Абсолютно серый-2: Мир стал серым

94. Шляпа волшебника приходит с вызовом

На дне повозки лежали холодные, безжалостные орудия смерти. Хотя оружие было главной силой, с которой приходилось считаться, существовала еще большая сила, и это была латунь. Промышленность порождала латунь, а латунь давала силу оружию. Если в огнестрельном оружии на черном порохе было что-то эффективное и даже очаровательное, то латунь сделала возможной быструю перезарядку. Все, что нужно стрелку, было упаковано в латунь.

Блекберд была банкиром, торговцем, и поэтому занималась обменом латуни и свинца. Как перо банкира, каждое из ее ружей было отполировано до блеска и сверкало свежим маслом, которое она теперь носила как экзотические духи. Каждая латунная гильза представляла собой сделку, ожидающую завершения, а идеальным средством обмена была одна потраченная пуля на одну приобретенную душу — один выстрел, одно убийство. На ее лице была спокойная строгость бухгалтера, сидящего за сведением счетов, только эти счета принадлежали самой Смерти, а Блекберд была ее банковским агентом. Какая ужасная индустрия существовала в этом мире; какая страшная алхимия превращала латунь в обнаженные души, лишенные тела.

Компаньоны, все убийцы, приготовились заняться своим ремеслом. Мотт и Бейли тоже имели дело с латунью, хотя и по-разному. Оба были боевыми инженерами, каждый со своим набором специальных навыков. Мотт превращал латунь в огненные цветы абсолютного разрушения с помощью сложной магии математики, и можно было бы утверждать, что лучшего артиллериста не существовало, если бы не Бейли, его коллега. В конце концов, они были одним и тем же пони, души-близнецы, отраженные в разных телах. Минометная мина, теперь уже модифицированная, была готова к сбросу.

В повозке было достаточно огнестрельного оружия, чтобы начать революцию, которая, возможно, и станет результатом сегодняшней вылазки. Дим, куривший свою трубку, сохранял спокойствие и с непринужденным интересом наблюдал, как другие работают с медью. Хотя он и был волшебником, он не отказывался от того, что его компаньоны умеют приносить и распространять смерть. В свое время он, возможно, так и поступал, но с тех пор стал уважать Блекберд, как и остальных. Хотя он и скрывал это, но считал их равными, по крайней мере, когда дело касалось грязного дела убийства.

— Дим…

— Блекберд?

— Мне нужно кое-что от тебя.

— Что именно, Блекберд?

— Уверенность. Мне нужно, чтобы ты пообещал мне, что сегодня ночью тебе не будет угрожать прямая опасность.

На это было отвечено молчанием.

— Дим, не поступай так со мной.

Дим вздохнул, и его маленький легкий торс потяжелел.

— Да ладно, мне и так тяжело. Не делай еще хуже. Хоть раз не будь мудаком.

— Я не буду в гуще боя. Я буду наносить удары из невидимых мест. Моя шляпа должна послужить достойным отвлекающим маневром, она стала совсем волшебной от постоянного контакта и будет действовать как приманка. Однако расстояние мешает. Сила моей магии уменьшается с расстоянием. Поэтому сегодня я попробую несколько новых приемов, чтобы свести к минимуму опасность.

— Столько слов и ни одного обещания.

— Я не могу обещать, что останусь в безопасности. Все может пойти не так. Несчастья случаются. Но у меня есть план, как нейтрализовать большинство рисков для себя, и я буду пробовать некоторые из новых заклинаний, которые я изучил.

— Полагаю, это лучшее, что я могу от тебя получить. — Спустя мгновение, вздохнув, она добавила: — Какое новое заклинание ты выучил, чтобы обезопасить себя? Можешь ли ты как-то успокоить меня? Иначе моя голова не будет участвовать в этой битве. Я должна знать, что ты в безопасности.

Мотт и Бейли обменялись взглядом.

— Одно из новых заклинаний, которые я выучил “Эмоциональный Опустошитель Девы Войны”. — Наступила драматическая пауза, чтобы название успело запомниться, и на губах Дима появилась почти игривая усмешка. — Он создает дух терзаний, опустошитель магической системы. Он проникает в разум, питается неприязнью, собирает каждую частичку вины, каждый грязный секрет, каждую ужасную, гнилую вещь, каждый тайный стыд и вызывает острую эмоциональную реакцию на эти вещи. Затем, окрепнув, он перепрыгивает в новый разум, принося с собой тайные знания первого, и ущерб становится двойным. Новый объект узнает обо всех ужасных вещах, которые совершил первый, поскольку дух питается и его неприязнью. Укрепившись еще больше, дух отправляется на поиски новых жертв, набирая силу с каждым прыжком, и толпа превращается в животное неистовство, если все идет хорошо.

Блекберд, как и остальные, смотрела на него с ужасом.

— Моя семья высмеивала это заклинание… — Дим покачал головой из стороны в сторону. — Говорили, что оно бесполезно, потому что не причиняет прямого вреда. Моя собственная мать не одобряла его, говорила, что это пустая трата времени. Она говорила, что нет смысла вжигать его в разум, потому что это легкомысленная трата энергии. Моя мать глупа… она глупа и слабоумна. Она понимает только грубую силу и воспринимает тонкость как слабость. Как только я освобожу этого духа терзаний сегодня ночью, мне будет намного, намного безопаснее, потому что все пони будут заняты тем, что будут пытаться убить друг друга из-за ужасных секретов и страшных поступков, которые они узнают. Тайные знания сведут их с ума. Если меня каким-то образом обнаружат, я буду меньше всего их волновать.

Мотт вздрогнул так сильно, что заскрипели зубы, а затем, издав взрывное фырканье, пришел в себя. Сжимая свой четырехствольный дробовик, он сказал:

— Мне говорили, что Дарки — ужасные пони… даже если один из них на твоей стороне или ты на него работаешь.

— Так говорит пони, которая модифицировала “Кошмарный Экспресс” и замышляет жестокую расправу над бандитами.

— Туше. — Мотт склонил голову. — По крайней мере, это делается по правильным причинам.

— И тебе платят? — спросил Дим.

— Конечно. Я делаю то, что делаю, не бесплатно. Эри хорошо мне платит, и я спокойно сплю по ночам. Я не против делать ужасные вещи, если от этого мир становится лучше, а все, о чем меня просила Эри, так или иначе делало мир лучше. Хотя я не всегда согласен с методами Эри, я ей доверяю.

Это дало Диму паузу для размышлений.

— Я уже убивала раньше. — В голосе Блекберд прозвучала неуверенная дрожь, заставившая ее спутников обернуться и посмотреть на нее. — Всегда… защищаясь? Ну, если не считать того случая, когда это произошло случайно и я заставила голову того пони взорваться. Но это уже не важно. На этот раз я собираюсь стать агрессором. Я собираюсь появиться в форте, где существа занимаются своими делами, и устроить им смертельную бойню. Я не знаю, что я чувствую. Правда, я не знаю, что я должна чувствовать. Все, что я могу сделать, это напоминать себе, что я убиваю их до того, как они смогут сделать что-то действительно плохое для города Гасконей.

— Блекберд, у нас есть шанс предотвратить что-то плохое. Мы должны укрепить нашу решимость и сделать то, что необходимо. Ты видела здешних крестьян. Мы жили с ними… ели с ними хлеб. Ели их пищу и воспользовались их гостеприимством. Мы в долгу перед ними. Если мы не будем сражаться за них, то кто будет сражаться?

— Ты прав. — Блекберд закрыла глаза, и на ее лице отразилась глубокая перемена. — От этого не легче, но ты прав. Мы должны им все, что можем дать. — Теперь в ее глазах читалось мрачное согласие, а когда она открыла глаза, они стали прищуренными, как у кошки, готовящейся к нападению.

Замолчав, Дим погрузился в собственные мысли, размышляя о том, что он должен другим.

На небе почти не было луны — тонкая, почти несуществующая серебристая полоска, окруженная холодными осенними звездами. Это была самая холодная ночь на сегодняшний день, и холодная прохлада, витавшая в воздухе, шептала, что скоро наступит зима. Ночь была тихая, спокойная, располагающая к посиделкам у костра и выпивке — так поступали многие, в том числе и обитатели форта на вершине холма.

Это была ночь песен, веселья, и в воздухе ощущалось волнение. Их ряды значительно расширились, многие присоединились к их делу, и перед ними маячило обещание новой, лучшей жизни. Скоро весь Фэнси объединится под одним знаменем, под одной короной, и множество тостов было поднято за герцога Трюффе, который вскоре станет королем Трюффе, а возможно, и императором Трюффе. Став одним из его солдат, можно было заработать целое состояние, и он обещал славное будущее, полное завоеваний, славы и доблести.

А для бандитов, тех, кто жил сомнительными средствами… законное помилование.

В конце концов, они не виноваты в том, что стали бандитами, нет. Такие мягкие слова вдохновляли их, давали им надежду. Нет, их проблемы, их проступки можно было свалить на другого, кто сейчас висел чучелом на воротах и скоро будет висеть в реальной жизни; на герцога Шансона Ардженте. Он был предателем… неудачливым правителем, сдавшим свой остров дикарям, а теперь замышляющим разделить Фэнси, отдав некогда могущественную империю иностранным интересам. Вскоре, если герцог Шансон Ардженте добьется своего, Фэнси перестанет существовать. Он превратится в нацию зебр, дикарей, а некогда гордая страна падет перед чужаками. А герцог Шансон Ардженте, несомненно, продаст Фэнси ее бывшим рабам, как и подобает сердобольному герцогу.

Этого нельзя было допустить.

Из леса вылетела шляпа — широкополая коническая шляпа, такую мог носить волшебник, которому было наплевать на модные стандарты. Шляпа, какого бы цвета она ни была, сейчас была серого цвета, а ее околыш, как хвост у каракатицы, развевался в воздухе, петляя и покачиваясь между деревьями.

Как ни странно, из шляпы слышался напев, удивительно похожий на “Боевой гимн объединенных племен”, который чаще всего можно услышать в Эквестрии. Конечно, это была не та мелодия, которую можно было ожидать от шляпы, но, с другой стороны, никто и не ожидал, что шляпа, бродя по лесу, не будет колдовать. Что такое шляпа без волшебника? Грустный, одинокий головной убор.

Заостренный кончик шляпы поворачивался то в одну, то в другую сторону, словно оглядываясь по сторонам и высматривая неприятности, а шляпа плавно плыла по воздуху. Она мчалась к форту, не заботясь о том, чтобы подойти незаметно, и двигалась с удивительной скоростью — невероятной, ведь кто бы мог поверить, что шляпа может так спешить?

Она накренилась, сделала крутой поворот и полетела в сторону ворот, подгоняемая невидимыми течениями, плывя по несуществующему океану. Увидев ворота, она взволнованно покачивалась, словно желая поздороваться со стражниками, а потом шляпа сделала самое неожиданное: прокашлялась, прочистила горло и обратилась к существам рокочущим голосом.

— Я — Дим, непостижимый джинн Истанбулла, неубиваемый, невидимый, неуязвимый дух терзаний! Вы, отвратительные примитивы, нечестивцы, приготовьтесь к смерти!

Без лишних слов шляпа метнула огненный шар, который с треском пронесся над воротами. Стражники разбежались, некоторые взлетели на крыльях, каждый из них пытался укрыться от крошечного огненного шарика, который летел безошибочно прямо на них. При столкновении крошечный сгусток огня расцвел, и Тартар словно извергнул нечестивый огонь. Врата разлетелись на осколки, число которых превосходило количество звезд над головой, и горящие куски дерева. По всему периметру прокатилась волна жара, и заостренные деревянные бревна, из которых состояли стены, воспламенились.

Как зрелище это было впечатляющим по любым меркам, но для шляпы — вдвойне.

Уничтожив ворота, шляпа пригласила себя внутрь, а обитатели форта бросились защищаться от маловероятного захватчика. Раздались первые залпы мушкетной стрельбы, центральный двор заполнился дымом, а в воздухе засвистели мини-шары. В ткани шляпы появились дыры, а разбитая винная бутылка упала, и вино вытекло, как кровь. Но шляпа, не устоявшая перед выстрелами, не обеспокоенная огромным количеством мини-шаров в воздухе, висела на месте, а ее острый кончик покачивался вверх-вниз, словно указующий палец в знак позора.

Пока те, кто был вооружен мушкетами, перезаряжали их, земные пони бросали камни — поистине сокрушительный шквал против мясистых и хлюпающих объектов. Но шляпу это не беспокоило, и, хотя из нее текла кровь, она оказалась неуязвимой для дождя камней. Еще один огненный шар был пущен с непринужденным пренебрежением, и от него загорелась кухня под открытым небом. Обитатели форта были в панике, и жадное пламя в голодном предвкушении лизало деревянную конструкцию.

Высоко над головой черная тень заслоняла звезды, точно бесплотный фантом.

В хаосе никто не заметил цилиндрический латунный предмет, ударившийся о землю прямо перед двойными вратами крепости. Никто не услышал звонкий звук, перекрывший рев пламени, крики и стрельбу из мушкетов. Шипение осталось незамеченным, как и мерцающие волны. Когда шляпа сделала насмешливый жест своим околышем, к вони горящих волос и перьев присоединился сладкий аромат сирени. Когда сиреневый аромат распространился, глаза выпучились, ноздри раздулись, и толпу защитников охватила внезапная перемена.

Не из шляпы, а откуда-то из-за ворот вылетела одна светящаяся сфера и ударила в земного пони, готовившегося бросить камень. Он замер, его мордочка скорчилась в гримасе агонии, а затем шар, теперь еще более яркий, полетел к другой цели, а земной пони рухнул на землю, прижав виски передними копытами. Сфера прыгала вокруг, переходя от головы к голове, от существа к существу, оставляя за собой хаос.

Один из грифонов, его глаза были расширены от страха, а когти дрожали от ярости, направил свой мушкет на одного из своих собратьев — пегасов:

— Vous l’avez pris!^[1] — прокричал грифон, а затем, нажав на курок, снес голову пони-пегасу. Жестокий поступок не остался незамеченным, и другие пегасы, поддавшись чарам и аромату сирени, ополчились на грифона с мушкетом.

Раздор, посеянный таким образом, собрал горький урожай.