Абсолютно серый-2: Мир стал серым

56. Gute Nacht, mein Fräulein

Истанбулл был городом, который никогда не спал. Круглые сутки горели яркие огни, свистки возвещали об окончании одной смены и начале другой, а улицы не переставали быть забитыми. Это было место, наполненное целью, настолько, что Дим мог ее почувствовать. На импровизированных фабриках производилось всевозможное оружие. Руда переплавлялась в полезные металлы, которые затем превращались в котлы, оружие, корпуса кораблей и полезные потребительские товары. Город перестал быть городом и превратился в организм, наделенный целью.

Всевозможные существа сотрудничали друг с другом, каждый работал над достижением общей цели, той самой, которая объединяла многих на протяжении всей истории: войны. Истанбулл был охвачен лихорадочным рвением войны. Повсюду висели плакаты: на стенах, на дверных коробках, на фонарных столбах — все они призывали к единению против Черной Руки. Дим, хоть и был новичком, проникся духом происходящего, романтикой всего этого, и понял — понял, что это место, где герои могут начать свою карьеру.

Общий эффект был опьяняющим.

Сидя в кованом кресле на веранде бистро на крыше, Дим смотрел на город и уплетал жирный конопляный хлеб, слушая Бомбей, которая пыталась выудить мелодию из своей мандолины. Блекберд следила за когтями Бомбей, которые пощипывали струны, а Мунро — несомненно, проснувшийся после отхода ко сну — старался не заснуть. Бард доедал пирог с курицей с сонным и расслабленным выражением лица, наблюдая за двумя влюбленными, обнимающимися за папоротником в горшке.

Холодный ветер гулял между вершинами по обе стороны города, но Диму было достаточно тепло в его куртке. Открытое бистро на крыше служило ярким свидетельством духа города: посетители веселились, смело бросая вызов горькому, мрачному, пронизывающему ветру — ветру лета. В центре города белая рука возвышалась над всем остальным, доминирующий силуэт, который притягивал взгляд с какой-то неописуемой, непреодолимой силой принуждения.

— Здесь есть надежда, — сказала Диму Бомбей Сейбл, вторгаясь в его мысли. — Ты чувствуешь ее? Модесто, Марс и Эри — они принесли сюда надежду. Мидрич и за его пределами — все это переживает тяжелые времена. Но надежда горит как пламя, и Эри хочет поджечь Мидрич. Она дала обещания, Дим… большие обещания, и она сказала всем, что когда ты придешь, ты осветишь нам путь вперед.

— Но… я… зачем ей это нужно? — спросил Дим.

— Эри тоже надеется. Все мы должны во что-то верить, Дим. — Бомбей заиграла на своей мандолине, ее уши дернулись от звука, а усы затрепетали. — Я думаю, и это только мое мнение, не забывай, что Эри хотела вселить в тебя немного надежды. Дим, она видит твой потенциал, она постоянно говорит о тебе, и она не желает ничего другого, как искупить вину рода Дарков. Я думаю, это ее способ двигаться вперед после всего, что произошло, и ты… ты стал главным в этом. Она верит в тебя. Дим, временами она говорит так, будто она твоя мать…

— Я не понимаю, почему это так. — Дим положил краюшку хлеба на свою бледно-голубую тарелку и посмотрел Бомбей в глаза.

— Я тоже этого не понимаю, но это одна из ее движущих сил. — Бомбей провела лапой вверх-вниз по грифу мандолины, и из-под другой ее лапы, перебирающей струны, зазвучала приятная мелодия. — Эри… она думала, что Старлинг может быть ее молнией…

— Молнией? — Блекберд наклонилась, и ее мордочка оказалась в нескольких сантиметрах от уха Бомбей. — Что значит — молнией?

— Одна молния способна сжечь лес, — пробормотал Бард, а потом причмокнул губами.

— Да… Она надеялась, что Старлинг станет ее молнией, катализатором перемен, но бедняжка Старлинг была поглощена. У нее был драйв, амбиции, мотивация, но она была не в состоянии вдохновить других. Ее горе… оно поглотило ее. Она не могла думать ни о чем другом. — Бомбей оторвала лапу от грифа мандолины, протянула ее и коснулась Блекберд. — Не будь поглощена, Блекберд.

Внезапная уязвимость Блекберд оказалась слишком сильной, и, не в силах смотреть на нее, Дим отвернулся. Когда он услышал фырканье, все его мышцы напряглись, да так, что стало больно, и оба уха повернулись в ее сторону. Что она сейчас чувствовала? Как сильно ей больно? Может ли он что-нибудь сделать? Приподняв шляпу, он потянулся в нее, достал сигарету и длинный серебряный мундштук.

Прикуривая, Дим услышал, как Бард сказал:

— Ах, познать такую любовь. Даже несмотря на боль разлуки, иметь такую любовь — счастье. Великий дар. Отдаться ей, позволить ей поглотить тебя… если бы такая любовь встречалась гораздо чаще. Увы, мир не дарит такой любви, слишком многие желают лишь удовлетворить похоть.

— О, здесь было много удовлетворения похоти, — заметила Блекберд, вытирая нос тыльной стороной левой когтистой лапы. — Я хочу познать такую же любовь, как у них, но для этого, думаю, мне нужно знать, когда все это стоит прекратить. Пока что я не сдаюсь… но… но мне хочется думать, что мне есть ради чего жить. Я бы хотела, чтобы моя мать чувствовала то же самое... по отношению ко мне, я имею в виду. Я бы хотела, чтобы она чувствовала то же самое по отношению ко мне. Надеюсь, с ней все в порядке.

Диму захотелось утешить Блекберд, но он не знал, что сказать.

Что-то в ее спутнике было не так, потому что Дим вел себя странно. Точнее, более странно, чем обычно. Почему-то он был еще более тихим и сдержанным, чем обычно, и Блекберд недоумевала, что с ним происходит. Несколько раз она бросала на него взгляд, но он лишь смотрел на нее, а потом отворачивался, заметив, что за ним наблюдают.

Не обращая внимания на Дима, Блекберд наблюдала за тем, как стекольщик — то есть тот, кто работает со стеклом, — выполняет свою работу. Пожилая сука яшмового шакала с несколькими обгоревшими залысинами и множеством седых волос делала стеклянные бусины над шипящим и плюющимся пламенем. Она была быстра, делала искусные, ловкие движения, и Блекберд стало ясно, что старая шакалиха занимается этим уже давно. Рядом стояла полка с ее товарами, но Блекберд не обратила на нее внимания, зачарованно наблюдая за тем, как стекольщик занимается своим ремеслом.

На краткий миг Блекберд пожалела, что не обучилась ремеслу. Кем она была? Трудно сказать. Жестянщицей? Молочным фермером? Она знала много полезного, но не была уверена, что некоторые вещи, которые она знала, можно считать ремеслом, если, конечно, она не называла себя слесарем. Она никак не могла быть наемницей, верно? Пока что самым впечатляющим в ее жизни было то, что она присутствовала при полномасштабной бойне.

По крайней мере, стекольщик знала, что такое мир. Вероятно.

Бросив косой взгляд на своего спутника Дима, Блекберд поняла, что она идет к войне, к конфликту, и если она продолжит идти этим путем, то будет втянута в него так же, как ее мать. Дим, несомненно, справится, в этом она была уверена после увиденного, но в своих силах она была не так уверена.

Слишком долго бодрствуя, Блекберд зевнула и сказала своим спутникам:

— Не хочу портить хорошее время, но я, пожалуй, пойду спать. — Она была уставшей, но не в настроении спать. Нет, на самом деле ей хотелось побыть в тихом месте и немного подумать, чтобы разобраться со всеми тревожными мыслями, роящимися в ее черепе.

— Знаешь, — ответил Бард своим страдающим от недомогания голосом, — думаю, я бы тоже не отказался. К тому же бедняга Мунро уже практически умер на своих копытах.

Когда голова Блекберд опустилась на подушку, Дим ощутил странное чувство привязанности к ней. Она казалась усталой, но в то же время и встревоженной; возможно, что-то было не так, но Дим не думал, что сейчас время для утонченных допросов своей спутницы. С его головой, так далеко витающей в облаках, было легко приблизиться к кровати Блекберд, не осознавая, что он это делает.

— Дим… — тихо, немного приглушенно прошептала Блекберд, натягивая одеяла до подбородка. — Дим, подойди ко мне поближе.

К своему собственному удивлению, Дим оказался гораздо ближе к Блекберд, чем предполагал, — не более чем в метре от ее кровати. Это было волнующе, но глупо, ведь они с Блекберд спали вместе в гамаке, и он не мог понять, почему такая близость приводит его в восторг, но это было так. У него возникло искушение забраться к ней в постель, чтобы понежиться в невинном объятии. Все шло хорошо, и он не хотел рисковать потерять ее дружбу.

— Мне страшно, Дим… страшно, что я собьюсь с пути.

— Я не знаю, был ли у меня вообще путь, — нашел в себе силы ответить Дим, и, несмотря на то, что это продолжалось — раз за разом неловкие слова просто лились из его рта, — он был потрясен собственной откровенностью.

— Я ушла из дома, чтобы искать свою мать. Теперь я оказалась втянута в войну. Я хочу поступать правильно, но в то же время не знаю, смогу ли я выжить на войне. После того, что со мной случилось… когда я попала в плен… моя уверенность уже не та, что прежде. Понимаешь, Дим, у меня был момент, когда я поняла, что я гиппогриф, и я большая, и я могу воспользоваться этими напугать тех, кто меньше меня, а потом, сразу после этого, меня обсыпали перцем, и я поняла, насколько я слаба, беспомощна и бесполезна в драке. Это было унизительно, Дим, и мне тяжело с этим смириться.

Что он должен ей сказать? Дим не знал. Она смотрела на свое высокомерие, а Дим все еще пытался разобраться в себе. Утешать других было не в его характере, и он слишком хорошо знал, как жалко сталкиваться с собственными недостатками. Что он мог сделать? Что он мог сказать?

— Я сегодня смотрела на стеклодува, Дим, и теперь все время думаю о своей жизни. О своих навыках. Не думаю, что у меня есть профессия, и не знаю, есть ли у меня карьера, если только охота за родителями не считается таковой. Ты бродяга, но в то же время наемный волшебник. Я не знаю, кто или что я, Дим, и мне кажется, что все в моей жизни подвергается сомнению. Такое ощущение, что наступает кризис, и это меня пугает. Я не хочу терять самообладание.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы быть солдатом, Блекберд. — Убедившись в искренности его слов, Дим кивнул и продолжил: — Война — это отдельное ремесло. Этот конфликт — шанс многому научиться. Потренироваться и приобрести навыки. Твоя мать постигла тонкое искусство конфликта, но при этом смогла остепениться и жить нормальной жизнью. Ты можешь сделать то же самое.

— Это… на самом деле очень полезно, — ответила Блекберд, натягивая одеяло и сжимая и разжимая его край между когтистыми пальцами. — Какие у тебя планы на остаток ночи, Дим?

— Учиться. — Дим на мгновение подумал о соли и холодном железе, но затем сдержал свой разум, чтобы не отвлечься. — Было приятно погулять с остальными. Это не то, к чему я привык, но я обнаружил, что мне понравилось во время нашей прогулки.

— Это было не свидание.

Дим кивнул, заметив беспокойство в голосе Блекберд:

— Это было не свидание. Просто прогулка.

— Мне кажется, это неправильно — хорошо проводить время, пока судьба моей матери неизвестна.

Дим снова кивнул:

— Иногда мне кажется неправильным хорошо проводить время, пока моя мать еще жива. Ну, продолжает жить. Я убил ее, она больше не принадлежит к числу живых, а существует в виде нежити. Я чувствую себя обязанным избавиться от нее, но не знаю, как. Возможно, Шантико откроет мне какое-нибудь средство, какой-нибудь способ уничтожения в награду за верную службу.

Пока Дим говорил, он почему-то думал о соленых лизунах и о том, как пони их любят. Может быть, в этом есть какой-то более глубокий смысл или цель? Пони нуждались в соли, как и все остальные существа, но что, если в этом был какой-то более глубокий смысл, какая-то большая цель? Пони были очень волшебными существами, и что, если соль каким-то образом вычищала их? Очищала их? Какой эффект она может произвести?

— Останешься со мной, пока я буду дремать?

— Конечно. — В третий раз Дим кивнул.

— Спасибо. Спокойной ночи, Дим.

— Gute Nacht, mein Fräulein.^[1]