Абсолютно серый-2: Мир стал серым

107. Утро после катастрофы

— Сплю ли я? Иногда трудно сказать. Это кажется странным. Что-то не так.

Маленькая голубая кобылка-аликорн словно плыла по воздуху, удерживаемая невидимыми вихрями и клубящимися потоками магии. Каким-то образом она летела, не хлопая крыльями, и наслаждалась свободой, которую давал полет. Маленькая, жизнерадостная, она излучала жеребячье веселье и обладала прекрасной бесшабашной ухмылкой.

— Нет, все так, — сказала она Диму. — Все меняется. И меняется быстро. Здесь можно найти и ночные, и дневные сны. То, что раньше было двумя, теперь стало одним, как и должно быть. Чудесное исцеление произошло, Дим, благодаря усилиям многих.

— Я не понимаю.

— Звезды Луны. — Кобылка пронеслась сквозь облако, и белые пушинки прилипли к ее перьям. — Любовь. Есть много причин… много факторов. Все пришло в соответствие. Так долго весы были не в равновесии, но сейчас гармония восстановлена. Луна снова по-настоящему радостна, и каждый день она понемногу восстанавливает себя. Я считаю, что Луна может снова стать Элементом Смеха. Не то чтобы ей это было нужно, но она могла бы.

Дим, который не делал никаких попыток развлечься, бесцельно дрейфуя в небе, внимательно вслушивался в слова Сущности Ночи. Дневные грезы? Обладали ли они силой? Возможно, да. Он был склонен к дневным грезам… к полетам фантазии. Возможно, сама по себе принцесса Селестия не имела власти над снами, но если то, что говорила Сущность Ночи, было правдой и две сестры каким-то образом сливались воедино, он не смог закончить свою мысль. Знание о чем-то большем открылось, но о чем?

— Ты находишься в необычном, шатком положении, — сказала кобылка Диму, отвлекая его. — Магия Пустоты изменила тебя. Поглотила тебя. Изменила твою судьбу. Она дала тебе силу, огромную силу, но это не сила сырой мощи, которой ты всегда жаждал. Теперь ты стоишь на пороге величия, Дим… на самом краю пропасти отличия… значимости. Нечто большее, чем унаследованное тобой имя Дарк. У тебя есть возможность стать своим собственным пони, так же как у Луны теперь есть возможность стать своей собственной пони. Она вольна выйти из-под нависшей над ней тени.

Дим не понял.

— Трикси Луламун стала своей собственной пони… одной из звезд Луны. Имя и обстоятельства привели ее к гибели. Проклятие чуть не убило ее. Но она упорствовала. Она нашла свой путь. Благодаря альтруизму, благодаря тому, что она научилась любить другого больше, чем себя, она разорвала оковы самовлюбленности, которые держали ее в рабстве. Наконец-то Беатрикс Лайон Луламун стала своей собственной пони.

Повернув голову, Дим наблюдал за своим проносящимся, петляющим и крутящим бочки спутником.

— Шайнинг Армор, — начала кобылка. — Еще одна звезда Луны. Он столкнулся с безумием и предательством. Пришла другая и воспользовалась его жизнью. Неистовая искусительница приняла облик его будущей невесты и соблазнила его. Хуже того, эта мерзкая тварь приняла его облик и, используя его форму, высасывала любовь из его будущей невесты, делая ее почти бессильной. Этот бессердечный, отвратительный паразит прильнул к спине будущей невесты Шайнинг Армора и, используя его голос, шептал ей на ухо сладкие, приятные слова. — Кобылка вздрогнула, покачала головой и печально вздохнула.

— Ради любви они должны были восстановиться. Им не было дано времени на исцеление, на то, чтобы разобраться с тем великим обманом, который произошел. Чтобы нация восстановилась, а принцесса Ми Аморе Каденза смогла по-настоящему занять свое место воплощения Любви, она должна была обладать любовью, способной выдержать предательство и недоверие. Любовь, познавшая боль измены, пусть и обманной. Шайнинг Армор был лишь половиной гораздо большего целого. Со временем, когда его сердце будет готово, он полностью примет то, чем ему суждено стать.

Появилась закономерность.

— Твайлайт Спаркл… Принцесса Дружбы. Еще одна звезда Луны.

— И еще форма любви, — заметил Дим, уловив суть.

— Ну и умный же ты пони, Дим Дарк. — Когда она повернулась, чтобы посмотреть на Дима, в глазах Сущности Ночи не было зрачков, но они были наполнены звездами и вращающимися галактиками.

— Какой страшный грех совершила Луна против любви, что ее далекое потомство должно было быть наказано за это?

— Это предстоит выяснить Луне, а тебе — жить с этим, — ответила кобылка, по-прежнему не смыкая звездных глаз и обращаясь к космосу. — Скажи мне, Дим… какую любовь ты представляешь? Почему принцесса Ми Аморе Каденза испытывает к тебе такое влечение? По какой причине она вынуждена помогать тебе? Она была нянькой Твайлайт и суженой Шайнинг Армора. Звезды продолжают сходиться. Ты и принцесса Ми Аморе Каденза были сведены вместе по какой-то причине… но я пока не знаю, по какой.

— Я думал, что люблю, — сказал Дим своей спутнице, когда облака вокруг него потемнели. — Дарлинг Дарк. Но меня обманули. Манипулировали. То, что у нас было, не было любовью. Я не знаю, что это было. От этого у меня остались пустоты.

Прекратив резвиться, Сущность Ночи сосредоточила свое печальное выражение лица на Диме и стала парить рядом с ним, не сводя с него наполненных космосом глаз и не отводя взгляда. Потянувшись, она придвинулась ближе, коснулась его, и какая-то непостижимая сила заставила Дима посмотреть ей в глаза. Эти глаза — окна в ее душу; за ними виднелись бескрайние просторы вечности, и он не мог отвернуться.

И хотя он не озвучил свой вопрос, Дим задумался: может ли любовь иметь отрицательные стороны?

— Твоя подруга пострадала; ей был причинен огромный вред, и она перенесла неизмеримые страдания. В ответ ты совершил злодеяния… поистине ужасные деяния. Ты поступил так, как поступил бы Дарк…

— И что с того, что я так поступил? — потребовал Дим. — Какие бы зверства я ни совершал, я насылаю их на тех, кто идет мне наперекор.

— … и все же ты проявил милосердие и сострадание к гоблину. Гоблину, а не пони или кому еще. Дарки так не поступают. Ни один уважающий себя Дарк никогда не почувствует к гоблину даже капли сострадания.

— Эри питает пристрастие к бушвули…

— Бушвули — не гоблины, Дим. Разумные, рациональные пони не связываются с гоблинами. Разумные, рациональные существа не ассоциируют себя с гоблинами. На самом деле, единственные существа, которые ассоциируются с гоблинами, — это другие гоблины… но и это не совсем верно, учитывая, как они убивают и едят других гоблинов из других племен.

Зарычав, Дим попытался отвести взгляд и обнаружил, что не может; застыв, он был вынужден смотреть в душу Сущности Ночи.

— Можно утверждать, что Блекберд — чудовище…

— Заткнись! — В Диме закипела поистине злая ярость, и что-то ужасное проснулось внутри него. С губ Дима сорвалась слюна, и, хотя нервы требовали, чтобы его мышцы двигались, чтобы магия что-то делала, он оставался парализованным. Когда он снова попытался заговорить, выразить свое негодование, язык так и остался приклеенным ко рту.

— Вот она, ярость. Вот она. Этот гнев. Ты наводил ужас на форт, полный бандитов, и эта ярость… эта ярость, которую я только что видела, разжигала твое пламя. Никто больше не любил этих крестьян настолько, чтобы защитить их… но ты… ты сделал это. Блекберд — чудовище… пусть между нами будет честность, Дим, она не такая, как другие гиппогрифы, и ты это знаешь. Она достаточно сильна, чтобы вместить в себя сущность Пустоты. Паучья Королева, которую ты навестил, проявила значительную — нет, поразительную — вежливость. А еще есть вопрос о Пьюк Паддл. Все это вызывает у большинства отвращение. Отталкивает. Отвратительные примитивы, Дим. Отвратительные крестьяне. Отвратительные монстры. У тебя нет чувства отвращения? Кто ты, Дим? Какую любовь ты представляешь?

Дим силился найти ответ, но ничего не приходило на ум. Он боролся, боролся, всеми фибрами своего существа выражая неповиновение, и пытался отвести взгляд от наполненных космосом глаз Сущности Ночи. Чем дольше он смотрел, тем менее привлекательной казалась вечность. Что-то сжалось в его сердце. Почему он хотел спасти крестьян Фэнси? Почему его это волновало? Почему он злился? Почему он боролся?

Вокруг него облака разбились, как стекло, и посыпались белые осколки. Голубое небо тоже раскололось, и вокруг него рухнула реальность. Через мгновение не осталось ничего, только пустота. Только он и Сущность Ночи. Тьма опустилась на него, как саван, и он изнемогал от борьбы.

Кем он был?

Почему он такой?

И тут Дим рассыпался, и его осколки опустились в небытие…

Блекберд смаковала свой стакан апельсинового сока — редкая и желанная роскошь. Сквозь почерневшее от дыма окно пробивались слабые, грязные лучи рассвета. Стальной ставень был откинут, чтобы можно было увидеть рассвет. Сидя на полу, она выглянула в грязное окно и осмотрела то, что осталось от города.

Небо над головой было почти кроваво-красным, а клубящиеся столбы дыма создавали грязные, тусклые сумеречные лучи, которые не приносили ни радости, ни веселья, ни чувства благоговения. Пожары все еще бушевали, и чуткие уши Блекберд слышали далеко внизу, на уровне улиц, слабые звуки выстрелов.

Бомбей Сейбл подошла к окну, заглянула в него уцелевшим глазом и скорчила гримасу отвращения. На голове у нее был повязан яркий веселый шарф, прикрывающий ее уродство. При каждом ее движении пистолет и шпага шлепались о бедра. Подняв лапу, она вытащила палочку из защитных ножен из стали и кожи, затем пробормотала слова заклинания, размахивая палочкой. На кончике палочки появилось медное, блестящее сияние, а затем, после яркой вспышки света, окно стало безупречным — по крайней мере, на данный момент. С тихим мяуканьем она убрала палочку обратно в ножны, а затем полюбовалась своей работой.

— Доброе утро, — сказала Блекберд своей спутнице.

— Конечно, доброе, — пробормотала в ответ Бомбей.

— Что это у тебя за настроение? Ты в порядке? Скучаешь по Барду?

На мгновение Бомбей погрустнела, но затем ее лицо из печального превратилось в неприязненное:

— Дим спас гоблина. Никогда в жизни не пойму, зачем. Он велел Мотту залатать его. Мунро… Мунро… — Слова подвели Бомбей, и она издала шипение отвращения. — Мунро и маленькая Ардженте нарядили его. Как куклу. Каким-то образом кто-то нашел кукольное платье по просьбе маленькой Ардженте. Это похоже на платье служанки минотавра… или что-то вроде… Я не знаю. Это безумие. Спасать гоблинов и наряжать их как кукол?

— Они надели на него платье? — Блекберд была заинтригована. Гоблин в платье. Ей вспомнилось, как отец водил ее на бродячий карнавал. — Когда Дим проснется, думаю, он удивится, обнаружив гоблина в платье.

— Горе делает с существами странные вещи. — Бомбей сделала паузу, ее покрытое шрамами лицо исказилось, и она зарычала от отвращения. — Я знаю, что оно делает со мной, но я боюсь за Дима. Это тревожно. Я не хочу говорить ничего, что может его расстроить. Дим и в лучшие свои дни не отличается стабильностью. Лунное безумие. Лунатизм. Его часы были заведены слишком туго.

Блекберд сделала глоток апельсинового сока, и в изящном бокале засверкали солнечные лучи.

— Хорошо, что Барда здесь нет, чтобы увидеть это, — пробормотала Бомбей, возвращая взгляд к окну. — Эти дураки сжигают свои собственные средства к существованию. Свои дома. Пате о Пуле был бы в ярости от того, что они идиоты. — Вздохнув, она прислонилась к окну и уткнулась лицом в стекло.

— Не могу сказать, удалось ли нам это сделать, — сказала Бомбей, ее слова были не более чем придыхающимся шепотом. — Барда больше нет. Все это случилось. Она указала лапой в окно. — Мы нашли двух драконов, которых искали, но не тех аликорнов, и теперь нам нужно возвращаться домой. Блекберд, мы облажались?

Ответ Блекберд был слишком честным, чтобы его можно было вынести:

— Я не знаю.

— Мне нужно знать. Мне нужно знать, стоило ли это того, чтобы потерять Барда.

— Я и сама в замешательстве. Я все думаю, какого черта я здесь делаю? Как я ввязалась в эту кашу и почему не ищу свою мать? Сегодня утром я наблюдала за восходом солнца и была в полном замешательстве. Кто я — герой нации или ужасная дочь? У меня есть вопросы… но нет ответов. Все эти сомнения меня мучают.

— Мне жаль, Блекберд. Нам всем было тяжело.

— Бомбей, я боюсь за Дима и немного беспокоюсь. Смерть Барда… и… и пребывание среди этих крестьян, я думаю, что-то с ним сделали. Он изменился. Может, и в лучшую сторону, но в нем появилась такая напряженность…

— Он и так довольно напряженный. Как Эри. Может, даже хуже. Страшный. Я бы не хотела, чтобы они сходили с ума вместе. Я бы предпочла оказаться на соседнем континенте, если бы такое случилось.

Сглотнув, Блекберд допила апельсиновый сок и нахмурилась:

— Я хотела, чтобы Дим заботился о чем-то. Чтобы он был хорошим пони. Или если не хорошим, то хотя бы приличным пони. Но теперь, когда он заботится о вещах, чего я и хотела, он стал еще хуже. Он еще более напряженный. Я имею в виду… бандитский форт. И всё остальное. Забота сделала Дима еще опаснее, и я не уверена, что смогу с этим справиться. У меня такое чувство, будто я сделала что-то плохое для мира.

После минутного молчания Бомбей пожала плечами:

— Я вижу в этом что-то хорошее. Миру нужны такие существа, как Эри и Дим. Иначе ничего бы не получилось. Весь мир превратится в рабов и хозяев. Те, кто сидит на месте и ничего не делает, рано или поздно становятся рабами. У вас кончаются союзники, один за другим. Вы заговариваете себя до смерти, а что делает дипломатия? Ни черта. Никакая дипломатия не заставит Трюффе одуматься и начать сотрудничать с Шансоном. Дим оказал миру услугу.

— Но кто оказал Диму услугу? — Блекберд опустила бокал на пол и сжала когти. Зрение затуманилось, и она попыталась смахнуть набежавшие слезы. Все это сильно повлияло на нее, а как это повлияло на Дима? Каково состояние его души? Она отчаянно хотела, чтобы он стал лучшим пони, но неужели ее попытки сделать его лучше только ухудшат его состояние? Какие ужасные поступки он может совершить из ложного желания поступить правильно?

Она подумала о своем отце, Стинкберри. Он говорил, что слово — хороший слишком двусмысленно. Старлинг, мол, могла снести голову кому-нибудь с расстояния более нескольких сотен метров; она была хорошим стрелком, но то, что она была хорошим стрелком, не давало никаких гарантий того, что она была хорошим существом. Да, — хорошее — слишком двусмысленное понятие.

Как раз в тот момент, когда она собиралась сказать что-то вроде: “Дим умеет разжигать костры, но это не делает его хорошим пони”, в дверь, едва не сорвав ее с петель, ворвался запыхавшийся охранник.

— Дракон! — Она практически выкрикнула эти слова. — Большой! Большой дракон! Всем матросам на палубу! Привести все орудия в боевую готовность! К бойницам! Немедленно!