Абсолютно серый-2: Мир стал серым

61. Понимание Блекберд

Блекберд знала, что сладкий, пьянящий аромат гвоздики и конопли не только навсегда ассоциируется у нее с Димом, но и с ее влечением к нему. Дим казался не в себе, больше обычного, и она приписала это тому, что он, возможно, перенапрягся сегодня. Он все время выплескивал свои мысли, некоторые из которых были понятны, а другие — непонятны. Дим говорил о морали, об эксплуатации и об обязанностях, возлагаемых на себя благодаря хорошему воспитанию.

— Можно ли спасти раба по-настоящему? — спрашивал Дим, не выпуская из губ сигарету. Его розовый глаз блестел в отражении светящейся красной вишни, которая пылала на конце косяка. — Что значит быть спасенным? Какова природа свободы?

Не зная, как ответить, Блекберд уставилась на Дима так, словно у него выросла вторая голова. Теперь он казался гораздо более разумным, чем несколько минут назад. Он приходил в себя, и теперь наступали трудные вопросы, ответы на которые Блекберд не знала.

— Когда-то Бомбей была рабыней… Осталась ли она ею? Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему сказать Барду — нет? Он любит ее, я в этом уверен, но была ли она когда-нибудь в таком положении, чтобы отказать ему? Сможет ли она отказать своему спасителю? Какова природа свободы и свободы воли? Освобождая раба, мы руководствуемся благими намерениями, но действительно ли его освобождение — это лучшее для него? Что, если их снова начнут эксплуатировать? Что, если мы будем эксплуатировать их, намеренно или ненамеренно?

Сгорбившись в парящей воде, Дим сделал несколько затяжек, и Блекберд, которую покоробило от его мыслей, выхватила серебряный мундштук из его губ. Затянувшись, она сделала хорошую длинную затяжку, смакуя сладковато-пряный дым и чувствуя, как голова возвышается над плечами. Не придумав подходящего ответа, Блекберд вернулась к надежному стандарту.

— Дим, ты напился в стельку.

— Я был рабом. — Глаза Дима опасно сузились — так, что у Блекберд затрепетали поджилки, — и его тонкие ноздри раздулись, втягивая выдыхаемый Блекберд дым. — Я был рабом, и меня эксплуатировали. Освободившись, я отдал себя в копыта новых опасных хозяев, и мои прихоти контролировались кокой и опиумом. В лучшем случае мои суждения вызывают подозрения, в худшем — им вообще не стоит доверять, и меня нельзя оставлять вершить судьбы других существ. Боюсь, я все еще раб… такой же, как Бомбей и все те несчастные существа, которым вы пытались помочь. Могу ли я когда-нибудь по-настоящему сказать — нет? Какая у меня свобода действий? Хочу ли я помочь Эри, потому что мне этого хочется, или же мое желание помочь Эри вызвано тем, что меня приучили быть хорошим, послушным рабом своих Темных хозяев?

Борясь с желанием откашляться из-за слабого щекотания в горле, Блекберд передала серебряный стержень с косяком обратно Диму. У нее не было ответа, и это ее очень беспокоило. Если она не могла помочь Диму, своему другу, то как она могла помочь тем несчастным существам, которых только что спасла? От одной мысли об этом ее уверенность в себе пошатнулась, и ее охватило жуткое чувство паранойи. От внезапного прилива тревоги у нее неприятно сжались поджилки, и, несмотря на то что она сидела в горячей ванне, внизу вдруг стало сухо, что было ужасно.

— Как жертва изнасилования вообще может заниматься полноценным соитием? — Дим несколько раз моргнул, сделал несколько неглубоких затяжек, а затем сделал мощный вдох, в результате которого почти на сантиметр сигареты с гвоздикой и коноплей исчезли. — Однажды их уже сломали. И вечно они живут в страхе, что их сломают еще раз. Легче сказать — да и потом пережить стыд за нежелательное соитие, чем сказать — нет и снова подвергнуться насилию. Секс и насилие — это гораздо хуже, чем просто секс. Так и для раба… любое согласие подозрительно. Любой отказ делается под угрозой насилия, реального или воображаемого, и проще сказать — да, чтобы все прошло хорошо. Те существа, которых спасли, всегда будут говорить — да всему, что покажется многообещающим, надеясь, что все пойдет хорошо… а Бомбей будет вечно говорить Барду “да” из-за страха, что отказ может повлечь за собой. Что же касается меня… — Слова Дима оборвались, когда он выдохнул огромное облако дыма.

Когда Блекберд поняла, что не может уследить и за половиной того, что говорит Дим, она ужаснулась собственной неадекватности. Теперь у нее пересохло во рту, кишки сжались в комок, и ей стало совсем плохо. Все, что исходило из уст Дима, было ужасно, просто ужасно, и она даже не могла понять большую часть этого. Плеск воды не отвлекал, не избавлял от экзистенциального ужаса, закрадывающегося в сознание Блекберд. Ее осенило, что, проявив жестокость, можно изменить существование другого существа, навсегда оставив его сломанным и неспособным к исправлению. Есть раны, которые невозможно исцелить, и никакие добрые намерения и пожелания не смогут исправить их.

Из всех ужасных вещей, которые Блекберд узнала с тех пор, как покинула дом, эта была самой страшной.

После нескольких жалких минут борьбы с волнами тошноты Блекберд поняла свою мать Старлинг. Некоторые вещи нельзя было исправить, некоторые нельзя было сгладить. Есть обиды, которые невозможно исправить, но есть месть. Крошечное черное семечко поселилось в нежном сердце Блекберд, и ее когтистые пальцы дернулись, когда первый росток ненависти обрел плодородную почву. Возможно, эти бедные беженцы никогда не узнают настоящей свободы, но тех, кто мог бы напасть на них и причинить им вред, можно будет уничтожить. Теперь в действиях ее матери появился какой-то ужасающий смысл. Никакие убийства не вернут Старлинг любовь всей ее жизни — Стинкберри больше нет, — но тех, кто крадет любовь у других, можно выслеживать, как паразитов.

С теми, кто крал чужую свободу, с теми, кто крал свободную волю, можно было расправиться. Глядя на своего спутника, Блекберд подумала, что теперь понимает его немного лучше. Дим убил Цинка, а затем и Гримми Рича — теперь Блекберд догадывалась о мотивах Дима, или, по крайней мере, ей так казалось. Дим позволил их разврату вылиться из них, а когда стало ясно, что это за существа, он убил их.

Нет… возможно, они сами себя убили; в конце концов, они встретили Дима на полпути.

Было ли неправильно добиваться Дима в романтическом плане? Над ним издевались, им манипулировали, и он остался беззащитным. Какими бы благими ни были намерения Блекберд — а она действительно желала Диму добра, — любой роман, завязавшийся между ними, должен был сопровождаться тенью его прошлого, бросающей ужасный отсвет на все, что у них могло бы быть вместе. Все, что говорил Дим, — то немногое, что она понимала, — относилось и к тому, что расцвело между ними. Может ли любовь — настоящая, полноценная любовь — расти под такой гнетущей тенью, или все надежды на будущий роман обречены?

Если Блекберд хотела ухаживать за этой драгоценной, нежной розой, ей придется столкнуться с ядовитыми шипами.

— Что-то ты притихла, — заметил Дим, пока из его ноздрей валил дым.

На что Блекберд ответила:

— Ты сделал меня задумчивой.

— Я всегда считал, что чтение старых пыльных философских трактатов — пустая трата времени. — На слух Блекберда Дим звучал тоскливо и, возможно, немного уныло. — Однако Дарк Чоклед и другие были настойчивы и жестоко наказывали меня за дерзость, если я не продолжал заниматься. Я хотел погрузиться в уроки магии и алхимии, как жеребенок, который хочет есть только сладости и десерт. Оглядываясь назад, можно сказать, что мои учителя невольно дали мне ключи от моих оков… Если бы только я уделял больше внимания или питал больше любви к предмету. Если бы я съедал весь свой ужин и становился сильнее, я мог бы стать лучшим пони.

Блекберд хотела сказать Диму, что он не такой уж плохой пони, но это было бы ложью, и она знала, что Дим выплеснет на нее всю тяжесть своего сарказма. Дим был просто жалкой, поврежденной, запутавшейся душой с плохим контролем импульсов и склонностью к поджогам. Конечно, можно найти недостатки и похуже. Через некоторое время до Блекберд дошел юмор его высказывания, и он сумел полуулыбнуться, даже несмотря на свой нынешний дискомфорт.

— Все стало розовым, — пробормотал Дим, пока светящийся бычок в его мундштуке начал превращаться в пепел и небытие. — Слушай, я не знаю, почему я это сделал, но в тот момент мне показалось, что это хорошая идея. Ну и чего ты от меня ждешь? Однажды скука станет моей погибелью. Так все и началось, во всяком случае. Когда мне становится скучно, я создаю себе развлечение.

Блекберд сгорбилась в воде, ее губы сжались от беспокойства, а на лбу пролегли глубокие борозды:

— Дим, ты в порядке?

В ответ Дим сфокусировал на ней свой лихорадочный, маниакальный взгляд и ответил:

— Как выяснилось, мой разум — не самое популярное место для путешествий, Блекберд. Прекрати кричать, Розовая! Существует тонкая, тонкая грань между гениальностью и безумием, и во время битвы за мой разум я потерял соответствующую границу.

— Э-э, Дим…

— Розовая, не пытайся понять мое безумие с помощью своей логики, это все равно что отправиться в фантастическое путешествие, чтобы найти тьму, с факелом!

Потянувшись, Блекберд потерла подбородок и кивнула:

— Должно быть, безумие заразно, потому что я поняла это, и в этом действительно есть какой-то смысл. Дим, что ты со мной сделал?

Дим ничего не ответил и затих. Блекберд ждала, волнуясь, и пока она наблюдала, Дим спрятал серебряный мундштук в шляпу. Если бы кто-то хотел найти темноту, достаточно было бы выключить свет. Дим был неподвижен, и на его лице отражалась особая двойственность — досада и печаль. Такое выражение было присуще только Диму, и Блекберд услышала, как он вздохнул.

— Розовость покинула меня. Жаль, я с нетерпением ждал ее визита. — Голова Дима крутанулась на шее, и из тонких костей послышался хруст. Когда он пришел в себя, его почти безмятежный взгляд был устремлен на Блекберд, и она вздрогнула от его вида. — Мне нужен отдых. Не останешься ли ты со мной, хотя бы пока я не усну?

— Конечно, Дим. Хочешь поесть перед сном? — Когда Блекберд задала свой вопрос, она увидела, как на лице Дима промелькнуло недоуменное выражение.

— Нет. — Он покачал головой из стороны в сторону, и на его лице снова появились раздражение и печаль. — Я боюсь, какие сны могут прийти, — пробормотал он, — но еще больше я боюсь расстройства желудка. Что за ужасный демон — скверное пищеварение, оставляющее после себя такие жуткие мерзкие испарения?

Что-то в поэтическом безумии Дима тронуло Блекберд и зажгло что-то в ее душе. Она скользнула вперед в заполненном водой бассейне, зацепившись за камень задними лапами, и вместо сухого, болезненного сжимания поджилок с облегчением почувствовала, что к ней вернулось привычное состояние влажности, ухватистости, хлюпанья. Возможно, позже она немного пощиплет и потянет за свою кнопку, но пока… у нее на уме было кое-что другое.

Несомненно, это была ошибка, но Блекберд была молода и могла ошибаться. Пока же ей нужно было заявить о своих намерениях. Вода в ванне журчала и плескалась вокруг нее, ударяясь о бортики бассейна, заставляя Дима раскачиваться из стороны в сторону. В животе у нее что-то пылало, какой-то страшный тайный огонь, который вырывался горячим, обжигающим потоком прямо из ее кошачьей щели. На мгновение она забеспокоилась о своем самообладании, но уже отбросила осторожность.

Потянувшись правой и левой лапами, Блекберд схватила Дима за голову и шею. Под своими когтистыми пальцами она чувствовала, как напрягаются и дергаются его мышцы, и остро ощущала его хрупкость. Ее сила была такова, что если бы она была неосторожна, то сломала бы ему шею: хрупкие кости разлетелись бы вдребезги, как оконное стекло. Теперь между ними оставались считанные сантиметры, и она смотрела вниз, а он — вверх, из-за значительной разницы в длине их туловищ.

Сердце Блекберд колотилось о ребра и гулко отдавалось в ее теле, а второе сердце билось в трепещущей плоти, спрятанной между задними ногами. Каким-то образом она сохраняла самообладание, даже отдаваясь во власть страстных желаний. Она получит то, что хочет, но позже. Пока же она хотела заявить о своих чувствах, и сейчас был как раз подходящий момент.

Изогнув позвоночник и шею под неестественным углом, Блекберд приподняла голову Дима, а сама пригнулась. Повернув его голову набок, она гладила и ласкала его когтистыми пальцами, чтобы успокоить, в то время как ее клыкастая пасть задерживалась рядом с его нежным, точеным лицом. Закрыть глаза казалось правильной идеей, но как тогда она увидит, что делает?

В этот момент она держала глаза открытыми, надвигаясь на него, чтобы убить.

Выпятив губы, словно нелепый утиный клюв, Блекберд неловко коснулась уголка рта Дима, а затем прижалась к нему лицом. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой уязвимой и одновременно властной и хищной. Не понимая, что делает, она издала влажный звук, который, без сомнения, чуть не оглушил бедного Дима, потому что она почувствовала, как все его тело напряглось.

Его внезапная скованность и напряжение наполнили разум Блекберд ужасными мыслями, и ей стало слишком любопытно, какие части его тела она жаждет открыть, какие части могут быть жесткими и твердыми. Нет-нет, она и так зашла слишком далеко, и это исследование придется провести позже, после того как она найдет свою мать. А пока придется обойтись без этого, и после второго неуклюжего поцелуя Блэкберд заключила Дима в мокрые, горячие объятия, что, возможно, было плохой идеей, по крайней мере, оглядываясь назад.

— Пожалуйста, не заставляй меня жалеть об этом, — прошептала Блекберд.

Дим промолчал, но тот факт, что он не сделал ничего, чтобы обострить ситуацию, обнадеживал. Теперь ей оставалось только как-то успокоиться и найти способ снять напряжение между бедер. Сейчас просто сидеть было пыткой, и Блекберд потребовалась вся ее сила воли, чтобы вести себя прилично.

Блекберд понятия не имела, что именно она изменила между собой и Димом, но была уверена, что поступила правильно. Дим немного поерзал, обхватил ее мокрой передней ногой, и их промокшие шерстинки прижались друг к другу. Блекберд было так жарко, что воздух вокруг него казался прохладным, поэтому, когда она начала дрожать, ей было трудно определить причину.

Все ее надежды, все ее мечты, все эмоции и чувства, которые она держала в себе, ее страхи, сомнения, непрекращающаяся тревога за мать — все это нахлынуло на нее разом, чтобы воспользоваться ее девичьей уязвимостью. Поцелуи — оба — стали ее погибелью, а момент триумфального сексуального пробуждения превратился в горячую кашу подростковой неловкости, когда она начала рыдать, прижимаясь к Диму.

Сидя в ванне и прижимаясь к своему лучшему и самому надежному другу, Блекберд потеряла себя.