Абсолютно серый-2: Мир стал серым
60. Сожженные подношения
— Дим… Дим! На пару слов, если можно… пожалуйста… пожалуйста, подожди и выслушай меня!
Дим, хотя и не хотел этого делать, на мгновение приостановился, держа кусок сыра возле головы, ждал и слушал Модесто, который громыхал по коридору, чтобы догнать его. Бледный минотавр выглядел растерянным, потрясенным и даже, можно сказать, не в себе.
Модесто остановился, сжимая и разжимая пальцы, из вентиляционных отверстий на руках поднимались клубы пара, и неожиданным движением пригнулся, чтобы не возвышаться над Димом. Вежливость далась ему с большим трудом, и Дим оценил этот жест. Тем не менее Дим был не слишком рад видеть бледного минотавра, который так плохо о нем думал.
— Я наблюдал за тобой, — сказал Модесто, и его голос звучал по-жеребячьи — по-телячьи — моложе, чем обычно. — Я наблюдал за тобой во время суда. Сначала я не мог понять, как ты себя ведешь, но в конце ты меня удивил. Хочу сказать, что я ошибался на твой счет.
В ответ верхняя губа Дима скривилась в тонкую аристократическую усмешку.
— Я не знаю, что о тебе думать, — признался Модесто, отшатнувшись от реакции Дима. — Несколько часов назад ты убил пони, с помощью кессонной болезни. Я даже не могу понять, почему ты сделал то, что сделал. Но с этим грифоном… ты… ты сделал так, чтобы правосудие свершилось, не лишив его будущего. Он не вырастет в ненавидящего всех каторжника или недоверчивого преступника... Я верю, что со временем он освободится от мрачной тени, нависшей над его головой, и обретет лучшее, процветающее будущее благодаря тому, что ты сделал. Ты больше похож на Эри, чем я думал.
— И я полагаю, это должно загладить вину за то, как ты говорил обо мне раньше? — спросил Дим и увидел, как в глазах Модесто промелькнуло раскаяние, а затем что-то еще, чего Дим не распознал.
— Я молод, и мне позволено иногда совершать глупые ошибки. — Раздался щелчок механических пальцев Модесто, и его взгляд устремился в пол. — Я существо, стремящееся к гармонии и порядку. Это основа всего, во что я верю. Бывают времена, когда моя вера пошатывается, потому что Эри — мощная сила, поддерживающая порядок, но не обязательно гармоничную мораль. Что же касается тебя, то ты не придерживаешься ни того, ни другого… В тебе нет гармонии, и ты предпочитаешь беспорядок как своего союзника.
Дим подождал, пока Модесто глубоко вздохнет.
— Но я не могу отрицать, что твой сегодняшний поступок был однозначно нравственным. Отрицать это было бы предательством моих собственных идеалов. Но мне трудно согласиться с тем, что такой пони, как ты, способен на нравственное поведение…
При этих словах Дим фыркнул, а Модесто изобразил извинение.
— Нравственность проистекает из добродетели… из гармонии. Порядок — это жесткость, которая придает морали силу, а соответствие делает возможной гармонию. Взять хотя бы песню… Для достижения гармонии певцы должны петь вместе. Но ты, Дим, ты поешь свою собственную песню…
— Пока что все твои усилия сводятся к тому, что ты только и делаешь, что оскорбляешь меня и говоришь, что я тебя не понимаю, но при этом используешь множество причудливых слов. — Дим начал хихикать от удовольствия, когда увидел, что лицо Модесто стало холерически красным. — Ты не более чем мальчишка, который отчаянно пытается отличаться от своей матери, но при этом доблестно пытается ей понравиться, восклицая, какой он взрослый.
Модесто зашипел, но не смог подобрать слов для ответа. Дим рассмеялся — пронзительным, издевательским, аристократическим смехом, который был страшно носовым, — и повернулся, чтобы уйти. Его смех стал глуше, когда он откусил изрядный кусок сыра, но все же он рассмеялся, а Модесто остался бормотать.
Что еще это могло быть, как не ужасное начало самой ужасной дружбы?
Возможно, в бреднях Модесто о морали и гармонии было что-то дельное. Дим, охваченный странной, липкой меланхолией, которая лишала его желания что-либо делать, наблюдал за тем, как Блекберд помогает ухаживать за многочисленными рабами. Некоторые из них были ранены во время конфликта, другие — до него. Все они были жалкими, на многих виднелись следы жестокого обращения: у одних были следы от ударов плетью, у других — сломанные, искривленные крылья, а некоторые были искалечены.
Теперь почти все они боялись доброты, как и сам Дим — параноик и подозрительный, всегда беспокоившийся о злых мотивах других, когда они делали что-то хорошее. Некоторые из них вообще не проявляли никаких эмоций, просто смотрели пустым взглядом в никуда, и что-то в судьбе этих несчастных наполняло пустоту внутри Дима тоскливой, удушающей яростью, от которой трудно было дышать.
Эри передвигалась по жалким, сгрудившимся массам, — матрона, наводящая порядок перед лицом столь сильной душевной боли. Бомбей была рядом с ней, помогала, утешала, несомненно, используя свой серебряный язык, чтобы завоевать доверие и успокоить. Но что толку в заверениях, когда у существа ничего нет? Дим покачал головой, на некоторое время задумался и поправил себя: у них кое-что есть. Доброта незнакомцев действительно существует.
Даже Бард оказался полезен, выступая в роли переводчика, но Дим мог сказать, что бедняга Бард долго не продержится на копытах. Страдания Дима усугублялись его собственным изнеможением: за этот день он сотворил не одно, а два исключительно мощных заклинания, да еще и несколько раз телепортировался, переходя с места на место. Теперь у него были проблемы с телекинезом, который то вспыхивал, то гас, то не хотел работать.
— Что с ними делать? — спросил Дим ни у кого конкретно, и многие повернулись посмотреть на него, сидящего на деревянном ящике, который когда-то был наполнен яблоками.
Бомбей сделала паузу, выпрямилась, повернула голову и посмотрела на Дима, а затем ответила:
— Они станут гражданами, если захотят.
— А как же дом? — Когда Дим задал свой вопрос, он увидел, как многие лица скорчились от ужаса, и от этого ему стало еще хуже.
— Бывшие колонии, откуда родом эти существа, теперь охвачены войной и раздорами. — Властный голос Бомбей разносился по округе, и в нем было что-то бодрящее, несмотря на то что она говорила о страшной теме. — Куда же возвращаться? Для большинства этих существ возвращение назад означает лишь то, что их снова захватят в плен. Это не солдаты, не разбойники, не волшебники, а обычные существа, попавшие к нам в результате чрезвычайных обстоятельств.
Самая циничная, самая изнуренная часть Дима проявилась, и его разум с совершенной ясностью увидел происходящую эксплуатацию. Он моргнул, поморщился, и его тело напряглось. Нет, он не хотел в это верить. Нет! Его левое веко дрогнуло за дымчатым стеклом очков, и он попытался выкинуть эти ненужные мысли из головы. Но мысли не покидали его — тревожная мысль о том, что эти рабы перешли от одной очевидной формы рабства к менее очевидной, более доброй и мягкой форме рабства — долгу, обязательству перед своими освободителями.
Пока Дим боролся с ненужными мыслями, душевная боль переросла в физическую — прямо за левым глазом, а в висок словно вогнали шип. На языке Дима остался специфический металлический привкус, и каждый мускул его хрупкого тела напрягся, когда он усилием воли заставил свои мысли подчиниться.
— Дим?
Голос Блекберд прорезал туман его душевной усталости, и что-то в ее хрипловатом тоне прояснило его голову. Она была уже совсем близко, ее когтистые лапы нависли над ним, и он, сам того не осознавая, откликнулся на ее прикосновение. Потершись щекой о ее костяшки, Дим успокоился, и его напряженные мышцы начали разжиматься.
— Дим… ты стал… ярче. — В голосе Блекберд звучало недоумение, но Дим не обратил на это внимания. — Ты потускнел после того зелья, восстанавливающего зубы, и выглядел немного тусклее. Видимо, оно наконец-то выветрилось, потому что теперь ты выглядишь так же, как тогда, когда я впервые тебя встретила. Гладкий и блестящий, а не выцветший и блеклый.
Дим был так далеко, что ему уже было все равно, о чем говорит Блекберд.
— Я только что видела, как это произошло… прямо сейчас. Эри, скажи мне, что я не схожу с ума. — Блекберд потерла костяшками пальцев щеку Дима, пытаясь успокоить его.
— Я почувствовала странную магию, но понятия не имею, что произошло. — Голос Эри звучал слишком нейтрально, как будто она что-то скрывала, контролируя свой голос, и Дим, даже в своем подавленном состоянии, уловил этот факт. — Дим, иди отдохни. Это был долгий день для тебя. Блекберд, присмотри за ним. Я приду проведать его, когда закончу здесь.
Блекберд покачала головой из стороны в сторону:
— Ладно, я собираюсь отправить тебя в ванну, чтобы ты хорошенько отмок, и, может быть, это тебя успокоит. Я понятия не имею, что случилось, но ты ведешь себя странно, Дим. Ну, забавней, чем обычно. Но не как обычно. Пошли, пойдем со мной.
Когда Дима подняли, он обнаружил, что не возражает, и его взгромоздили на широкую спину Блекберд, как мешок с картошкой. О, у Блекберд была очень красивая спина, покрытая мускулами, теплая и приятная на ощупь. Он с готовностью принялся тереться об нее; вскоре все его проблемы были забыты, и все мысли о морали исчезли.
Дим вел себя… странно. Почти как под кайфом, но не так, как обычно. Каким-то странным образом он был почти… ласковым? Он был привязчивым и контактным, но его действия не казались Блекберд откровенно сексуальными. Сегодня у Дима был длинный день: он наколдовал взрывную бабочку, которая разнесла тир, вызвал ужасную смерть единорога, который, возможно, этого заслуживал, а потом председательствовал на суде — да, Дим пережил длинный день.
Теперь он сидел в глубоком бассейне с горячей, исходящей паром водой с унылым, пустым выражением на морде. Что было нужно Диму (и Блекберд тоже), так это хорошо покурить. Высунув язык, Блекберд пошарила лапой в глубине шляпы Дима, где, как она знала, он хранил свои сигареты, но никак не могла их найти. Зато она нашла множество других вещей, которые вытащила, осмотрела, а потом засунула обратно, — ненужные вещи; наполовину съеденный кусок сыра, теперь слегка вонючий; одну чайную ложку, возможно, украденную, и она могла быть той, кто ее украл; один наган, заряженный; одно черное перо, возможно, одно из ее; стеклянный пузырек с какой-то неизвестной жидкостью; еще один пузырек, на котором был изображен череп и скрещенные кости; череп, возможно, совы; небольшой золотой слиток, предназначенный для использования в качестве валюты и помеченный гритишским стандартом; бомба, чей фитиль был слишком коротким; а затем Блекберд случайно вытащила слишком знакомое копье.
Со зловещим треском эфирного огня проявилась Шантико, поднимаясь из наконечника копья, и она поднялась, как спящий, пробуждающийся ото сна. Она потянулась, постанывая и охая, зевнула и не сделала ничего, чтобы скрыть свой смущающий, твердый, как шомпол, утренний хвосто-стояк, который торчал у нее за спиной, как восклицательный знак от перевозбуждения.
НАКОНЕЦ-ТО! Я СВОБОДНА ОТ СВОИХ СЫРНЫХ ЗАСТЕНКОВ! Я ЧУВСТВУЮ ИСПУГАННЫХ СМЕРТНЫХ, НУЖДАЮЩИХСЯ В НАДЕЖДЕ И ПРОПИТАНИИ.
Блекберд, у которой в ушах шумело от странного, почти непонятного голоса Шантико, подняла когтистые лапы в вежливом вопросе:
— Прежде чем ты уйдешь, не видела ли ты курево Дима?
ПОГОДИ, ВИДЕЛА. СОЖГИ ДЛЯ МЕНЯ ЖЕРТВЕННЫЕ ПОДНОШЕНИЯ, ЛАДНО?
Шантико щелкнула когтями, и серебряный портсигар Дима, а также его серебряный мундштук появились на свет. Сонное древнее существо снова зевнуло, потянулось вниз, погладило Дима по гриве, ласково потрепало его за ухо и ушло. Блекберд с некоторым потрясением осознала, что Шантико была настоящей, то есть ее тело имело потрясающую твердость.
МОЕ ВРЕМЯ КОРОТКО, И Я СМОГУ ПРОДЕРЖАТЬСЯ В СВОЕМ НОВОМ ТЕЛЕ ТОЛЬКО НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ. Я ДОЛЖНА ИДТИ И ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЕГО ПО МАКСИМУМУ. ПОЗАБОТЬСЯ О МОЕМ ПРЕДАННОМ СЛУГЕ, КОТОРЫМ Я ОЧЕНЬ ДОВОЛЬНА.
И вот так Шантико ушла, оставив Блекберд наедине с Димом.