Кухонный Сеанс: Нулевой Пациент

Глава 2: Охота на Охотника

Спустя день после происшествия Боба выписали из поликлиники. Он сразу же направился в милый и нарочито уютный городок под названием Понивиль, чтобы добраться до дома и поразмышлять о Пинки и её новой, пугающей сущности.

Утро в Понивиле кажется неестественно ярким и громким. Солнце билось в глаза, заставляя щуриться. Каждый смех жеребят, каждый возглас торговки яблоками заставлял Боба вздрагивать и искать источник звука. Он шёл по мостовой, и его тень казалась ему слишком длинной, одинокой и уязвимой.

Из кондитерской «Сладкоежка» доносился знакомый, душный запах свежей выпечки. У входа стояла Эпплджек, она что-то оживлённо обсуждает с Аурой. Увидев Боба, она приподняла шляпу, и её улыбка показалась ему натянутой.

— Howdy, доктор Боб! Слышали, у вас вчера переполох был. Всё в порядке? Выглядите... уставшим, — сказала она.

Её взгляд выражал искреннее беспокойство, но в нём сквозила какая-то тревожная напряжённость. Аура робко улыбнулась Бобу из-за её спины, словно пытаясь спрятаться.

Боб, поглощённый тем, что постоянно оглядывался и бегал глазами на каждый резкий звук, не сразу услышал обращение.

— А?... Да-да, всё хорошо... — растерянно и нервозно ответил он, нервно поправляя очки и пытаясь сбросить накопившееся напряжение. — Можете не волноваться.

Но тут взгляд Боба зацепился за вывеску кондитерской, и стресс сменился лёгким, подозрительным удивлением.

— Это же кондитерская Пинки... — с ноткой удивления и настороженности произнёс он. — Что вы здесь делаете? Помогаете с чем-то?

Его тон выдавал заинтересованность и лёгкое недоверие к такому совпадению.

Эпплджек нахмурилась, её уши нервно дёрнулись. Она обменялась с Аурой быстрым, тревожным взглядом, полным какого-то немого соглашения.

— Э... ну, да. Пока Пинки... в отъезде... мы с Аурой присматриваем за магазинчиком. Чтобы всё не пропало, понимаешь? Выпечку раздаём нуждающимся, — ответила она.

Боб заметил её нервозность, и в нём зародилось первое подозрение.

Аура тихо вздохнула, старательно протирая копытом и без того чистый прилавок.

— Да... мы надеемся, что она... скоро поправится и вернётся, — тихо сказала она.

Эпплджек кашлянула в копыто, явно пытаясь сменить тему. Её голос стал нарочито бодрым и неестественно громким.

— Не хочешь маффин, доктор? С яблоком! Только из печи! Бесплатно! Ты выглядишь так, будто тебе нужно что-то сладкое и... нормальное, — предложила она.

Боб, несмотря на страх, паранойю и стресс, внутренне собрался. Его лицо застыло, и в нём теперь читались холодный расчёт, любопытство и решимость.

Он неспешно подошёл к Эпплджек и, поправив очки, задал вопрос прямо и чётко:

— Эпплджек... Могу ли я зайти и осмотреть кондитерскую? Всё-таки Пинки — мой пациент, и мне важно следить не только за ней... но и за состоянием её помещения. Чтобы убедиться, что... мои методы лечения работают.

Эпплджек и Аура снова переглянулись. На этот раз в их взгляде читалась уже не просто тревога, а явная, откровенная настороженность. Эпплджек медленно сняла шляпу и провела по гриве копытом, собираясь с мыслями.

— Понимаешь, доктор... Мы ценим твою заботу. Но... дом Пинки — её личное пространство. Мы не можем вот так просто пустить туда кого попало. Даже тебя, — ответила она.

Аура робко кивнула, почти полностью скрывшись за прилавком.

— Она бы... не хотела, чтобы кто-то там рылся без неё. Там её... секретные рецепты. И... другие личные вещи, — добавила она.

Эпплджек смотрела на Боба с лёгким, но заметным подозрением, стараясь оставаться вежливой.

— Может, лучше подождать, пока она сама не вернётся и не пригласит тебя? Как специалисту, тебе же виднее, что доверие — это важно, — сказала она.

Боб понял, что перешёл границу, и его уверенность мгновенно испарилась. Он смягчился, взгляд его опустился, выдавая растерянность и смущение от собственной настойчивости.

— Да... Ты права, Эпплджек, — сказал он, отводя взгляд. — Простите за такую просьбу.

Эпплджек смягчилась, её настороженность растаяла, сменившись искренним сочувствием. Она положила тёплое, шершавое копыто Бобу на плечо.

— Всё в порядке, сахарок. После вчерашнего... немудрено, что нервы шалят. Не терзай себя, — успокоила она.

Аура осторожно протянула ему маффин в бумажной обёртке. Он пах соблазнительно — корицей, сладкими яблоками и теплом свежей выпечки.

— Держи... Чтобы день стал хоть чуточку слаще, — сказала она, со странным блеском в глазах.

Боб взял маффин с такой осторожностью, будто это была хрупкая граната, а не угощение. Он казался единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Эпплджек смотрела на него с тихой, щемящей грустью.

— Иди домой, доктор. Отдохни. Ты заслужил покой, — посоветовала она.

Боб развернулся и ушёл. За его спиной тут же послышался их приглушённый, встревоженный шёпот. Он не оборачивался, но чувствовал на себе их взгляды — полные жалости, страха и невысказанных вопросов. Маффин в его копыте внезапно показался невероятно тяжёлым.

…

Спустя время Боб шёл по улицам Понивиля, механически сжимая в копыте тот самый маффин.

«Странно... Они вели себя так, будто что-то скрывают...» — Он развернул обёртку и достал лакомство, внимательно осматривая его со всех сторон. «Лёгкая проверка не помешает».

Боб поднёс маффин к носу, вдыхая аромат и пытаясь уловить малейший намёк на что-то незнакомое, чужеродное.

Запах был абсолютно нормален — тёплое свежее тесто, корица, сладкие яблоки. Ничего постороннего, никаких химических или горьких примесей. Это была просто идеально испечённая выпечка.

Но копыто Боба всё равно предательски дрожало. Он сделал маленький, осторожный укус. Вкус был таким же, как и запах — абсолютно нормальным, даже утешительным. Но наслаждаться им не получалось. Каждый укус отдавался громким эхом в звенящей тишине его мыслей.

Внезапно его взгляд упал на обратную сторону бумажной обёртки. На ней что-то было начертано. Аккуратный, знакомый завитушечный почерк, выведенный, как показалось, пищевым красителем: "Надеюсь, вам понравилось. Готовила сама. ~ А.А."

Инициалы Ауры. Ничего больше. Но сердце Боба на секунду замерло, прежде чем заколотиться с бешеной силой. Он скомкал обёртку и сделал глубокий вдох, пытаясь загнать обратно накатившую панику.

«Это просто вежливость. Ничего больше. Обычная вежливость», — попытался убедить он себя.

Боб свернул в переулки, чтобы быстрее добраться до дома, и погрузился в пучину размышлений.

Его мысли прервал внезапный, звонкий детский смех. Несколько жеребят пронеслись мимо, играя в догонялки. Один из них, маленький единорог, случайно задел Боба, уронив на землю игрушечного воздушного змея.

— Ой, простите, мистер! — крикнул жеребёнок.

Боб автоматически наклонился и поднял игрушку. Жеребёнок широко и беззаботно улыбнулся ему и помчался догонять друзей. Простая, невинная сцена, но она так резко контрастировала с мраком, клубящимся в его душе, что вызвала лёгкое головокружение.

Боб снова зашагал, потирая копытом подбородок, но теперь его шаги замедлились. Он смотрел то на скомканную обёртку в копыте, то на удаляющихся жеребят.

«Они защищали не вещи. Они защищали её. Даже после всего... они верят, что она вернётся прежней. Они боятся, что кто-то увидит ту... тьму, что скрывается за дверью её дома. И подтвердит их худшие опасения. Они боятся не меня. Они боятся правды», — пришло к нему осознание.

Боб остановился у своего дома, глядя на входную дверь. После всего произошедшего она казалась хлипкой и ненадёжной. Тишина в его голове теперь была громче любой пожарной сирены.

«А что, если они правы? Что, если мне не стоит этого знать?»

— Тогда узнаю, когда придёт время, — решительно, про себя, сказал он.

Боб осознал, что случайно проговорил мысли вслух. Он замер, прижав копыто ко рту. Несколько прохожих пони обернулись на его внезапный возглас, но, увидев растерянную и уставшую фигуру доктора, лишь пожали плечами и пошли дальше, списав это на стресс.

Один из них, серая земная пони с тележкой, на мгновение задержал на нём взгляд, полный лёгкого сочувствия, прежде чем продолжить свой путь.

Боб простоял так несколько секунд, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Улица жила своей обычной жизнью, совершенно не подозревая о буре, бушевавшей внутри него. Воздух пах пыльцой и свежескошенной травой — обычными, безопасными, обманчивыми запахами.

Наконец, он опустил копыто, сделал глубокий вдох и повернулся к своей двери. Ключ повернулся в замке с громким, успокаивающим щелчком.

«Пора заходить внутрь. Пора остаться наедине со своими мыслями. И со своим страхом», — подумал он.

Боб зашёл внутрь своего дома, закрыв дверь и отсекая себя от внешнего мира. Его ждала уютная, знакомая обстановка, которая уже никогда не будет прежней.

Он оказался в своём слегка беспорядочном, но по-своему милом жилище. Перешагивая через разбросанные на полу документы и книги, он прошёл на кухню. Тёплый, уютный запах дома ударил ему в нос, смешавшись с резковатым ароматом старого дерева от шкафчиков. Боб открыл один из них, достал простую чёрно-белую кружку и подошёл к кофеварке. Горячий, чёрный кофе с шипением наполнил её. С этим напитком в копыте он вернулся в гостиную, снова переступая через мелкий хаос на полу, и опустился на мягкий серый диван.

Сделав глоток обжигающей горькой жидкости, он достал маффин и уставился на него.

— Хм... — произнёс он вслух и положил его на низкий столик перед диваном.

Боб откинулся на спинку, попивая кофе и не отрывая взгляда от безобидного на вид угощения.

Тёплый пар от напитка слегка затуманил стёкла его очков. Он смотрел на идеальный, румяный бочок маффина, и его мысли неудержимо возвращались к дому Пинки. К её кухне.

В памяти всплывали обрывки их сессий. Её восторженные, пугающие рассказы о «секретных ингредиентах», о «самой свежей радости». Её одержимость идеальным вкусом. Её безумный, но проницательный взгляд, который, казалось, видел насквозь все его слабости.

«Они не просто защищают её личные вещи... Они защищают доказательства. Её... лабораторию. Место, где теории становились практикой» — Боб отставил почти недопитую чашку. Кофе внезапно показался ему невыносимо горьким. «Они знают. Они видели. И они надеются, что если ничего не трогать и никому не показывать, то это как-то само рассосётся. Или они... помогают ей скрыть это?»

Его взгляд упал на вчерашнюю газету, валявшуюся на столе. Заголовок гласил: «Таинственные исчезновения мелких животных в Понивиле: власти разводят копыта».

Боб резко вскочил с дивана. Маффин на столе лежал безобидным коричневым комочком. Но теперь он казался Бобу самым страшным и молчаливым обвинением.

Он скрестил копыта на груди, нервно постукивая задним копытом по деревянному полу, не отводя взгляда от угощения.

Стук его копыт звучал как тревожный барабанный бой, нарушающий гнетущую тишину. Пар от кофе всё ещё поднимался, но теперь он казался Бобу дымом из печи.

…

И в этот момент его пронзило осознание. Воспоминание врезалось в сознание с крикливой, ужасающей ясностью: "Самый нежный крем... требует настоящего вдохновения. Каплю смеха... щепотку паники... и главный секрет... искреннее, отчаяние! Самое свежее!"

Боб уставился на маффин. На его идеальную, золотистую корочку. Его желудок сжался в тугой, болезненный узел. Это была не просто догадка. Это было единственное логичное объяснение её одержимости, её знаний об "анатомии", её намёков на "жертвы" и "вскрытие".

Резкий звук упавшей с полки книги заставил его дёрнуться. Фолиант с грохотом рухнул на пол. Боб понял, что должен что-то сделать. Куда-то это деть.

«Сообщить властям? Но Эпплджек и Аура... они уже покрывают её. Они знают. Они знают!» — закрутилось в голове.

Он застыл посреди гостиной, глядя на безобидное с виду угощение, в котором теперь виделось нечто невыразимо ужасное. Тишина в доме стала давящей, и Бобу почудилось, что он чувствует сладковатый запах глазури, смешанный с чем-то металлическим.

Боб начал с ужасом догадываться и даже представлять, из чего на самом деле могла быть сделана выпечка Пинки.

— О господи... Я... — его голос сорвался.

Он резко рванул на кухню, наклонился над раковиной и его вырвало. Вырвало всем содержимым желудка, всем своим страхом и отвращением.

Звук рвоты громко отдавался в тишине кухни. Тело содрогалось в конвульсиях, выплёскивая кофе и кусочки непереваренного маффина в холодную металлическую раковину. Во рту стоял горький, кислый вкус, а в ноздрях — призрачный сладковато-мясной запах, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с выпечкой.

Боб тяжело опёрся о край раковины, его копыта скользили по мокрому металлу. Дыхание срывалось, сердце колотилось где-то в горле. Слёзы непроизвольно выступили на глазах от напряжения и спазмов.

Последний образ, мелькнувший перед тем, как его вырвало, был не просто абстрактным "животным". Это был маленький, испуганный взгляд бурундучка, одного из тех, кто часто бегал неподалёку от кондитерской. И идеально ровный розовый крем поверх.

Боб сполз на пол, прислонившись спиной к шкафчикам. Холодный кафель проникал сквозь ткань халата. Он смотрел на скомканную обёртку с инициалами "А.А.", валявшуюся на полу. Теперь это была не просто благодарность. Это было... соучастие. Молчаливое одобрение. Или предупреждение.

Где-то вдали, за окном, слышался беззаботный смех жеребят. Звук казался Бобу сейчас самым жутким и циничным насмешеством над всем, что он только что понял.

— Она не хотела убивать меня... Она хотела... приготовить меня, — с дрожью в голосе, тихо, почти шёпотом, произнёс он.

Мысль обожгла, как раскалённое железо. Боб замер, вжавшись в холодный кафель. Дыхание перехватило. Это была не паранойя — это было единственное, что логично связывало все события воедино.

«Она не хотела просто убийства. Она хотела ингредиент. Самый ценный. Радость... испуг... паника... адреналин... всё, что выбросилось в мою кровь за эти ужасные минуты. Она изучала меня. Проверяла на прочность. Искала идеальный вкус», — с ужасом осознал он.

Его взгляд снова упал на маффин, валявшийся в гостиной. Теперь он выглядел не как угощение, а как образец. Как доказательство её кулинарной философии. И как... пробник.

Боб содрогнулся. Ему внезапно стало физически холодно. Он понял, что её интерес к нему как к психиатру, её визиты... всё это могло быть долгой подготовкой. Исследованием объекта перед... добычей.

Тишина в доме больше не казалась безопасной. Она звенела осознанием того, что Боб был не пациентом и врачом, а шеф-поваром и... потенциальным деликатесом.

Он схватился за голову, растрёпывая гриву в приступе отчаяния и безысходности.

— Так-так-так... Думай. Думай, чёрт возьми... — Боб начал нервно, почти истерично улыбаться, его очки съехали набок. — Пинки в тюрьме, она ничего не сможет сделать в ближайшее время, а значит... — Он отпустил голову. — Значит надо найти больше доказательств, что бы она никогда не увидела солнечный свет, но... Как? — Он начал покусывать своё копыто, стараясь унять дрожь. — Эпплджек и Аура... Я не могу подставить их.

Тишина в доме нарушалась лишь громким стуком его собственного сердца, отбивающего такт внутренней паники.

…

И вдруг его лицо стало твёрдым, а взгляд — холодным и пустым, как лёд.

— Они. Сами. Выбрали. Сторону, — тихо, с ледяной ясностью, произнёс он.

Боб медленно поднялся с пола. Дрожь в копытах постепенно сменилась ледяным, выверенным спокойствием. Он поправил съехавшие очки, и мир за стёклами снова стал чётким, лишённым эмоций. Это была уже не паника. Это был холодный, беспощадный расчёт.

«Они выбрали сторону. Они видели... это... и предпочли замести следы. Они стали соучастниками. Их чувства — не оправдание» — Он подошёл к старому настенному телефону. Его копыто потянулось к трубке. Оно не дрожало. «Не в полицию. Им уже заправляет Эпплджек. Прямо в Кантерлот. В управление магической безопасности. Мимо всех местных связей. Пусть приезжают с обыском с высочайшими полномочиями».

Боб набрал номер специальной горячей линии, который помнил со времён учёбы. Голос в трубке был сухим и безразличным.

— Говорит доктор Боб, лицензированный психиатр из Понивиля. Требую срочного подключения к оператору по кризисным ситуациям, код 731. Имеются данные о серийных исчезновениях, пытках и возможной каннибализации. Подозреваемая задержана, но есть основания полагать наличие сообщников среди местных властей и уничтожения доказательств. Требуется немедленный выездной отряд для обыска резиденции подозреваемой, — сказал он абсолютно ровным, профессиональным, почти металлическим голосом.

Он положил трубку. Дело было сделано. Предательство совершено. Боб подошёл к окну и посмотрел на безмятежные огни Понивиля. Теперь он не был жертвой. Он был свидетелем. И его свидетельство должно было сжечь этот идиллический, лживый мирок дотла.

…

Спустя некоторое время Боб вышел из своего, казалось бы, уютного, но теперь навсегда чужого дома. Его шаги были твёрдыми и размеренными, когда он направился обратно к кондитерской, где уже собрались силы правопорядка из Кантерлота.

На площади перед «Сладкоежкой» царил напряжённый, подавленный хаос. Несколько угрюмых стражников в сияющей латной броне Кантерлота оцепили периметр, безжалостно оттесняя толпу любопытных и напуганных пони. Их роги мерцали готовностью к заклинаниям подавления любой попытки сопротивления. В воздухе висело напряжённое молчание, нарушаемое лишь приглушёнными вопросами и щелчками фотокамеры следователя.

Эпплджек и Аура стояли рядом с дверью, их лица были бледны и растерянны. Эпплджек что-то горячо и безнадёжно доказывала старшему стражнику, жестикулируя копытами. Аура просто плакала, уткнувшись в гриву подруги, её плечи мелко дрожали.

Старший стражник, крупный единорог с шрамом через глаз и холодным, неумолимым взглядом, поднял голову и заметил Боба. Его взгляд стал тяжёлым, оценивающим. Он что-то коротко и жёстко сказал Эпплджек. Та замолкла и обернулась. Её взгляд, полный немого ужаса, боли и предательства, встретился с ледяным, пустым взором Боба.

В этот момент дверь в кондитерскую с грохотом поддалась заклинанию и распахнулась. Оттуда сразу же вырвался странный, сложный запах — приторно-сладкий, с горьковатой нотой меди, старой крови и чего-то... химического, напоминающего формалин.

— Доктор Боб. Прошу вас. Ваше присутствие необходимо для опознания... возможных улик, — громко, холодно, без эмоций, произнёс старший стражник.

Он сделал отчётливый жест, и стражники расступились, пропуская Боба к зияющему тёмному проёму, за которым скрывалась непроглядная тьма и тот самый ужасающий запах.

Боб молча, с профессиональной выдержкой патологоанатома, переступил порог.

Войдя внутрь, он попал в мир, застывший на грани между детской сказкой и скотобойней. Стены кухни были выкрашены в ярко-розовый цвет, украшены весёлыми обоями с кексами и конфетами. Но воздух был тяжёл и насыщен — сладкий, душащий запах ванили и сахара яростно боролся с резким, металлическим духом крови и чем-то химическим, щелочным.

Его взгляд, привыкший к деталям, сразу же выхватил ключевые несоответствия:

Плита. Массивная, промышленная, несоразмерно большая для маленькой домашней пекарни. Над ней висел ряд блестящих, идеально чистых инструментов — тёрок, ножей разного калибра, молоточков для мяса. Они были отполированы до болезненного, зеркального блеска.

Холодильник. Глухой, матово-белый, слишком современный и мощный для этого места. На его дверце красовался массивный замок. От него тянуло неестественным холодом и тем самым сладковато-мясным запахом, который теперь преследовал Боба.

Потайная дверь. Едва заметная щель в стене, искусно скрытая за яркой занавеской с весёлыми кексами. Лёгкий, знающий нажим — и часть панели бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий, тёмный проход, откуда сильно, густо пахло медью, страхом и смертью.

Старший стражник зашёл позади Боба, его броня лязгнула. Он бросил беглый взгляд на холодильник, потом на зияющий тёмный проход, и его лицо, и без того суровое, стало абсолютно каменным, почти зловещим.

— Осмотрено. Никому ничего не трогать. Жду команду на вскрытие. Доктор... ваша помощь больше не требуется. Вас отвезут для дачи показаний, — тихо, без единой нотки чего-либо, кроме служебного долга, сказал он.

Он жестом подозвал двух других стражников, которые встали по бокам от Боба, готовые сопроводить его. Роль доктора здесь была окончена. Улики, которые он помог обрести, говорили сами за себя. И они были ужасны.

Боб вышел из кондитерской, последний раз бросив взгляд на Эпплджек. Тени от дверного проёма падали на половину его лица, а солнечные лучи, прыгая от линз его очков, создавали слепящие, нечитаемые блики. В этот момент его фигура показалась Эпплджек самой пугающей вещью из всего, что она видела.

Эпплджек встретила его взгляд. В её широко распахнутых глазах не осталось ни злости, ни упрёков — лишь пустота и леденящее, окончательное осознание того, что её молчаливое согласие, её попытка защитить подругу, помогли скрывать этот кошмар. Она не выдержала этого ледяного, бездушного взгляда и опустила голову, позволяя своей шляпе полностью скрывать её лицо.

Аура беззвучно рыдала, уткнувшись в её копыто, её тело содрогалось от подавленных рыданий.

Стражники плотным, непроницаемым кольцом окружили здание. Дверь в кондитерскую закрылась с тяжёлым, окончательным щелчком замка, который прозвучал как приговор всем им.

Боба проводили к ожидающей закрытой карете. Он не оглядывался. Он сделал свой выбор. Понивиль для него больше не будет прежним. Но он выжил. Ценой, которую теперь предстояло осознать и оплатить другим.

…

Спустя несколько часов после выезда из Понивиля карета мерно покачивалась, её колёса глухо постукивали по грунтовой дороге, уводящей вглубь массивного и странно безмолвного леса. Ни пения птиц, ни стрекотания кузнечиков — лишь густой, почти давящий запах хвои и влажной земли. Доктор Боб сидел у окна, и слепящие солнечные лучи, пробиваясь сквозь стекло, зажигали на его линзах холодные блики, скрывая выражение глаза. Запах старых, сухих досок кареты на мгновение смешивался с лесной свежестью. Всё было спокойно. Слишком спокойно.

…

БУМ!

Резкий удар, оглушительный скрежет металла о камень — и мир опрокинулся. Боба с силой швырнуло на стенку кареты. Голова отозвалась тупой болью, сознание помутнело. На секунду всё погрузилось во тьму.

…

Он пришёл в себя, лёжа на боку в опрокинувшейся кабине. В ушах стоял высокий звон. Стекло в окне было разбито. Снаружи доносились приглушённые крики, лязг брони, короткие, обрывающиеся всплески магии — и на их фоне тихий, влажный, методичный хруст.

«Что... произошло?..» — Боб потёр копытом ушибленный висок и увидел распахнутую настежь дверь, из которой доносились эти пугающие, неестественные звуки.

Он выбрался наружу, отталкиваясь дрожащими копытами. Картина, открывшаяся ему, была ужасна: оба стражника лежали бездыханно. Их прочная броня была смята и порвана, словно бумажная. В гнетущей лесной тишине, нарушаемой лишь его собственным тяжёлым дыханием, отчётливо слышалось тихое, ритмичное чавканье.

— Какого... — пробормотал Боб, поправив треснутые очки.

Из-за кареты появилась она. Её розовая шкура была испачкана землёй и тёмным, почти чёрным веществом. Намордная сетка порвана, и она с наслаждением облизывала окровавленное копыто. Грива взъерошена, а в глазах плясало чистое, ничем не сдерживаемое безумие. Воздух тяжёлой волной накатил запахом меди, влажной земли и смерти.

— Привеееет, докторчик! ~ Скучал по мне? ~ Прости, просто вышла погулять! Тюремная диета такая скучная... совсем нет... пряности, — пропела она сладким, певучим голосом.

Боб застыл, леденящий ужас сковал его. Очки сползли на кончик носа, но инстинктивным движением он поймал их и водрузил на место. Его взгляд, ещё секунду назад растерянный, стал холодным и собранным. Он анализировал, оценивал, искал слабость.

— Не ищи, сладенький. Здесь только ты... и я. И мой голод. ~ — Пинки с широкой улыбкой облизнула свои запачканные кровью губы, не отводя голодного взгляда от Боба.

Она сделала шаг вперёд. Боб отступил. Её улыбка растянулась, обнажая ряд неестественно острых зубов.

— Наша игрочка прервалась так внезапно... Но теперь никто не помешает нам закончить рецепт! Твой страх за маринад был... восхитителен. Но теперь пришло время для главного ингредиента!

Взгляд Боба лихорадочно скользил по опрокинутой карете, телам стражников, плотной стене леса. Он искал что угодно — оружие, укрытие, возможность. И нашёл. Из-под тела одного из стражников торчала рукоять не меча, а компактного магического арбалета — оружия ближнего боя с усыпляющим зарядом. Целого.

Пинки с интересом проследила за его взглядом. Её улыбка не померкла, а стала ещё шире, полной предвкушения новой забавы.

— О? Хочешь поиграть в стрелялочку? Давай! Я обожаю игры!

Боб на мгновение задержал на ней взгляд, а затем резким движением заднего копыта поднял ком грязи и пыли и швырнул его Пинки прямо в лицо.

— Ууу~, как неоригинально, Бобик! Очень предсказуемо!~ — раздражённо, но с ноткой веселья, крикнула она.

Она заморгала, пытаясь очистить глаза. Этой доли секунды ему хватило. Резко развернувшись, он бросился к ходовой части кареты. С отчаянной силой, подпитываемой адреналином, он сорвал ослабленное колесо с оси с оглушительным скрежетом металла. Затем, развернувшись на месте, он изо всех сил запустил его в ослеплённую Пинки. Колесо, подпрыгивая на кочках, покатилось прямо на неё.

— УУУУ! КАРТИНГИ! ~ — визгливо смеясь, уже стерев лапой грязь, прокричала она.

Она прыгнула в сторону, её движение было легким, почти насмешливым. Но этот прыжок — рассчитанный и предсказуемый — подставил её под прицел.

— Нет... Это ты предсказуема, Пинки, — с ледяной спокойной ноткой в голосе произнёс Боб.

Он кувыркнулся, рука уверенно схватила арбалет. Холодная рукоятка плотно легла в копыто. Он не стал целиться — просто нажал на спуск в тот миг, когда она ещё была в воздухе.

Щелчок---ШШШИП!

Ослепительно-синяя вспышка озарила лес. Светящаяся сеть из магических нитей вырвалась из арбалета и накрыла Пинки, всё ещё в прыжке. Она рухнула на землю, запутавшись, как муха в паутине. Её визгливый смех оборвался, сменившись яростным, животным рычанием. Она билась в сетях, но те сжимались туже с каждым движением, подавляя её магию и сковывая тело.

Боб стоял над ней, грудь тяжело вздымалась. Арбалет слегка дрожал в его копытах. Её безумные глаза, полные немой ненависти и всепоглощающего голода, сверлили его сквозь сияющую паутину.

…

Он медленно опустил арбалет. На его лице расплылась улыбка — не радостная, а ледяная, без единой капли прежней неуверенности. Это была ухмылка хищника, наконец-то загнавшего добычу в угол.

Он подошёл к одному из поверженных стражников и с усилием вытащил из-под него его же оружие — длинный, с зазубренным лезвием алебардный клинок, созданный для пробивания доспехов. Он был неприлично тяжёл, но его вес чувствовался... правильно.

Волоча остриё по земле, оставляя за собой глубокую борозду. Он шагал мимо опрокинутой кареты, и падающие на него лучи солнца рассекали его фигуру надвое: одна сторона тонула в густой, почти осязаемой тьме, другая — слепила холодным светом. Это был не просто пони — это были расчёт и ум по одну сторону и безжалостный стратег по другую. Он вернулся к Пинки. Остановился над ней, глядя свысока на её дергающееся в сетях тело.

— Игра окончена, Пинки. Твой рецепт... останется нереализованным, — тихим, ровным голосом, без тени страха, сказал он.

Он поднял алебарду, нацелив остриё в основание её шеи. Сети мерцали, надёжно удерживая её на месте. Она замерла, и в её глазах, на мгновение, промелькнул не голод, а предвкушение.

Это был тот самый момент. Решающий удар. Возмездие. Финал.

СВИИСТ!

Лезвие алебарды со свистом рассекло воздух. Оно прошло в миллиметре от её шеи, с грохотом вонзившись глубоко в землю рядом с её головой, срывая прядь растрёпанной розовой гривы.

— Смерть — это слишком легко для тебя. Слишком... просто. Ты не заслуживаешь конца. Ты заслуживаешь вечности в клетке. Чтобы помнить своё поражение. С каждым кексом, который ты никогда не приготовишь, — прошептал он ледяным шёпотом, полным презрения.

Он выдёргивает лезвие из земли и отступает на шаг, не отводя от неё холодного взгляда. Её глаза вспыхивают яростью и унижением. Осознание того, что её лишили и победы, и достойного поражения, жжёт её изнутри сильнее любого клинка.

Вдалеке уже слышны новые сигналы тревоги и крики — подмога, наконец, нашла их. Но для Пинки Пай это уже не спасение. Это начало самого изощрённого наказания.

С лёгкой, почти незаметной ухмылкой Боб бросает алебарду. Она с глухим лязгом падает в сантиметре от её морды, но она зажата в сетях и не может до неё дотянуться. Её тело бьётся в немой ярости, беззвучный крик застывает на губах. Унижение и бессилие на её лице — его окончательная победа.

Боб разворачивается и идёт прочь спокойным, размеренным шагом. Сзади доносится лишь её сдавленное, хриплое рычание и лязг магических цепей набрасываемых на неё стражниками.

Его окружают, но он уже не обращает на них внимания. Он смотрит вперёд, на просвет между деревьями. Дело сделано. Не как жертвой, не как мстителем, а как хладнокровным победителем, оставившим своему врагу лишь горькую пищу для размышлений на долгие-долгие годы.

…

ААААААААААААРГХ!

Её крик разорвал лесную тишину. Это был нечеловеческий, гортанный вопль, в котором смешались всепоглощающая ярость, бессилие и всесокрушающая ненависть. В нём слышался скрежет зубов, хрип отчаяния и обещание мести, которое обжигало воздух.

— ТЫ... ТЫ УСЛЫШИШЬ МЕНЯ В КАЖДОМ СВОЁМ КОШМАРЕ! В КАЖДОМ ШЕПОТЕ САХАРА! Я БУДУ СМЕЯТЬСЯ ИЗ ТЕМНОТЫ ТВОЕЙ СПАЛЬНИ, ПОКА ТЫ НЕ ВЗВОЕШЬ ОТ БЕЗУМИЯ! ЭТО НЕ КОНЕЦ МРАЗЬ! ЭТО...

Её голос внезапно оборвался, заглушённый новыми, более прочными магическими наручниками и усиленным намордником, которые наложили подбежавшие стражники. Но её взгляд, полный чистого, неразбавленного зла, ещё долго жёг спину Боба, даже когда его уводили. Это была не угроза. Это было проклятие. И он знал, что оно будет преследовать его вечно.

Боб не обернулся. Он просто шёл вперёд, но тяжесть этого взгляда и этого недописанного крика он понесёт с собой навсегда.