер Никер. Я повешу вас, как вы просили, а вы возьмете некоторое энное время, чтобы разобраться со своей головой. Тогда тысяча подходов. — Глаза мистера Балистера сузились от беспокойства, когда он увидел, как Фликер поднимается с места. Это никогда не было хорошим знаком, когда такие пони, как Фликер, начинали давать трещину, а пони с его уровнем подготовки могли нанести большой ущерб, если бы откинули свои установки.
Вместе с доктором Стерлингом Пайпер и Хеннесси наблюдали за тем, как их друг делает отжимания, вися вверх ногами на задних ногах. Фликер занимался этим уже некоторое время, и все три пони, наблюдавшие за ним, делали это по разным причинам. Доктор Стерлинг наблюдал за происходящим с выражением беспокойства на лице. Хеннесси смотрел с восхищением, ведь на теле было так много рельефных мышц. Пайпер смотрела с завистью и думала, сможет ли она выполнить хотя бы одно упражнение в перевернутом положении.
— На концерте, — пробормотал доктор Стерлинг. — Я слышал, что Октавия обладает редкой и сильной магией для земной пони. Похоже, она околдовала нашего мистера Никера. Я послал весточку Метконосцам, может, они смогут помочь. Вы говорите, он отправился в святилище принцессы Кейденс?
— Да, — ответил Хеннесси, его голова покачивалась вверх-вниз в такт движениям Фликера.
— А зачем, интересно, он туда ходил? — Доктор Стерлинг, недоумевая, с помощью магии разгладил свои усы. — Будучи воином, я бы подумал, что если бы мистер Никер вдруг обрел религию или потребность в духовности, он бы отправился в святилище принцессы Селестии или принцессы Луны. Интересно, что заставило бы его отправиться в святилище принцессы Кейденс? Она провозглашена Принцессой Любви и Покровительницей Искусств.
— Покровительница Искусств? — Пайпер отвернулась от Фликера, чтобы посмотреть на доктора Стерлинга.
— Каждая принцесса является покровителем различных профессий и интересов, — ответил доктор Стерлинг, объясняя Пайпер их смысл. — Принцесса Селестия покровительствует солдатам, воинам и волшебникам. По какой-то особой причине она также является покровителем магов. Принцесса Луна тоже покровительствует представителям боевых профессий, но ее святыни только сейчас восстанавливаются благодаря принцу Гослингу.
— В школе принцессы Кейденс основное внимание уделяется искусствам и эквинности, — сказала Пайпер, пересказывая свои новые знания.
— Верно, поэтому художники ее боготворят. — Доктор Стерлинг посмотрел на Фликера, и его беспокойство усилилось. — Принцесса Твайлайт Спаркл согласилась стать покровительницей ученых, но только при одном условии.
— И каком же? — спросил Хеннесси.
— Она потребовала, чтобы ее святыни, если они у нее будут, использовались в качестве публичных библиотек. — Доктор Стерлинг сделал жест в сторону Фликера, а затем спросил Пайпер и Хеннесси: — Как вы думаете, сколько раз он уже отжался?
И Хеннесси, и Пайпер пожали плечами, поскольку никто из них не вел подсчет.
Жеребенок земной пони глубоко, почти содрогаясь, вздохнул, а затем прошептал:
— Фликер мог бы стать покровителем Разорванного Пресса.
— Действительно, может, — ответил доктор Стерлинг. — Он делает это, когда его что-то напрягает или ему скучно. Он одержимо упражняется, когда чувствует себя напряженным.
— Эти мышцы… — слова Хеннесси прозвучали как тоскливое шипение, сопровождаемое дрожью.
— Он вам действительно нравится, не так ли? — спросил доктор Стерлинг.
— С того самого момента, как я его увидел, — ответил Хеннесси. — Он красив.
— Любовь с первого взгляда, — вздохнув, сказал доктор Стерлинг. — Такая волшебная вещь. Ты просто смотришь на пони и чувствуешь эту волшебную, электрическую связь. Это действительно очень здорово, не так ли? Или, может быть, это вожделение с первого взгляда, но я действительно хочу быть оптимистом, несмотря на то, как ужасно все на самом деле.
— Доктор Стерлинг, пока я не забыла, мне нужна ваша помощь кое в чем. Мы хотим сделать что-нибудь приятное для Фликера перед его экзаменом по фехтованию. Что-то, что поможет ему взбодриться и почувствовать себя хорошо. — Пайпер постучала копытом по полу и, прищурившись, посмотрела на доброго доктора. — Он был мне хорошим другом, и я хочу сделать что-нибудь приятное.
— Расскажите мне о своем плане, мисс Пай…
В кабинете Злыдня находилась принцесса, но не та, которую ожидал увидеть Фликер. Вызванный мистером Пеппером, он перестал делать упражнения и сразу же пришел в кабинет Злыдня, о чем очень жалел. Он пожалел, что не принял душ, не привёл себя в порядок, не позаботился о том, чтобы выглядеть презентабельно.
Розовая пони была безупречна, идеальна, и ему ничего не оставалось делать, как упасть на пол и унижаться, что она запретила ему делать, как только увидела его. Теперь он стоял в ловушке, прижавшись спиной к двери, и гадал, что из всего этого выйдет.
— Некоторое время назад, — начала принцесса Кейденс, — у меня был довольно тревожный момент. У меня, как у аликорна, есть несколько интересных чувств к опасности, и я все еще привыкаю к ним. Но некоторые из них застают меня врасплох, и вы застали меня врасплох. Именно поэтому я здесь. Конечно, я все равно была в городе, чтобы навестить семью, но я подумала, что раз уж я здесь…
Фликер в ужасе сглотнул. Скрипучим голосом он спросил:
— Почему вы здесь?
Принцесса Кейденс улыбнулась:
— Разве ты не просил, чтобы я пришла в твою жизнь?
Фликер задумался над словами принцессы: он действительно просил ее войти в его жизнь, он сделал это в святилище, но он не ожидал, что это произойдет. Он отвел глаза, чувствуя себя недостойным, внутри него царила пустота, и он не мог смотреть на такое совершенное, прекрасное создание.
— Мы еще не разобрались с этой молитвой, — призналась принцесса Кейденс. — Но прошлой ночью я почувствовала тебя. Я почувствовала твое искреннее, сердечное желание быть любимым. Я как раз читала лекцию Гослингу за то, что он позволил Флурри извазюкаться в краске, чтобы она могла создавать картины, рисуя своим телом. Клянусь, этот пегас… — Когда ее слова оборвались, аликорна закатила глаза, и все, что она еще собиралась сказать, вылилось в стон разочарования.
Фликер подумал, не избавил ли он ненароком принца Гослинга от ужасной участи.
Вернувшись к задаче, стоящей перед копытами, принцесса Кейденс стала выглядеть торжественно:
— Ты… ты посвятил себя служению мне и пообещал быть моим преданным слугой, если я дам тебе хоть немного покоя. Ты второй воин, сделавший это[1], и, признаться, я озадачена и очень польщена.
— Второй? — озадаченно переспросил Фликер. Он наблюдал, как принцесса Кейденс глубоко вздохнула, и ее крылья приподнялись. На ее лице появилось любопытное, серьезное выражение, и он не мог понять, что за эмоции он увидел в ее глазах.
— Да, второй. Первый останется неназванным ради сохранения тайны его частной жизни, которую я уважаю. — Высоко подняв голову, принцесса Кейденс изучала Фликера и мягким прикосновением своей магии разгладила его гриву, а затем игриво и ласково потрепала одно из его поникших ушей.
— Я заглянул в себя, — признался Фликер, — и мне не понравилось то, что я нашел.
— Мы редко любим, — ответила принцесса Кейденс. — Скажи мне, Фликер, ты любишь? — Конечно, она уже знала ответ, но ей хотелось услышать, как он это скажет. Самореализация — это то, чем она дорожила.
Неподвижный, как статуя, Фликер ответил не сразу. Прошли драгоценные секунды, и его пустой взгляд усилился. Прошло еще несколько секунд, затем минута, а спустя полторы минуты Фликер сломался. Он склонил голову, закрыл глаза и признался в великом грехе, который он совершил:
— Моя любовь бессмысленна и не имеет тепла. Я использую ее как оправдание долга. Я использую ее, чтобы оправдать свое превращение в то, чем я становлюсь. Из всех аспектов гармонии, величайшим из которых может быть любовь, я использовал ее в своих целях. Я делал это безжалостно и без малейших угрызений совести. Из всех аликорнов, проявлений воли гармонии, я согрешил против тебя больше всех и недостоин твоего прощения. Я прошу покаяния.
Ее гордая шея изогнулась, и принцесса Кейденс покачала головой:
— О, бедный Фликер… Мне больно слышать от тебя такие слова. Подойди сюда, Фликер.
Увидев приближающуюся Кейденс, Фликер запаниковал, и его стоическая маска — на самом деле тонкая оболочка — сломалась. Он попытался сделать шаг назад, но его круп уже упирался в дверь. Она нависла над ним, огромная, как жизнь, угрожающая, ужасающего розового оттенка. От нее не убежать, не скрыться, и Фликер испустил истошный крик, когда она обхватила его крыльями.
Колени Фликера подкосились, и он упал бы, но принцесса Кейденс каким-то образом удержала его своими крыльями. Ее объятия были теплыми, мягкими, добрыми, и что-то в них заставило его вспомнить о своей матери, Твисти.
— Музыка Октавии пробудила во мне что-то, заставила меня почувствовать, — вздохнул Фликер, зажмурив глаза. — Я думал об этом всю ночь, глядя в окно, и думаю об этом весь день сегодня… Она вдохновила меня исправить то, что я сделал, и искупить свои грехи.
— Да, она это делает, — прошептала Кейденс, прижимаясь к Фликеру, обнимая его и пытаясь утешить. Она почувствовала влажную сырость, не сильно, но достаточно, чтобы понять, что жеребенок плачет. — Время от времени она устраивает кому-нибудь настоящую выволочку, и это очень больно. Похоже, она здорово тебя потрепала. Она — один из моих самых могущественных агентов, и благодаря ей ко мне приходит так много пони.
Фликер, фыркнув, спросил:
— И что теперь будет?
— Ну, — ответила Кейденс. — Теперь… теперь я помогаю тебе выздороветь, а сама решаю, что делать со вторым воином в моей растущей пастве. Твоя вера тронула меня, Фликер, и я помогу тебе с покаянием. Ты не пройдешь через это в одиночку. Но учти, я могу быть строгой и предъявлять особые требования. Я суровая и ревнивая хозяйка. Моя любовь может быть ужасным, тяжким бременем.
— Моя жизнь для тебя, — прошептал Фликер, утопая в розовых объятиях.
— Принято. Нет более лаконичной клятвы верности.
1 ↑ Дим Дарк, начало путешествия Абсолютно серый