Fugitive Wizard / Беглая Чародейка

Глава 3

Спайк бежал так быстро, как только позволяли его маленькие ножки. Они почти бесшумно шлёпали по брусчатке, а хвост так и норовил зацепиться за выступы стен, когда он резко сворачивал в переулки. В ушах стоял гул собственного дыхания, а сердце начинало биться сильнее каждый раз, когда за очередным поворотом из темноты выплывали силуэты пони.

«План С. Просто придерживайся плана», — твердил он сам себе, но мысли путались.

Дракончик не видел, что случилось с Твайлайт после того, как выскользнул из дома. Только слышал грохот, крики, звон металла…

«План С» был прост: если что-то пойдёт не так — они разделяются. Твайлайт возьмёт на себя архив и обсерваторию, а его задачей будет проверить дом родителей и выяснить их судьбу.

Но ничего не шло как надо с того самого дня, как солнце погасло. Особенно планы.

Сбоку мелькнула очередная узкая улочка. Спайк свернул на неё и пробежал мимо знакомой кондитерской «Сладкий рожок». Теперь витрина была далеко не такой полной, как в лучшие дни, но запах ванили всё так же витал в воздухе, заставляя остановиться и хотя бы поглазеть на изысканные угощения. Дракончик отдал бы всё, чтобы вновь до отвала набить живот эклерами с банановым кремом. Но сейчас у него была только одна цель — во что бы то ни стало выполнить «план С».

«Ах да, точно, план!» — мысль вернула его к реальности, и он побежал дальше.

Резко свернув за очередной угол, Спайк едва избежал столкновения с парой пони.

— Эй, смотри, куда прёшь! — крикнул жеребец, но тут же замолк, всматриваясь в его спину.

Дракончик не стал оборачиваться и извиняться. Он прекрасно понимал, что его могут легко узнать. Здесь, в квартале у библиотечного холма, его помнила каждая крыса.

Он нырнул под низкую ограду, чуть не ободрав спину о ржавые прутья, и выкатился во внутренний двор. Перед ним внезапно оказался небольшой, до боли знакомый домик с красной крышей. Входная дверь фиолетового цвета имела окошко в виде полумесяца — но не того жуткого, что смотрел со знамён нового Кантерлота. Эта дверь сразу заставила всплыть в памяти приятные воспоминания, и Спайк решил немного отклониться от своего маршрута.

Здесь пахло сырыми досками и свежей краской, а значит, хозяйка должна была быть дома — по крайней мере, дракончик очень надеялся на это, когда решил постучаться. Он стукнул пять раз, как это всегда делала Твайлайт. Из-за двери донёсся глухой голос, но слова было сложно разобрать.

— Мунденсер? Это я… — Спайк встал на цыпочки, пытаясь говорить в дверное окошко по возможности тише, чтобы случайные уши не услышали. — Извини, что мы не пришли на твой день рождения. Ты, наверное, обиделась… Но открой, пожалуйста.

Ответа не последовало. Прошло полминуты в полной тишине. Он уже решил, что его не услышали или не захотели слышать, как вдруг раздался шорох. Тихие, осторожные шаги, приглушённые ковром. Замок резко щёлкнул, за ним другой… и третий. Дверь распахнулась, и перед ним возникла Мунденсер.

Она выглядела неожиданно. Ни намёка на тот образ заучки, что помнил Спайк. Её грива заметно отросла, была ухоженной и струилась рыжим каскадом, доходя почти до колен. Она была одета в строгий серый сюртук; на груди виднелась небольшая бронзовая табличка госслужащего, а в глазах, за огромными круглыми очками, читалась не злость, а шок.

— Спайк?.. — прошептала она, словно боясь, что имя сдует ветром.

Тот не успел и рта раскрыть, как копыта вцепились ему в плечи, резко втягивая гостя внутрь. Дверь захлопнулась, замки защёлкнулись.

— Это же ты, Спайк! Ты живой! — Мунденсер прижала его к себе так крепко, что у дракончика глаза полезли на лоб. От неё всё так же пахло чернилами и пыльными полками библиотеки, что заставило улыбнуться.

— Я тоже очень рад тебя видеть… Ох, задушишь ведь! — Спайк попытался вдохнуть, но она не отпускала.

Наконец Мунденсер отстранилась и окинула его взглядом с ног до головы:

— Где Твайлайт?! — в голосе прорезался настороженный тон. — Она ведь тоже… в порядке?

Спайк немного замялся. Какое-то время он просто стоял и смотрел на хозяйку дома с глупой улыбкой, которая с каждой секундой становилась всё ярче.

— Слушай, а ты не… злая?

— Что? С чего бы мне…

— Там снаружи все как с цепи сорвались! — прервал её дракончик. — Прости, если обидел, но ты уверена, что тебе не промыли мозги или что-нибудь вроде того?

Улыбка всё ещё не сходила с губ.

— Нет, мне никто не промывал мозги, и хватит извиняться, — Мунденсер улыбнулась в ответ и потрепала его шипы на голове. — Ты и правда живой… Только выглядишь… — её взгляд скользнул по потёртой, грязной чешуе.

— Как дракон, который год питался тараканами в Вечнодиком лесу? — улыбка Спайка превратилась в наигранно хищный оскал, сверкнув острыми зубами. — Ага, спасибо, я в курсе.

Мунденсер фыркнула — этот звук был таким знакомым, что у дракончика вырвался смешок.

— Заходи же! — единорожка резко отступила вглубь коридора. — Не стой на проходе.

В доме пахло чайными листьями, воском и, конечно же, книгами — точь-в-точь как в старые времена, когда он с Твайлайт засиживался тут до глубокой ночи, пока две подруги строили фанатские теории вокруг очередного романа.

— Садись, — Мунденсер кивнула на мягкое кресло у очага.

Она исчезла на кухне, а Спайк утонул в подушках. Камин. Настоящий камин. Он потянулся к теплу, забыв на секунду, почему вообще здесь оказался.

— Вот.

Перед ним в воздухе возник, купаясь в нежном сиянии магии, поднос: чашка горячего чая, испускающая превосходный цветочно-фруктовый аромат, и тарелка с бутербродами с маслом, обильно посыпанными сахаром.

— Голодный? Наверняка голодный. Угощайся. Ты как раз вовремя — пока рабочие на перерыве, я тоже решила перекусить. У меня тут небольшой ремонт, как видишь.

Само собой, Спайк молниеносно вцепился в бутерброд и целиком затолкал его в рот.

— М-м-м… — он зажмурился, чуть ли не плача от вкуса нормальной еды. — Это… это…

— …на вкус не как тараканы, — с улыбкой закончила за него Мунденсер. — Это пока всё, что есть. Не успела на рынок.

— Ты футиф? Это пвевосфодно! — с набитым ртом промычал дракончик.

Единорожка протянула ему чашку, но он, не отвлекаясь, жадно набросился на второй бутерброд, чавкая и размазывая масло по мордочке, закрыв глаза от удовольствия. Подождав, пока он прожуёт, Мунденсер вновь заговорила:

— Так… Твайлайт. С ней всё хорошо?

Дракончик кивнул, не открывая глаз.

— И где она?

— Не скажу.

Мунденсер нахмурилась.

— Спайк…

— Не могу сказать, — дракончик резко поднял голову, и в его глазах мелькнула тень того самого взросления, что принес ему этот год. — Даже тебе. «План С», понимаешь?

Мунденсер вздохнула, но кивнула. Подошла к старинному шкафу, достала ларец и открыла его. Внутри лежал рубин размером с яблоко.

— А вот и десерт. Знаю, как ты их обожаешь.

Спайк замер. Его зрачки расширились, как у кошки, увидевшей солнечный зайчик. Он осторожно взял камень, обнюхал его, лизнул и с хрустом впился зубами.

— А-а-ах… — он откинулся на спинку кресла, жмурясь от удовольствия. — Это… это как в первый раз! Ты где его достала?!

— В архивах была коробка с конфискованными драгоценностями «врагов короны», — Мунденсер прищурилась. — Не спрашивай, что я сделала, чтобы его недосчитались. Я надеялась, что вы вернётесь, и не могла не припасти угощение для тебя.

Спайк хихикнул, грызя рубин, как леденец.

— Ты всё та же! Только теперь ты — библиотекарь-воровка.

— Старший архивариус-воровка, — поправила единорожка, садясь в соседнее кресло, и улыбнулась.

— Так, стоп, минуточку! — Спайк вытащил рубин изо рта. — Ты что, пытаешься подкупить меня?

Мунденсер театрально вздёрнула брови.

— Как ты мог такое подумать! Я просто хочу побаловать маленького щуплого тараканоеда, — кобыла сложила копыта на чайном столике. — И я правда хочу знать, что с Твайлайт всё в порядке. Можешь не говорить ничего, что даже в теории может разрушить её план, но расскажи хотя бы, как вы выжили? Где были всё это время?

Спайк замер, но лишь на секунду.

— С Твайлайт всё нормалёк, — он откусил ещё кусочек рубина, избегая взгляда хозяйки дома.

— …Нормалёк?

— Ага. Мы… путешествуем.

— Путешествуете, — она медленно подняла бровь. — Целый год. По Вечнодикому лесу.

— Эй, откуда ты…

— Спайк, — Мунденсер сняла очки и принялась тщательно их протирать краем сюртука. Без них её лицо казалось моложе и уязвимее. — Ты не появился бы здесь, если бы не случилось чего-то очень важного. И если Твайлайт жива, но не с тобой… — она снова надела очки, прячась за ними. — Она что-то задумала. Не так ли?

Дракончик вздохнул:

«Чёрт, она всё ещё знает нас слишком хорошо».

— Я не могу говорить об этом, — он потянулся за чаем. — «План С», помнишь? Но раз ты всё поняла, то да, мы какое-то время были в лесу. Не знаю, что будет дальше, но у Твайлайт есть план. Ну, я имею в виду большой план. Она держится, но смерть Селестии сильно ударила по ней.

— А ты?

— Я? — Спайк фыркнул тонюсенькой струйкой дыма. — Я — дракон. Мы крепкие. Что бы ни случилось, я буду рядом с Твай.

Мунденсер хотела что-то возразить, но дракончик вдруг перебил её:

— А что тут вообще происходит? Почему город… такой? Мы были уверены, что тут полный бардак, а вместо этого бутерброды. Чай. И ты — старший архивариус!

Мунденсер откинулась в кресле, поправляя очки.

— Потому что Найтмер Мун — не безумна, хотя поначалу казалось именно так. Она могла бы вырезать всех и править пепелищем. Вместо этого она...

— Заставила всех поклоняться себе? — язвительно вставил Спайк.

— Адаптировалась, — резко парировала собеседница. — Как и все мы. Да, первые месяцы были… жестокими. Но потом Найтмер Мун дала всем понять — Вечная ночь не значит, что все должны умереть. Учёные, присягнувшие ей, построили машины. Они освещают теплицы, улицы. Да, еды всё ещё мало, но её больше, чем полгода назад.

Спайк нахмурился, откусив очередной кусок от рубина.

— А деревни и другие города, там что?

— Сюда постоянно прибывают переселенцы. Очень многие бежали из Кантерлота, но затем вернулись. С востока тоже едут. В Филлидельфии и Мейнхэттене дела шли не очень; сейчас там наводит порядки экспедиционная группа, вводят новые способы выращивать урожаи. Говорят, Балтимейр разорён драконами…

Спайк перестал жевать, размышляя.

— Может, поэтому от меня все шарахались… Кстати, а что случилось со стражниками? Их новый стиль совсем не добавляет им дружелюбия, скорее уж наоборот…

— Это точно. Их доспехи зачарованы, чтобы они были более сильными и, скажем так, исполнительными. А ещё они видят в темноте. Если их не провоцировать, то перемен в характере и не заметишь.

Мунденсер перевела взгляд на очаг, огонь в котором постепенно угасал, оставляя после себя раскалённые угли. Она вздохнула и продолжила:

— Я знаю, это не оправдывает Найтмер Мун, но она пытается что-то сделать со всем этим.

Спайк напрягся.

— Сделать? Так она уже понаделала дел! Она убила Селестию, или ты забыла? Это она принесла Вечную ночь, а теперь борется за выживание обычных пони? Ну да, конечно! Как жаль, что у нас не было такой заботливой правительницы с самого начала.

В комнате повисла тишина. Мунденсер допила свой чай и вдруг, глядя на дно чашки, спросила:

— Как думаешь, почему она не вернёт солнце, если уже победила?

— Да потому что она злая! Ей всё нравится! Готов поспорить, что она питается нашими ночными кошмарами и растягивает себе удовольствие.

Единорожка покачала головой.

— Она просто не может этого сделать. Это часть её… природы. Пока Королева Найтмер Мун правит — будет ночь.

— Откуда ты это знаешь? И если так, то может, ей стоит уступить трон кому-нибудь другому? Например, Совету, как в древности.

— Она сама объявила об этом. Убийство Селестии не прошло бесследно для неё, и хоть в это сложно поверить, но у меня сложилось ощущение, что королева в трауре, — Мунденсер замолчала, будто боясь, что сказала лишнего.

Спайк хрустел рубином, прихлёбывая чай. В комнате было так тепло, что хотелось сидеть вечно и вот так болтать, даже несмотря на то, что темы для разговоров были мрачные. Какое-то время они оба молчали, после чего единорожка внезапно продолжила:

— Мы оказались меж двух огней. С одной стороны — Вечная ночь, а с другой — в Эквестрию начались вторжения. С севера на границы постоянно совершают набеги орды яков, и, как я уже упомянула, драконы осмелели. Отсутствие солнца словно стало для них преимуществом. Найтмер Мун сейчас где-то на юге отбивает очередное нападение, и только она может справиться с подобными угрозами.

«Так её нет в городе!» — осознал Спайк.

— А… ты как? — он ткнул когтем в рубин. — Ты же теперь, получается, при дворе?

Мунденсер вздохнула, поправив бронзовую табличку на сюртуке.

— В том числе. Коллеги шутят, что должность я получила из-за имени. В любом случае кто-то должен сохранять знания, вести летописи и сортировать картотеки. Я чувствую, что делаю что-то полезное. Время ведь не застыло на месте, и жизнь продолжается.

Она задумалась, крутя пустую чашку в копытах.

— Найтмер Мун — не исчадие Тартара. Хотя очень импульсивна. Всё ещё хаотична, ох, ещё как… Хоть и гораздо меньше, чем раньше. Но она… — Мунденсер понизила голос до шёпота, — она защищает нас, пытается удержать страну от ещё большего хаоса. Я даже представить не могу, что произошло между ней и Селестией, но то, к чему я пришла, пока копалась в архивах…

Единорожка посмотрела на Спайка поверх очков:

— Это может прозвучать ужасно, но не могу сказать, что у неё не было повода. Теперь Королева даже жалеет о произошедшем. Как мне кажется… — протянула она, на миг задумавшись. — Но вернуть всё вспять не может никто.

Дракончик фыркнул.

«Твайлайт должна узнать обо всём этом, даже если ей оно не понравится».

С улицы донёсся колокольный звон, где-то совсем рядом, заставляя его вздрогнуть.

— Мунденсер… — Спайк вскочил с кресла, сжимая остаток рубина. — Мне правда нужно идти. Спасибо тебе большое за всё.

Она не стала уговаривать гостя остаться. Вместо этого, выдвинув ящичек чайного столика, единорожка вытащила маленький, туго набитый мешочек. Дракончик, заглянув внутрь, увидел блеск десятка мелких рубинов и изумрудов. Он чуть не завизжал от радости.

— Возьми, — произнесла Мунденсер. Затем её взгляд упал на пустой поднос. — И погоди минутку. Твайлайт наверняка голодна не меньше твоего. Не хочешь ли взять для неё чего-нибудь перекусить?

Спайк, уже предвкушая, как обрадуется Твайлайт, тут же кивнул:

— Почему бы и нет? Конечно, давай!

Мунденсер коротко улыбнулась, снова скрылась на кухне и вернулась с небольшим мешком с несколькими чёрствыми пшеничными булочками. Затем, сняв с шеи тонкую серебряную цепочку с изящной подвеской-полумесяцем, протянула и её.

— Передай Твайлайт это. Скажи, что я всегда о ней думаю. И очень скучаю.

Выскользнув из уютного домика во тьму улиц, Спайк огляделся: на высокой башне через улицу силуэт пони раскачивал язык колокола, и с каждой секундой к нему присоединялись новые голоса — с запада, с востока, сливаясь в единый набат. Прохожие, ещё недавно неспешно бредущие по своим делам, теперь почти бежали, прячась по домам и захлопывая двери. Стражники ускорили шаг, исчезая в переулках.

«Не к добру это, — пронеслась мысль, и знакомый холодок пробежал по спине. — Ох, не к добру, чует мой хвост».

Дракончик нырнул в узкую арку между домами, куда не доставал свет фонарей. Информация о ночном зрении стражников теперь была весьма кстати. Спайк старался двигаться, прижимаясь к земле, замирая на месте при малейшем шорохе и прячась за всем, что было больше него. Один раз ему пришлось залезть в сливную трубу, когда мимо проходил патруль. Другой раз застыл под мостом, втянув голову в плечи, пока над головой гремели копыта.

В нескольких кварталах от него в небо поднимался столб дыма. «Твайлайт…» — сердце сжалось, но дракончик заставил себя идти дальше.

Район старого Кантерлота теперь казался вымершим. Некоторые дома здесь стояли нетронутыми, но пустыми — будто все их жители испарились в одну ночь. В окнах других горел свет и мелькали силуэты, задёргивающие шторы. Наконец, Спайк добрался до знакомого дома с голубыми ставнями — тому самому, где Твайлайт провела детство. Он знал каждую трещинку на фасаде и каждый камень в саду, где раньше миссис Спаркл разбивала ухоженные клумбы. Теперь же всё поросло редкими сорняками, а цветы давно засохли.

Решив не рисковать понапрасну, Спайк обошёл здание, крадясь словно вор. Окна были затянуты паутиной, а чёрный ход — кухонная дверь — была заперта на замок. Дракончик замер, прислушиваясь. Ни звука. Он прильнул к грязному стеклу, осмотрел пустую кухню, затем достал ключ из «секретного тайника» под крыльцом, отпер дверь и скользнул внутрь дома.

Внутри пахло пылью и затхлостью. Пол был покрыт толстым слоем серого налёта, а на кухонном столе, за которым они с Твайлайт когда-то уплетали стряпню её мамы, стояла тарелка с высохшим супом. Ни следов борьбы, ни крови.

Спайк проверил все комнаты: гостиную с запылёнными портретами, комнату Шайнинга, где в шкафу висела капитанская форма, будто её просто забыли надеть. В спальне Спарклов он нашёл лишь одно свидетельство спешки — распахнутый сейф. Внутри не было ни денег, ни документов. В старой комнате Твайлайт кровать была застелена, будто ждала хозяйку. Её любимый клетчатый плед был аккуратно сложен у изголовья. Всё было на месте — книги, награды за учёбу, даже любимая плюшевая игрушка Твайлайт.

«Они ушли в ту же ночь… — подумал дракончик. — Надеюсь, они в безопасности, как и ты, Твайлайт…»

Он вышел через чёрный ход, даже не закрыв за собой дверь. Пусть ветер гуляет по этим комнатам. Пусть пыль съедает воспоминания. Сюда уже вряд ли кто-либо вернётся.

Колокола всё ещё звонили. Спайк врос в стену, заметив за углом патруль — трое стражников обсуждали что-то, тыкая копытами в левитирующий свиток.

Дракончик попятился, но случайно задел мусорный бак. Крышка соскользнула и с грохотом упала на землю.

«Вот блин!»

Три пары светящихся жёлтых глаз разом уставились в его сторону.

Спайк не стал ждать. Он рванул вперёд, перепрыгнул через забор, падая в сухие кусты. Он нутром чуял: в эту самую секунду весь Кантерлот охотится за Твайлайт, и ему оставалось только молиться, чтобы она сумела спастись. За спиной раздавались крики и топот подкованных копыт, но он уже нырнул в канализационный люк, прижимая к груди мешок с хлебом, и темнота поглотила его.

ᛉ ᛉ ᛉ

Холодные брызги водопада хлестали по камням, но здесь, в узкой нише скалы, было почти сухо. Спайк прижался спиной к сырой стене, чувствуя, как дрожь пробегает под чешуёй. С каждой прожитой неделей без солнца зябкая ночь становилась всё холоднее, но сейчас он дрожал не столько от холода, сколько от осознания своего бессилия. Перед ним, на тонкой подстилке из чахлого папоротника, застланной плащом Старсвирла, лежала Твайлайт. Единорожка лежала неподвижно уже несколько часов, а может, и того больше. Лишь едва заметное движение груди выдавало, что она ещё жива.

Спайк с трудом затащил её в укрытие, боясь, что вокруг Кантерлотской горы будут кружить пегасы-наблюдатели. Он сидел рядом с Твайлайт, скрестив лапы на груди, и мысленно проклинал себя.

«Идиот. Полный идиот. Как ты мог оставить её одну?»

План, конечно, был её, но он-то должен был настоять на благоразумии. В следующий раз — если, конечно, будет следующий раз — он привяжет хвост единорожки к своему и никуда её одну не отпустит.

Вид перебинтованной спины единорожки всё это время не давал ему покоя. Наконец Спайк решился, осторожно снял грязную повязку и замер. Даже при тусклом лунном свете, пробивающемся в скальную расщелину, рана выглядела ужасающе — длинный, ровный разрез от лопаток до самых бёдер. Спайк почувствовал, как его желудок сжимается от увиденного.

«Да что же с тобой случилось, Твай…»

Рана слабо кровоточила. Дракончик сглотнул, заставив себя действовать. Осторожно, стараясь не потревожить Твайлайт, он промыл рану. Вода, скопившаяся в небольшую лужицу, была чистой — он проверил, лизнув её перед тем, как зачерпнуть ладонями. Пить можно. Сперва он напился сам, а потом, сложив ладошки ковшиком, попытался влить немного в рот единорожки. Она не очнулась — лишь слабо сглотнула, шевеля во сне разбитой губой. Ледяная вода отмораживала лапы в одно мгновение, но Спайк через силу отстирал бинты, как смог. По крайней мере, теперь от них не воняло за версту. Было очень сложно, учитывая лежачее положение Твайлайт, но всё же дракончик справился и перебинтовал спину, потрогав её лоб:

«Жара нет, да и дыхание ровное. Наверное, сильное истощение».

Грустный взгляд Спайка скользил по Твайлайт. В голове крутились обрывки разговора с Мунденсер, слова о Найтмер Мун, о том, что город жив.

«А мы-то тут по пещерам прячемся, как крысы».

Но единорожка бы ни за что не согласилась жить в спокойствии, под крылом убийцы её наставницы. Даже если бы вокруг были друзья, библиотека, бесценные книги… Селестия была для Твайлайт чем-то большим, чем наставница. Почти что матерью. Такое не прощают.

«Ты слишком самонадеянна. Делаешь что хочешь. Рискуешь собой. Дура. Совершенная, безнадёжная идиотка», — мысленно бубнил Спайк, гладя гриву, спутанную и влажную.

«Думаешь, одна со всем справишься. Великая и могучая Твайлайт Спаркл. Ну уж нет. Я за тебя в ответе так же, как ты — за меня».

Хлеб, который он нёс, погиб в канализационных водах. Пропитался насквозь, превратившись из еды в отвратительный мокрый ком. Спайк, не раздумывая, швырнул его со скалы в чёрную бездну. Мешок дракончик решил оставить — в него он аккуратно сложил всё, что Твайлайт вынесла из обсерватории, ради чего чуть не отдала жизнь.

Где-то рядом раздался крик ночной птицы. Спайк насторожился, но звук не повторился.

«Надо выбираться отсюда. Но как теперь спуститься вниз?»

Он снова прислушался к дыханию Твайлайт, ровному и тихому. Хоть она и была жива, но состояние точно не позволит им спокойно слезть с этой скалы. Путь наверх был тем ещё испытанием, а Спайк помнил, как однажды кто-то сказал ему, что спуск всегда тяжелее подъёма.

Он поднялся с земли, устало потянувшись.

«И ради чего всё это было? Ради трёх потрёпанных тетрадок да карнавального наряда?»

Оставив книги в мешке, дракончик вытащил шляпу, скептически оглядел её и вложил в копыта Твайлайт.

«Ты просто обязана быть счастлива, когда придёшь в себя. Но пока отдыхай, тебя ждёт очень серьёзный разговор».

Спайк зевнул и устроился рядом, свернувшись калачиком, прижимаясь к единорожке.

ᛉ ᛉ ᛉ

Прошли почти сутки, а Твайлайт всё не приходила в себя. Её дыхание оставалось ровным, но слишком медленным. Спайк сидел рядом, грызя когти.

«Проснись. Пожалуйста, просто проснись», — мысленно взывал он, но единорожка лежала словно мёртвая, лишь изредка всхлипывая во сне. Её рана, хоть и промытая, всё ещё сочилась кровью. А температура… Спайк прижал ладонь ко лбу — кожа горела, как раскалённый уголь. Он вскочил, сжав кулаки.

«Это не просто истощение, — понял он, глядя на Твайлайт. — Это что-то сильно хуже. Нельзя больше ждать».

Он осторожно поправил плащ, укрывая её целиком, оставляя открытой лишь мордочку.

— Я вернусь, — пообещал он самому себе. — С лекарствами. Или… или с помощью.

Последнее было ложью, и он знал это. Помощи ждать было неоткуда.

Канализация встретила его всё той же чудовищной вонью. Теперь Спайк двигался куда проворнее, не обращая внимания ни на какие раздражители, вспоминая каждый поворот, каждую выступающую трубу, о которую он ударился в прошлый раз. Освещать дорогу приходилось, изредка выдыхая всполохи пламени. Город сверху гудел, как растревоженный улей — после их побега стражники проверяли каждый квадратный сантиметр.

Спайк выбрался через люк, оказавшись за старым рынком, где пахло дешёвым мылом и чем-то несъедобным. Не было видно ни горожан, ни торговцев. Здесь, среди десятков пустых прилавков, можно было затеряться в случае опасности. Он прижался к пустому ящику, наблюдая, как мимо, гремя амуницией, проходит патруль. Их жёлтые глаза светились в темноте, как у сов.

— …двое суток без сна, — ворчал один из них, земнопони в потрёпанных латах. — А всё из-за каких-то ублюдков.

— Одна из них — та самая ученица Селестии, — добавил пегас.

— Да кому она теперь нужна? — фыркнул третий.

— Ты чем слушал? — выпалил земнопони. — Нам нужна! Если приведём её, то считай, что…

Голоса затихли вдали.

Спайк выждал ещё минуту, затем рванул к ближайшей лавке с зелёным крестом на вывеске.

Дверь была заперта, но он легко забрался в открытое окно. Внутри пахло травами и спиртом. Полки ломились от склянок и пузырьков всех форм и размеров, пакетов с порошками, сушёных корешков… Столько всего, как понять, что нужно?

Спайк схватил бутыль с надписью «Антисептик», затем набил первый попавшийся мешок бинтами, какой-то мазью и…

— О!

Его взгляд зацепился за самую верхнюю полку, в углу, где стояла небольшая коробочка из тёмного дерева с серебряной буквой «М». Дракончик знал эту маркировку — это была походная аптечка королевской гвардии, весьма ценная вещь.

Не раздумывая, Спайк начал карабкаться по полкам. Пузырьки и банки с грохотом полетели вниз, разбиваясь о каменный пол и заливая его разноцветными, едко пахнущими лужицами. Схватив аптечку, он сорвал пломбу и проверил содержимое — внутри лежало три прозрачных эликсира.

— Бинго, — выдохнул он с облегчением.

В этот самый момент с улицы донеслись резкие, взбудораженные голоса и тяжёлые, быстрые шаги, приближающиеся к двери.

— Эй! Там кто-то есть!

«Да почему они все так хорошо слышат?!»

Спайк выпрыгнул из окна, сжимая драгоценный мешок с лекарствами, но едва его лапы коснулись мостовой, рядом с грохотом приземлился пегас-стражник, подняв облако пыли, а мощные крылья взметнули в воздух сор и щепки.

— Что, пользуешься комендантским часом, ворюга? — прорычал он, но тут же замолк, разглядев чешуйчатую кожу. Его глаза расширились. — Здесь дракон!

Как по волшебству, из-за угла выскочили двое единорогов в тяжёлых доспехах.

— Это питомец убийцы! Прикончить его! — выкрикнул кто-то из них.

Спайк почувствовал, как по спине, от кончика хвоста до затылка, пробежала ледяная волна страха. «Вот проклятье! Только не это!»

Он рванул прочь, к рыночным прилавкам, закинув мешок на плечо. Но вдруг что-то просвистело у него над головой. Алебарда вонзилась в деревянный столб совсем близко.

Взмах другого клинка — и мешок распороло пополам. Пузырьки с лекарствами, бинты, склянки — всё это с шумом посыпалось на мостовую, разбиваясь вдребезги.

— Нет! — взвыл Спайк, пытаясь схватить хоть что-то, но в тот же миг его вздёрнуло в воздух магической хваткой. Он отчаянно забился, но сила заклинания была слишком велика.

Пегас приблизился почти вплотную.

— Так-так, что тут у нас, — прошипел он, заглядывая в глаза Спайку. — Ручная змея ворует лекарства для своей хозяйки. Что, ранена, да?

Спайк оскалился.

— Либо приведёшь нас к ней, и оба будете жить, — стражник оскалился в ответ, — либо мы зарубим тебя прямо тут, а твоя подружка умрёт, так и не дождавшись тебя.

Спайк перестал дёргаться. На секунду в его глазах мелькнул страх — но лишь на секунду.

— Неа.

Он вдохнул так глубоко, что рёбра заныли от напряжения — и выдохнул пламя.

Огненная струя ударила пегасу прямо в незащищённое лицо. Шлем слегка помог, но огонь охватил шерсть, перекинувшись на крылья. Единороги вскрикнули — один отшатнулся, другой попытался прикрыться алебардой, но пламя лизнуло и его, опалив ноги.

— Ого, — прошептал Спайк, сам не веря в то, что сделал.

Этого хватило. Магическая хватка ослабла, и он упал на землю. Мельком увидев уцелевшую аптечку, потянулся к ней — но алебарда высекла сноп искр, рухнув на брусчатку, едва не отхватив ему лапу.

— Ай!

Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди. Делать было нечего — Спайк юркнул под ближайший прилавок, перекатился через гнилые овощи и скрылся в зияющем люке канализации.

Сверху доносились крики:

— За ними! Они в канализации! — и душераздирающие вопли обожжённого пегаса.

ᛉ ᛉ ᛉ

Спайк бежал по туннелю. В ушах звенело от адреналина.

— Во дела… Что же теперь делать-то? Я всё испортил!

Теперь они знают, что Твайлайт ранена. Знают, что они в канализации. И не остановятся, пока не найдут их обоих.

ᛉ ᛉ ᛉ

Дракончик вывалился из тёмного жерла туннеля, едва удерживая равновесие на скользких камнях. Его лапы дрожали от усталости, а в глазах стояла мутная пелена — от вони ли, от слёз ли, он уже не различал. Водопад с шипением низвергался сверху в нескольких десятках метров, разбиваясь о скалы в клубах ледяной пыли, но этот шум казался теперь приглушённым, словно доносящимся сквозь толщу ваты.

Твайлайт лежала на том же месте. Плащ Старсвирла сбился в бесформенный комок у её ног, обнажив бинты на спине, пропитанные чем-то желтоватым.

Спайк тихонько подошёл к единорожке. Его ладонь дрожала, когда он дотронулся до раскалённого лба.

— Твай…

Он отдернул лапу и тут же снова прижал её, будто мог таким образом впитать жар в себя.

— Я… я не смог, — прошептал он дрожащим голосом сквозь слёзы. — Я нашёл лекарства, но они не дали мне унести их…

Слёзы капали на гриву, смешиваясь с потом и грязью. Дракончик сжал зубы, чтобы не зарычать, не закричать, не обвинить её в том, что она вообще решилась на эту безумную авантюру.

— Прости…

Твайлайт внезапно вздрогнула. Её веки затрепетали, а губы, потрескавшиеся и бледные, наконец разомкнулись.

— Спай…к? — голос был хриплым, но неожиданно — без намёка на физическую слабость.

Дракончик схватил её копыто, сжимая так сильно, будто боялся, что она вновь провалится во тьму, если отпустит.

— Ты вернулся, — Твайлайт попыталась улыбнуться и медленно моргнула. Её фиолетовые глаза были мутными, словно затянутыми дымкой.

— Конечно, Твай… — он вытер слёзы кулачками, — я пытался найти помощь, но у меня не получилось…

— Я видела… странные сны… — прошептала она. — Но не помню что… Что-то важное.

Единорожка попыталась принять сидячее положение, но тут же застонала, схватившись за ногу. Спайк взглянул вниз — её левая задняя голень опухла и стала почти в два раза толще.

— Твоя нога… — он ахнул.

— Да… — Твайлайт снова попыталась улыбнуться, но получилось лишь подобие гримасы. — Кажется… я сломала её… когда прыгала…

Спайк закрыл лицо ладонями. В висках стучало.

— Они идут за нами, — прошептал он. — Я слышал, о чём говорили стражники. Они знают, что мы где-то здесь.

Твайлайт протёрла глаза.

— Тогда нам нужно скорее двигаться.

— Как?! — он вскрикнул, тут же пожалев об этом, но остановиться уже не мог. — С такой ногой ты не сможешь даже стоять! Если это очень серьёзно?! А если…

Он не договорил.

Твайлайт снова попыталась улыбнуться. На этот раз у неё почти получилось.

— Знаешь, что мне снилось? — она говорила тихо, едва шевеля губами. — Что ты… всегда прав. Даже когда ошибаешься…

Спайк фыркнул.

— Вот, ты уже начала бредить.

— А ведь на самом деле я чувствую себя не так плохо, как могла бы. Со мной кое-что случилось в обсерватории…

— Да уж, сложно не заметить! — взорвался дракончик. — Посмотри на себя, на тебе живого места нет!

Твайлайт виновато опустила взгляд к скомканному плащу у своих ног.

«Бедный Спайк. Он так за меня переживает…»

— Знаю, но мне удалось достать кое-что. Правда, в обсерватории я попала в ловушку. Пришлось выкручиваться. Спина и нога — это сущие пустяки по сравнению с тем заклинанием, от которого я чуть не отбросила копыта. Я мастерски защитилась от него, только вот теперь моя магия… она на нуле. Совсем. Мы не сможем на неё рассчитывать. Никак. Однако, чуть-чуть, с погрешностями, но план в целом удался.

Дракончик смотрел на неё, застыв в лунном свете. Голос единорожки звучал бодро, почти нормально. «Да она умом тронулась!» — пронеслось у него в голове, но она, по крайней мере, была живой и в сознании, и уже этот факт заставил умерить гнев.

— Послушай, Твай, у тебя сильный жар, нога сломана, спина изрезана и одной Селестии известно, что ещё. Как мы теперь спустимся вниз? Мы не сможем воспользоваться планом «Д», весь город ищет нас, и уж точно можно забыть про воздушный шар. Да и если бы получилось, что дальше? Мы не сможем далеко уйти, нас догонят пегасы.

Тяжесть положения заставила разум Твайлайт судорожно перебирать варианты. Они и впрямь оказались в скверной ситуации.

— У нас теперь только один путь, попробуем спуститься вниз по скале. Где-то севернее должна быть ещё одна тропа, можно рискнуть…

Она не успела договорить, как сквозь шум воды они услышали голоса — резкие, отрывистые команды и лязг доспехов. Сердце Спайка упало куда-то вниз, к пяткам.

— Вон там! Проверить всё снаружи, — кто-то отдавал приказ, кашляя от нестерпимой вони.

Спайк высунулся из расщелины, всматриваясь в канализационную трубу. Сердце судорожно рвалось наружу. Его лапки сами собой сжались в кулаки, но врагов пока ещё не было видно.

Он обернулся к Твайлайт — несмотря на сломанную ногу, несмотря на жар, несмотря на то, что совсем недавно она едва могла шевелиться — теперь единорожка поднялась, опираясь о стену. Её глаза, ещё минуту назад мутные, прояснились. Странное спокойствие разлилось по её лицу, будто она знала, что всё будет в порядке. Шляпа Старсвирла сидела на её голове чуть криво и странным образом казалась частью её самой.

— Не смотри на меня так, — Твайлайт улыбнулась, будто они просто обсуждали погоду, а не готовились к последнему бою. — Раз уж мы по уши в навозе, вылезать будем с улыбкой и со стилем.

Дракончик цокнул языком. «Сумасшедшая. Абсолютно сумасшедшая». Но почему-то это безумие придало ему уверенности.

— Скорее, Спайк, хватай книги и плащ!

— Понял!

Он повязал мешок вокруг плеча, чтобы освободить лапы, и помог единорожке выбраться из расщелины. Твайлайт шагнула — и тут же застонала, едва не рухнув. Сломанная нога подогнулась, но она успела опереться на Спайка. Вместе, ковыляя, они выбрались из укрытия на небольшую, освещённую лунным светом площадку перед туннелем, и в этот момент их заметили.

Единорог в чёрных латах выскочил из трубы первым, его алебарда сверкнула в лунном свете. Следом, громко стуча подковами по мокрому камню, вывалились двое земнопони. В чёрной глубине туннеля виднелись десятки светящихся точек — жёлтые глаза, пристально и неумолимо уставившиеся на беглецов.

«Ну вот, нас нашли. Теперь я не имею права сдерживаться», — Спайк зашипел, из его рта вырвалась струйка дыма.

Твайлайт не шевельнулась, но её рог ослепительно вспыхнул.

Она даже не успела подумать о том, что делает. Просто захотела, чтобы стражники убрались обратно во тьму, из которой вылезли. Что-то внутри неё дрогнуло, и фиолетовый вихрь света вырвался наружу, размывая плотину любых ограничений.

Воздух вокруг Твайлайт колыхнуло ударной волной. Спайка отбросило к краю уступа, он впился когтями в камень, едва удержавшись.

Магия взревела, сотрясая пространство. Спайк видел, как невидимая сила врезалась в первого стражника — латы смялись, как фольга, шлем разлетелся на осколки, а изо рта и ушей брызнула кровь. Но удар не остановился. Он прокатился по всей длине туннеля, сминая металл доспехов, вырывая камни кладки, подхватывая воду, грязь, крики и тела остальных стражников — и вдавил всё это обратно в чёрную бездну канализации с чудовищной силой и грохотом рушащейся горы.

Твайлайт стояла, широко раскрыв глаза. Она подняла копыто и уставилась на него: оно дрожало, как в лихорадке.

— Как я… это сделала?

Спайк не видел её лица. Его взгляд был прикован к туннелю — точнее, к тому, что от него осталось. Края прохода были вдавлены внутрь, будто гигантский таран со всей силы впечатался в скалу. Дракончик вскочил на ноги.

— Твайлайт! — его голос сорвался на визгливый, панический крик. — Бежим! Сейчас же!

Но единорожка не двигалась. Спайк рванулся к ней, схватил за гриву и грубо дёрнул, выводя из ступора.

— Пошли! Они скоро вернутся, давай!

Твайлайт вздрогнула, приходя в себя, и тут же заковыляла, опираясь на плечо дракончика.

Спайк оглянулся лишь раз — на разрушенную трубу канализации и на кровавые брызги на камнях.

ᛉ ᛉ ᛉ

Они оставили водопад далеко позади. Камни под ногами были уже не такими скользкими, но от этого не становилось легче. Каждый шаг давался Твайлайт с огромным трудом. Теперь Спайк шёл впереди, а она хромала следом, вжимаясь левым боком в скалу. Её дыхание было сбивчивым, будто она только что пробежала марафон через весь Кантерлот.

— Ещё немного, — Спайк пытался перекричать резкие порывы ветра, впиваясь когтями в выступы камня. — Там впереди уступ пошире, сможем передохнуть!

Твайлайт не отвечала. Она прилагала все усилия, чтобы держать баланс, глядя в пропасть, уходящую на несколько сотен метров вниз, и время от времени её губы шевелились, будто она вела беззвучный спор с самой собой.

Добравшись до уступа, они устроились на отдых, словно на балконе бывшей кантерлотской башни Твайлайт.

— Как ты это вообще сделала? — не выдержал Спайк. — Ты же сказала, что пуста, как выжатый лимон!

— Не знаю, — прошептала наконец единорожка. Голос её звучал слабо и неуверенно. — Так не бывает. Это просто невозможно. Заклинания-вампиры такого уровня опустошают жертву на несколько месяцев, если ей вообще удаётся выжить… Но ты же видел? — в её голос вкралась странная, леденящая душу нотка торжества, почти восторга. — Я даже не представляла, что могу так.

Спайк фыркнул.

— А то, что ты, возможно, только что размазала по стенам несколько пони, — это нормально?

Твайлайт даже не вздрогнула. Она просто молча уставилась в бездну у своих ног, будто не услышала вопроса.

Луна светила ярко, освещая чистым светом узкую каменистую тропу. Ветер выл внизу, поднимая клубы пыли. Спайк прижимался спиной к скале, стараясь держать себя в узде. Слишком многое произошло за последние часы, что с трудом укладывалось в голове. Вдруг он обратил внимание, что у Твайлайт сильно дрожат конечности.

— Твай, ты как себя чувствуешь? — спросил он с тревогой в голосе.

— Лучше не бывает, — монотонно ответила единорожка через несколько секунд.

Дракончик аккуратно поднялся и прикоснулся к её лбу. Он был ещё горячее, чем в прошлый раз.

— Святая Селестия, Твайлайт! У тебя жуткий жар! Нам нужно поторопиться! Нужно добраться хотя бы до какого-нибудь укрытия! Пожалуйста, вставай, пойдём!

Он помог единорожке подняться на ноги. Они преодолели ещё несколько десятков метров, прежде чем скала ушла отвесно вниз, а прямо на пути не возник обрыв. Он был не слишком широким, и Спайк легко бы перепрыгнул его, но Твайлайт…

— Не помню, чтобы это было здесь в прошлый раз. Держись ближе к стене, сейчас я переберусь и помогу тебе, — произнес дракончик, перепрыгивая с уступа на уступ.

Твайлайт, прихрамывая, подобралась к краю. Она не могла разбежаться, чтобы прыгнуть. Взглянув на Спайка, она оттолкнулась что было сил, но её единственная рабочая задняя нога соскользнула. Единорожка не долетела совсем немного, уцепившись за противоположный край обрыва.

Спайк безмолвно рванулся вперёд, хватая её за предплечья. Её вес чуть не перевесил его, и он впился когтями ног в камень, чувствуя, как скользит всё ближе к краю.

— Держись! — закричал он, но Твайлайт беспомощно повисла в воздухе, её сломанная задняя нога болталась в пустоте, не находя опоры.

— Я… не могу! — голос наполнился отчаянием.

— Нет, нет! — Спайк сжал её копыта так сильно, что когти впились в плоть, пустив кровь. — Я тебя не отпущу! Ни за что!

Слёзы потекли по лицу дракончика. Он чувствовал, как Твайлайт медленно выскальзывает из его хватки.

— Лучше я упаду с тобой, чем…

Единорожка внезапно дёрнулась, пытаясь подтянуться, но попытка оказалась неудачной. Инерция тела утянула их обоих за край, и они полетели вниз.

Мир в глазах переворачивался кувырком. Ветер выл в ушах, скалы превратились в размытые полосы, а где-то далеко внизу чернела бездна. Спайк не кричал. У него даже не было мыслей — только ледяное, всепоглощающее: «Вот и всё».

Он обхватил Твайлайт, прижался к ней и закрыл глаза. Она тоже обняла его, грива хлестала дракончика по лицу.

— Держись крепче! — голос единорожки прорвался сквозь вой ветра. — Прижмись сильнее!

Сначала Спайк почувствовал, как все звуки мира затихают, растворяясь в небытие. Наступила тишина, такая внезапная и абсолютная, будто кто-то вырвал его из реальности.

Даже сквозь зажмуренные веки он увидел свет, что родился внутри, вырвавшись из самой глубины Твайлайт. Фиолетовые волны энергии обвили их, как щупальца, и Спайк вдруг ощутил, как его тело распадается.

Оно растягивалось, как капля мёда, превращаясь в миллиард крошечных частиц. Он видел каждую из них — они светились и вибрировали, переплетались с такими же частицами Твайлайт. Он чувствовал её магию — не как что-то чужеродное, а как часть себя. Он видел нить — тонкую, дрожащую, протянутую от них куда-то вниз к земле, далеко вперёд. В её пульсирующем свете всё вдруг стало прозрачным.

Скалы — призрачные, словно нарисованные дымом, небо — пустое, без луны и звёзд. И они — невесомые, будто их никогда не было. Весь мир скрутился в спираль. А потом — рывок. Пространство взорвалось в обратную сторону. Частицы сжались, слились, и…

…они рухнули на землю, вывалившись из ниоткуда. Спайк ахнул, перекатившись кубарем по мху. Он лежал, широко раскрыв глаза и ощупывая своё лицо, не в силах понять — жив ли он?

Внезапно тишину разорвал смех Твайлайт.

Это был не смех облегчения — а что-то дикое, неконтролируемое, почти безумное. Единорожка каталась по земле, взрыхляя её копытами, хватая ртом воздух, который всё ещё сыпал вокруг неё фиолетовыми искрами. Она хохотала, пока слёзы не потекли по её мордочке.

— Мы… мы… — Твайлайт давилась словами, пытаясь подняться на дрожащих ногах. — Ты видел?! Видел?!

Внезапно её глаза закатились, и она рухнула без сознания.

Спайк подполз к ней, трясясь. Его тело всё ещё переживало чуждое ощущение первой телепортации.

— Твайлайт?.. — он тронул единорожку за плечо.

Но та не отвечала.

ᛉ ᛉ ᛉ

Кажется, я падаю.

Не вниз — просто падаю, сквозь пустоту, где нет направлений. Вокруг — тьма, густая и мягкая, как чёрный бархат. Она плотно обволакивает меня, но не сдавливает. Вокруг — ни звука, только высокий, звенящий гул, словно кто-то водит копытом по краю хрустального бокала, наполненного до краёв моими сожалениями.

Впереди — мерцание. То ли звёзды, то ли глаза. Они плывут ко мне. Нет — это я несусь к ним, беспомощная, как осенний лист в водовороте. И вдруг — запах. Гарь. Пожар.

«Только не сейчас», — пытаюсь отогнать образы.

Но они уже здесь: разбитый камин, пара детских игрушек, хруст битого стекла под копытами. Я пытаюсь закрыть уже закрытые глаза, но веки — лишь тонкая плёнка между мной и этими образами.

«Я не хотела…»

Тьма вздыхает в ответ. Она тяжела, как мокрый плащ, и так же, как он, прилипает к телу. Она покрывает меня всю, становясь моим продолжением.

— Теперь ты будешь нести это в себе, — говорит чей-то голос.

Образы настигают меня — расплывчатые и эфемерные, но явные и настойчивые.

Дом в огне. Шум пожара. Запах дыма, въевшийся в шерсть.

Они нереальны. Это просто тени. Если не думать о них — их нет.

Но тяжесть не уходит.

Я не чувствую своего тела, только эту жуткую тяжесть — будто кто-то положил на грудь холодную могильную плиту.

Я пытаюсь закрыть уши, чтобы не слышать шум огня, но у меня нет ушей. Нет ничего, кроме пустоты и этих образов.

Вдруг снова раздаётся незнакомый голос без источника, но теперь я чувствую, что знаю его:

— Ты перешла черту, — теперь он звучит прямо у виска. — Но разве не ради этого ты всё затеяла?

Вопрос повисает в пустоте. Я хочу крикнуть, что всё пошло не так… Но образы вспыхивают снова, и на этот раз они горят у меня в груди, как клеймо.

— Нет… — бормочу я в темноту. — Это не я…

Из тьмы возникает город, который никогда не существовал — Кантерлот под солнцем, где Найтмер Мун смеётся вместе с сестрой.

Последнее изображение дрожит, как мираж, и рассыпается.«Это было возможно», — шепчет окружающая меня тьма. «Но ты выбрала иной путь».

Вокруг меня — Вечная ночь. Она висит надо мной, нерушимая, как проклятие. Моё проклятие. Потому что я не смогла остановить её. Потому что я подвела Селестию. Потому что…

— Ты требуешь от себя слишком многого, — говорит голос.

Я оборачиваюсь — но никого нет.

Огоньки видений вспыхивают ярче, и тогда я вижу их — силуэты в дверном проёме. Мать с жеребёнком. Стражник, которого я проткнула кочергой. Они не приближаются, не обвиняют. Просто стоят. Но этого достаточно.

Я пробую шагнуть вперёд, но ноги не слушаются — будто я прикована к этому месту.

«Неужели я умерла?»

Мысль скользит где-то на краю сознания, но не пугает.

Тьма смыкается, и последнее, что я слышу, — лёгкий, насмешливый звон бубенцов.

Я падаю.

Где-то в черноте, которая простёрлась вокруг, как бесконечный океан, где нет ни поверхности, ни дна. Лишь я и эта тяжесть — груз, придавивший грудь, заставляющий каждый вдох даваться с трудом.

— Я не виновата, — кричу я, но слова растворяются в темноте, не оставляя эха. — Я не убийца!

Тьма смеётся шелестом страниц.

«Все так говорят… пока не примут правду».

Где-то рядом со мной, в этой пустоте, плавают обрывки воспоминаний.

Дым. Крики. Огонь, пожирающий дом.

Я отворачиваюсь. Это не я. Это не моя вина.

Но пустота не принимает оправданий. Она давит, как груз на плечах — тяжёлый и неумолимый. «Ты могла остановиться. Ты могла выбрать другой путь».

Я чувствую на себе чей-то взгляд. Старый, мудрый, пронизывающий до костей. Он знает меня. Знает всё.

— Ты идёшь не той дорогой, — шепчет голос, который я никогда не слышала, но узнаю сразу.

Я хочу спросить: «Кто ты?» — но мои губы не слушаются.— Ты уже знаешь ответ.

Тьма сжимается. Из неё вырастают стены — мокрые, покрытые слизью. Канализационные туннели. Я снова там. Слышу крики стражников, хруст костей под обрушившимися камнями.

«Ты могла просто убежать», — настаивает тьма.

Но я знаю правду: нет. Не могла.

Перед глазами снова всплывает дом. Дверь распахивается, и оттуда выходит маленький жеребёнок. Он смотрит на меня и улыбается.

«Почему ты не спасла нас?»

Я отступаю. Ноги подкашиваются. В груди — жар, будто я проглотила пылающий уголь. Виски пульсируют так, словно голова вот-вот взорвётся.

И вдруг… холод. На голову опускается что-то тяжёлое. Шляпа.

«Ты не он», — произносит она голосом, словно сами звёзды говорят со мной.

Бубенцы звенят у меня в черепе. Сзади раздаётся голос:

— Ты боишься стать тем, кого ненавидишь. Но страх — плохой компас.

Я оборачиваюсь и вижу тень — высокую, размытую, будто смотрящую сквозь толщу времени. В её глазах мерцает то ли осуждение, то ли грусть. Старсвирл? Нет, лишь его отголосок, застрявший в звёздной пыли между нитями шляпы.

— Ты носишь мою шляпу, — говорит тень, и в голосе нет ни гнева, ни одобрения. Только холодное любопытство учёного, наблюдающего за экспериментом.

«Ты знаешь, что теперь на тебе?» — спрашивает тьма.

Я хочу спросить, хочу узнать, почему он здесь. Почему я здесь. Тень протягивает копыто. В нём — книга с вырванными страницами.

— Прочти. Если осмелишься.

Я тянусь…И просыпаюсь.

Но это ложное пробуждение — я всё ещё во сне. На мне шляпа. А вокруг — бесконечный океан чёрных чернил, где плавают обрывки чужих воспоминаний.

Я чувствую, как что-то скользит по моей спине — не боль, а прикосновение. Шляпа осматривает рану. Или швы, которыми она сшивает мою судьбу с судьбой того, кто носил её до меня.

Где-то вдали мерцают огоньки — крошечные, как звёзды, но они не светят, а лишь напоминают о себе. Это глаза? Или просто искры в моей горячечной голове?

«Ты сделала это», — шепчет тьма. Голосов много, они переплетаются, как корни древнего дуба. — «Это ты убила нас».

Я пытаюсь закрыть уши, но у меня нет копыт. Нет ничего, кроме мысли: «Я не хотела».

— Но сделала, — отвечает кто-то другой. Хриплый голос, знакомый до мурашек. Шляпа поднимается в воздух, срываясь с моей головы. Она парит в пустоте, и вдруг из-под её полей вытягивается тень. Длинная, изломанная фигура, похожая на единорога, но слишком угловатая, словно её нарисовал жеребёнок.

— Старсвирл! — мой голос звучит раздроблено, словно его пропустили через сито.

— Ты носишь мою шляпу, — эхо, застрявшее в войлочных складках высокого конуса, вновь достигает моих ушей. — А значит, обречена на тот же путь, на те же ошибки. На то же забвение.

Тень не приближается. Просто стоит там, на краю моего восприятия, и смотрит. Её взгляд обжигает.

— Ты думаешь, можно остаться чистой, сражаясь с тьмой? — продолжает тень. — Нет. Ты будешь пачкаться. Снова и снова. Вопрос лишь в том, перестанешь ли ты замечать грязь.

—Я не ты! Я хочу всё исправить! — кричу я в ответ. — Я не брошу Эквестрию в беде!

Тень не отвечает. На её абсолютно чёрном лице возникает улыбка, которую я не вижу, но ощущаю. Мне слишком жарко. Где-то далеко Спайк зовёт меня, но его голос тонет в этом океане тишины.

«Ты права», — вдруг соглашается шляпа, будто прочитав мои мысли. «Ты не он. Ты сделаешь хуже».

Силуэт единорога поворачивается ко мне спиной. Он смотрит в стену из тумана, где мелькают отражения — моё лицо, его лицо, снова моё. Тысячи моих лиц. Все одинаковые и все разные, как песчинки на пляже.

— Или лучше? — оборачивается он.Шляпа медленно опускается на мою голову. Её поля разворачиваются, как крылья летучей мыши, и вдруг —

Я падаю по-настоящему.

ᛉ ᛉ ᛉ

— Твайлайт?..

Спайк осторожно коснулся плеча единорожки, но она не шевельнулась, лишь слабо дышала. Лапы дракончика дрожали не только от адреналина, но и от странного ощущения, будто его тело до сих пор распадалось на частицы. Это было похоже на внутренний зуд, который невозможно почесать.

— Как, во имя гривы Селестии, это вообще сработало? — заворожённо выдохнул он.

Взгляд метнулся на шляпу Старсвирла, всё ещё сидевшую на голове Твайлайт. При падении она не слетела — будто приросла к голове единорожки. В лунном свете вышитые на конусе звёзды мерцали холодным, ядовитым золотом, словно подмигивая.

«Это из-за неё?»

Спайк не знал, хорошо это или плохо. Но если шляпа дала Твайлайт такую силу… что ещё она могла сделать?

Он огляделся, впиваясь взглядом в темноту, пытаясь отыскать Кантерлотскую гору, но не высмотрел ни башен, ни огней. Как будто кто-то взял и стёр целый город с полотна реальности.

Ветер, несущий с равнины запах прелой травы, принёс и знакомые очертания холмов, одинокой кривой яблони у ручья. Дракончик знал это место. Северная окраина Эппллузы, в двух, может, трёх часах быстрой ходьбы от их пещеры.

«Так далеко…»

Чешуя на спине встала дыбом. Раньше Твайлайт едва могла телепортироваться на несколько десятков метров, и после этого валилась с ног, хватаясь за голову от мигрени. А тут — такой прыжок, да ещё с пассажиром?

На фоне полной луны промелькнуло несколько силуэтов. Пегасы. Неважно, кем они были. Рисковать было смертельно глупо.

Тащить Твайлайт в охапку дракончик не мог — несмотря на худобу, единорожка была тяжелее него, да и больше. Но оставаться здесь было нельзя.

— Ладно, Спайк, думай! Герои всегда выкручиваются.

Рванув к ближайшему лысому кусту, он выдрал несколько толстых ветвей и начал сплетать их в подобие волокуши. Лапы дрожали, но он заставил себя работать быстрее. Готовый каркас он накрыл плащом Старсвирла и осторожно перекатил на него Твайлайт, стараясь не задеть рану.

— Держись, — прошептал он, хватая свою конструкцию.

Твайлайт оказалась не такой уж тяжёлой, но волокуша цеплялась за каждый камень, каждую кочку на земле. А перед глазами, назойливой, горящей картинкой, всплывала Кантерлотская гора. Там, в чёрном провале разрушенной канализации, остались те стражники. Один точно был ранен — Спайк видел, как его доспехи разбило ударом, а из-под шлема хлынула кровь.

А остальные?

Он представил хруст костей под камнями обвалившегося туннеля.

«Они могли выжить. Или нет».

Мысль скользнула холодом по спине. Он никогда не видел, чтобы Твайлайт использовала такую силу… А ещё тот пожар. Чёрный дым, поднимающийся над городом…

Волокуша зацепилась за очередной корень. Спайк дёрнул что было сил, услышав, как ветки хрустнули под весом Твайлайт.

— Фух… — он остановился, опершись лапами о колени и пытаясь отдышаться. Пот обильно выступил по всему телу. Он подождал, пока сердце не перестало колотиться как бешеное, затем снова потянул волокушу.

ᛉ ᛉ ᛉ

Лес уже был виден. Деревья стояли чёрной стеной, их ветви скрипели на ветру, словно шепчась друг с другом.

Лапы горели огнём, спина ныла от напряжения, но Спайк полз вперёд, повторяя как мантру:

— Ты выжила. Я выжил. Мы выберемся.

Вскоре тень первых деревьев наконец накрыла их, словно тяжёлое одеяло. Дракончик рухнул на землю, выпустив волокушу из онемевших пальцев, едва успев смягчить падение Твайлайт.

— Всё… — он задыхался. — Мы в безопасности…

ᛉ ᛉ ᛉ

Пещера встретила их холодным, сырым мраком, но даже этот мрак казался теперь чем-то родным и почти уютным после безумного хаоса Кантерлота. Спайк, едва переставляя ноги от изнеможения, ввалился внутрь. Его первым действием было схватить ковш и зачерпнуть воды из бочки у входа. Он пил с жадностью, от которой в горле запершило, а потом не раздумывая схватил горсть сушёных ягод и орехов из запасов и затолкал в рот, даже не различая вкуса. Он был голоден как дракон, но сейчас у него не было права думать о себе.

Дыхание Твайлайт стало тяжёлым и заметно участилось. Спайк осторожно переложил её на их самодельную кровать — груду тряпья и старой, выцветшей одежды, когда-то подобранной у разграбленной торговой телеги. Всё тело единорожки била мелкая дрожь, а бинты пропитались чем-то желтоватым и липким, издающим мерзкий запах.

Спайк замер, сжав кулаки.

— Проклятье! — прошипел он сквозь стиснутые зубы и внезапно, с неожиданной яростью пнул ящик с припасами. Тот с грохотом перевернулся, рассыпая по земле последние крохи их скудной провизии.

Вдруг вспомнился образ того пегаса-стражника — его перекошенное от боли лицо, охваченное пламенем, горящие крылья, безумный вопль… Дракончик надеялся, что тот выжил. Но в тот же миг возникла новая мысль — плевать! Если бы не тот гад, лекарства были бы здесь. Если бы не он, Твайлайт не была бы сейчас на грани.

— Если с тобой что-то случится… — Спайк не договорил, потому что не знал, что скажет дальше. «Я найду его и убью?» Он никогда не был жестоким. Но сейчас в груди клокотало что-то чужое, тёмное. Он посмотрел на Твайлайт, и сердце сжалось.

«Что делать?»

Дракончик огляделся, будто ответ мог быть высечен на стенах пещеры. У входа лежал обломок кристалла, который Твайлайт когда-то принесла «для красоты». Несколько ящиков, бочка с водой, кострище, засыпанное золой. Спайк развёл огонь, подкинув в него несколько поленьев, обежал все закоулки пещеры — лишь для того, чтобы убедиться: никаких лекарств нет. За год скитаний они так и не нашли ничего стоящего — несколько склянок с зельями от поноса да бинты. Бинты, конечно, были лучше, чем совсем ничего, но сейчас требовалось нечто большее.

— Держись, — пробормотал дракончик, не зная, слышит ли Твайлайт. — Держись, ладно? Я что-нибудь придумаю.

Его взгляд остановился на книжке, лежащей на пне у костра. «Принц-лягушонок». И вдруг он вспомнил: у них же был медицинский справочник! Твайлайт в шутку называла его «аптекой для нищих». Спайк рванул в дальний зал, где на шатком самодельном стеллаже из гнилых досок покоилась их небольшая библиотека. Он лихорадочно перебирал потрёпанные корешки, пока пальцы не наткнулись на нужный — толстый том с выцветшими буквами: «Основы полевой медицины».

— Глава шестая… — пробормотал дракончик, листая страницы. — «Лечение ран и инфекций подкопытными средствами». «Признаки заражения: жар, отёк, гнойные выделения…»

Текст расплывался перед глазами. «При отсутствии антисептиков допустимо использовать…» Далее следовал список из разных продуктов и веществ. Кое-что из этого можно было добыть прямо в лесу.

— «Первым делом — очистить рану…» — продолжал читать Спайк, переворачивая страницы дрожащими лапками, поглядывая на бледное лицо Твайлайт.

Да, определённо, в первую очередь стоило промыть рану как следует.

Дракончик схватил консервную банку, служившую им чайником, наполнил её водой и сунул в костёр. Вода зашипела, ленивые пузырьки поднялись со дна, и вскоре поверхность забурлила. Спайк снял банку, дал ей остыть до терпимой температуры, затем насыпал щепотку соли, тщательно размешал и лизнул — проверяя, угадал ли с концентрацией.

Подобравшись к Твайлайт, он, затаив дыхание, принялся разматывать грязные, заскорузлые бинты. Рана под ними была воспалённой, с отёчными, багровыми краями. Спайк сжал зубы.

— Держись, Твай…

Он смочил в солевом растворе чистый лоскут ткани и начал промывать рану, стараясь не давить. Вода в банке мутнела, окрашиваясь в розоватый цвет, смывая частички гноя и запёкшейся крови. Твайлайт дёрнулась, но не очнулась — лишь слабо застонала.

Неподалёку от пещеры раскинулось болото. Там, среди кочек, рос сфагнум — бледно-зелёный мох, упругий, как губка. Книга утверждала, что он вытягивает гной и способствует заживлению. Спайк нарвал его целую охапку, а на обратном пути заметил ивы, склонившиеся к воде. Дракончик содрал её кору полосками, а потом, уже в пещере, разжёвывал, пока та не превратилась в горькую кашицу.

Он обложил рану мхом, сверху нанёс ивовую пасту, а затем присыпал всё золой из костра — книга говорила, что щёлочь убивает гниль, а кора ивы — природное противовоспалительное. Последним слоем пошли свежие бинты, вымоченные в остатках солевого раствора.

Спайк вытер пот со лба. Лапки дрожали. Теперь оставалось только ждать.

Твайлайт по-прежнему не открывала глаза, но её дыхание, казалось, стало чуть ровнее.

— Пожалуйста… — прошептал дракончик, сжимая её копыто. — Ты обещала, что не оставишь меня…

ᛉ ᛉ ᛉ

Я дышу. Я ещё помню, как дышать. Вдох — и в лёгких разливается смерть, каждый выдох вырывает из меня жизнь. Я левитирую над собственной тенью, но не управляю полётом — меня швыряет, как щепку в океане, где волны — это сгустки тьмы, а шторм — мой собственный ужас, обретший плоть.

Я плыву в бездыханной пустоте, где само время расползлось, как гниющая паутина. Моё сознание — осенний лист в урагане, мечущийся между вдохом, приносящим едкий запах горящей плоти из того прокля́того дома, и выдохом, выплёвывающим хрипы стражников, раздавленных каменными объятиями рухнувшего свода. Их костлявые копыта протягиваются сквозь мрак, цепляясь за мою гриву, обвиняя шёпотами, что прорастают под кожей как чертополох, пуская корни в самое нутро.

Я — праматерь этого кошмара, ибо моё дыхание творит смерть на вдохе и пародию жизни на выдохе, затягивая в вечный танец между двумя безднами: ледяной вечностью небытия и обжигающим мгновением, где тени обретают голоса, шепчущие «убийца», а я, захлёбываясь отрицаниями, кричу, что они сами избрали свою судьбу, что если бы не их слепое поклонение Узурпаторше…

Я парю над Кантерлотом, но город внизу — не тот, что я знала. Улицы пылают, но пламя — чёрное, как чернила, а в его сердце танцуют силуэты с копытами, покрытыми пеплом. Они не видят меня. Я — призрак, неприкаянный дух, застрявший между мирами. Я — сон, который они не помнят. Каждый мой вдох — это смерть, вдыхаемая в лёгкие, каждый выдох — жизнь, превращаемая в прах, и я чувствую, как становлюсь одновременно и тьмой, и её прорехой, повелительницей этого безумного карнавала, где абстракции обнажают клыки, а страхи принимают обличье знакомых лиц.

Я понимаю, что сплю, но это знание — лишь тонкая масляная плёнка на поверхности бурлящего котла безумия, которая рвётся и затягивает меня глубже с каждым новым вдохом, превращая реальность в калейдоскоп искажённых воспоминаний и кошмаров.

Я трясу головой, зажмуриваюсь до боли, но когда веки вновь разлепляются, я оказываюсь в тронном зале Селестии, но трон пуст, а вместо солнечных витражей — чёрные дыры, вытягивающие свет. Из тени за троном выплывает Селестия, её грива струится, сияет как бриллиантовая река, а глаза… глаза пусты, как провалы в вечность.

«Ты сделала это», — говорит она тёплым голосом из прошлого, и её улыбка — точная копия той, что согревала меня в детстве.

— Я не хотела!

«Но сделала». Её грива мерцает, как северное сияние, но звёзды гаснут в ней одна за другой. Я понимаю — это не её голос. За маской Селестии прячется другая, и я чувствую, как Найтмер Мун просачивается в мой сон, как яд в кровь.

«Ты могла спасти нас обеих», — говорит двойник голосом наставницы, и его слова, беззвучные, как шелест перелистываемых страниц, вонзаются в самое сердце.

— Нет! Ты убила её! Ты и твоя ненависть!

Селестия улыбается, и зал рушится, увлекая меня в пропасть.

Вдох — и мир угасает, выдох — и он вспыхивает вновь, но уже искажённый, словно отражение в разбитом зеркале. Нет веса, нет опоры — только бесконечное падение сквозь слои тьмы, каждый из которых — новый круг ада.

Я оказываюсь у родительского дома. Мои качели на заднем дворе раскачиваются без постороннего усилия, сами по себе.

Я закрываю глаза — и открываю их перед дверью своей детской. Стены здесь не деревянные — они плоть, дышащая, липкая, пытающаяся переварить меня. На полу коридора — следы копыт, ведущие к колыбели. Я знаю, что не должна идти туда, но ноги несут меня сами.

В колыбели — я. Маленькая. Мёртвая.

— Ты могла остановиться, — звучит за спиной.

Я оборачиваюсь — и вижу Старсвирла. Его шляпа на моей голове тяжелеет, как камень.

— Ты носишь мою шляпу, — говорит он. — А значит, повторишь мой путь.

Я стискиваю зубы, пытаюсь сорвать шляпу, но у меня нет копыт.

За оконным стеклом моей спальни маячит силуэт старой кобылы. Её черты расплываются, превращаясь в маску Найтмер Мун, чей взгляд, невидимый и всевидящий, пронзает моё сердце снова и снова, как терновые шипы, впиваясь в самую душу, и я слышу шёпот: «Мёртвое жаждет родиться, рождённое обречено умереть», пока стены комнаты моего детства не начинают истекать чёрной смолой, обнажая кладку из осколков разбитых Элементов Гармонии.

Я пытаюсь сопротивляться её взгляду. Над ней висит пустая луна, изрыгающая потоки живой тьмы, а Найтмер Мун в облике Селестии с искажённой ядовитой улыбкой нашептывает: «Неважно, что выберешь… Тень настигнет тебя», и её слова превращаются в змей, обвивая мои ноги, утягивая в зияющий люк канализации, где из чёрной воды всплывают тела стражников — их жёлтые совиные глаза смотрят на меня без гнева, лишь с немым вопросом.

«Я не убивала вас», — шепчет разум, но кишки смрадного подземелья смыкаются, давя обломками, и из трещин выползают новые силуэты — безликие, но знакомые. Слившись в единую массу обвинений, они тянутся, пытаются схватить меня, но их конечности переломаны, копыта проходят сквозь пол, будто само пространство отвергает их, но не может изгнать. «Ты убийца», — шипят они хором, и я отшатываюсь, но за спиной — стена, горячая, как печь. Один из них, жеребёнок с обгоревшей гривой, тычется мордочкой в мою грудь: «Почему ты не спасла нас?»

Я кричу, что не виновата, что дом загорелся сам, что стражники сами полезли в туннель, но слова превращаются в дым, а дым — в щупальца, которые тащат меня вниз, в королевскую библиотеку Кантерлота, где стеллажи изгибаются, как рёбра гигантского зверя, а книги шепчут моё имя.

За окном — лицо. Старая кобыла с гривой, седой, как пепел. Она смотрит на меня сквозь стекло, и её глаза — две бездонные пропасти.

«Ты убила их», — говорит она голосом Спайка.

— Нет! — кричу я, но звук застревает в горле.

«Ты сожгла их», — продолжает она уже голосом Баквита.

Стекло трескается. Из щелей сочатся тени — чёрные, липкие, как смола. Они хотят схватить меня за ноги и утянуть вниз.

Я бегу через бесконечные врата библиотеки, где свитки шипят мне вслед беззвучными словами, рождающими ужас: «Ты убийца, поджигательница, виновница Вечной ночи!» И вот уже тени сгоревшей семьи Баквита протягивают обугленные копыта, хватают меня за хвост. Их обвинения жгут сильнее любого пламени.

Я просыпаюсь. Нет, это ложное пробуждение — ведь я по-прежнему в плену морока, но теперь передо мной моя башня в Кантерлоте, изуродованная кошмаром: её стены вытянулись в колодец без дна, уходящий в пучину немыслимой глубины, где даже эхо теряет голос.

За оконным стеклом, испещрённым паутиной трещин, будто морозными узорами, застыла Селестия — нет, это лишь жалкая пародия, ибо её глазницы — пустые вороньи гнёзда, а улыбка растягивается в непристойный оскал, обнажая клыки Найтмер Мун. «Ты предала её, себя и даже меня», — звучит её голос тройным эхом, и я пытаюсь бежать, но копыта приросли к полу, утопая в невидимой крови.

Моя башня внезапно вспыхивает адским пламенем — фолианты восстают синими языками тартарского огня, а страницы, обугливаясь, сворачиваются в гримасы погибших. Шляпа на моей голове тяжелеет, превращаясь в корону из шипов, что впивается полями в череп. Сквозь невыносимую боль я различаю в зеркальном отражении его: призрачный силуэт старого мага, сотканный из звёздной пыли и горького разочарования. Его взгляд — ледяное жало, вонзаемое прямо в совесть:

— Ты избрала путь заблуждений. Скольких ещё принесёшь ты в жертву своему фанатизму?

Я чувствую, как его осуждение сплетается с моей виной в удушающий саван отчаяния.

Несуществующие бубенцы шляпы звенят голосом древнего мага:

— Смотри, как точно ты повторяешь мои шаги по лабиринту самообмана!

Его фантом покидает зеркальную гладь, материализуясь передо мной, указывая копытом на фреску, где наши образы сливаются в двуглавого монстра, восседающего на троне из костей; моя грива рассыпается звёздным пеплом, обнажая череп, из трещин которого прорастают чёрные розы. Каждая — с шипами из осколков разбитых зеркал. Я отворачиваюсь, но все стены башни теперь — зеркала, множащие мои искажённые лики, и в зубах каждого — обугленный цветок, сорванный в саду тех, кто сгорел по моей вине.

Я дышу. Я вдыхаю — и это смерть. Я выдыхаю — и это жизнь.

Внезапно пространство переламывается — передо мной школа для одарённых единорогов, где терпкий аромат чернил и древних свитков сменяется сладковатым запахом свежеиспечённого медового коржика, но едва я протягиваю дрожащее копыто, лакомство рассыпается пеплом, обжигая губы горечью раскаяния. Врата снов распахиваются вновь, скуля на ржавых петлях.

Коридоры школы, некогда белоснежные, теперь окрашены в багрянец заката и золото распада, а в аудитории, где профессор Инквелл учила меня трансмутации, обитает незримый дух детоубийцы, чей зов — ледяное копыто на загривке — умерщвляет меня снова и снова, а над всем этим, словно паук в центре искажённой паутины, Найтмер Мун ткёт полотно сновидческой тьмы, с которого спадают тени, неведомые миру яви, тени, принимающие обличья тех, кого я не спасла, тех, чьи жизни оборвала. «Эта ночь, — шепчет Найтмер Мун, — ночь без созвездий, ночь вне хроноса, место запустения, порождённое тобой!». Я пытаюсь вонзить меч осознания в сердце этого кошмара, как гвоздь в древесину забвения, но клинок рассыпается чёрной статикой, искрящейся звёздным прахом, и я падаю вниз, сквозь кричащие в беззвучии звёзды, а снизу, из хтонической тьмы, зовёт сама Смерть, её зов пробуждает дремлющую во мне тень, и я постигаю страшную истину: я — дитя ночи, и моё подлинное лицо — ужас, сеющий безумие в плодородную почву самопознания, пока шляпа на моей голове коронует меня терновым венцом кошмара, и последнее, что я слышу перед погружением в новую бездну — хохот моего Тёмного Двойника, беззвучный шёпот испепелённой души: «Ты — отражение, ты — врата, ты — имя, сокрытое под слоями лжи!».

«То, что мертво, жаждет родиться, а рождённое обречено умереть», — шепчет Найтмер Мун, сбросившая маску Селестии, её лицо искажено гримасой боли и сожаления, а чёрные слёзы разъедают пол, открывая портал в беззвёздную вечность.

Я дышу. Вдох — и это жизнь. Выдох — и это смерть.

Я бросаюсь бежать, но земля ускользает из-под копыт, и я проваливаюсь в дом Мунденсер, где воздух пропитан ароматом чая и старых фолиантов. Книги на полках перешёптываются при моём появлении, страницы шелестят, как крылья мёртвых мотыльков. На столе — чашка чая, но когда я подношу её к губам, внутри оказывается кровь.

«Пей, — смеётся Мунденсер, но её голос — это голос Найтмер Мун. — Это твоя вина».

Я швыряю чашку, и она разбивается, но вместо осколков — черепа. Маленькие. Жеребячьи.

За её спиной — окно, и за стеклом — она, Найтмер Мун в обличье Селестии, но теперь спавшая маска не скрывает её истинной сути — это бездна, усеянная мириадами плачущих глаз. «Ты могла бы править со мной», — звучит её шёлковый голос, обволакивая разум.

И теперь я вижу её — Найтмер Мун, и теперь она не прячется. Она везде: в трещинах на стенах, в тенях под копытами, в отражении на поверхности моего собственного глаза. Её смех разрывает полотно сна, как коготь рвёт плоть, и я падаю в последнюю бездну, где нет ни света, ни времени, только горькое прозрение: я — убийца.

Я лечу в зияющую пропасть, где мутные реки уносят осколки моих оправданий, а внизу простирается море, чёрное как дёготь, усеянное кораблями-призраками с пони, что спят вечным сном из-за моей войны — и среди них плывёт тронный зал Кантерлота, но вместо трона — зеркало, отражающее не меня, а стальное чудовище с окровавленным рогом, и это моё истинное «Я», что я так отчаянно отрицала.

— Я убила их! Это я! — вопль застревает в горле, когда пространство смыкается в лабиринт багровых коридоров, где незримый дух детоубийцы дышит мне в спину, его присутствие — ледяное жало в сердце. Призрак гонит меня через бесконечные залы замка, где каждая дверь — портал в новую сакраментальную смерть: вот комната с моими родителями, низвергнутыми в колодец моего равнодушия. Вот зал с голубым солнечным небом, разбивающимся о скалы моей гордыни. Вот Спайк, наживую пришитый ко мне нитями слепой преданности.

Найтмер Мун продолжает ткать тьму, и из неё рождаются фантомы прошлого — они давят, вынуждая признать: да, я сотворила этот ужас, я источник этого запустения. Меч ясности, что пытаюсь вонзить в сердцевину кошмара, гнётся как воск под взглядом Старсвирла, чей призрак шепчет:

— Сколько раз ты уже проходила этот круг? Сколько душ принесла в жертву? — а Найтмер Мун смеётся, её смех — звон сорванных бубенцов, сводящий с ума, а я, задыхаясь, тону в мареве тьмы, где даже смерть отказывается быть избавлением.

Я падаю. Нет, это не падение — я давно на дне. Дне чего? Океана безумия? Собственной души? Вокруг — ночь без звёзд, ночь вне потока времени. Она шепчет: «Ты вдохнула смерть. Ты выдохнула тьму. Ты — причина и ты — следствие».

И где-то в этой тьме — смех Найтмер Мун. Он звучит как треск ломающихся костей.

«Добро пожаловать в мой мир, милая звёздочка».

Передо мной — зеркало.
Но в нём — не моё отражение.
Там — он.
Старсвирл.
Его грива — седая паутина веков, спутанная ветрами забытых знаний.
Он смотрит на меня оценивающе, словно учёный на неудачный эксперимент.

— Ты думаешь, можно остаться чистой, сражаясь с тьмой?

Я молчу.

— Нет, — отвечает он за меня. — Ты будешь пачкаться. Снова и снова.
— Вопрос лишь в том, перестану ли я замечать грязь? — заканчиваю я.

Зеркало трескается.
Из щелей течёт морская вода.
Теперь я на корабле. Над головой светит солнце, но его затмила луна.
Вода под нами — густая, как чернила. Другие корабли плывут рядом, но на их палубах — никого.

«Это гробы тех, кого ты ещё не убила», — шепчет тьма.

Я хочу проснуться.
Я должна проснуться.
Но когда я закрываю глаза, я оказываюсь в зеркальном зале. В каждом зеркале — я, но каждая — другая.
Одна — убийца.
Другая — жертва.
Третья — просто призрак, уже почти растворившийся в воздухе.

«Выбери», — шепчет Найтмер Мун.
Но я не могу.
Потому что всё это — я.
Я — тьма.
Я — свет.
Я — сновидица.
Я — сам сон.

Я падаю.
Нет — я уже на дне.
Это канализация, но стены здесь — из плоти. Они пульсируют, как гигантское сердце.
Впереди — свет.
Я бегу к нему, но с каждым шагом он удаляется.
За мной — топот.
Те, кого я убила.
Их копыта шлёпают по мокрому камню.
Я оглядываюсь — и вижу её.

Найтмер Мун.
Но теперь она — гигантская.
Её грива раскинулась, как ночное небо, усыпанное умирающими звёздами.
В глазах — целые галактики, схлопывающиеся в чёрные дыры.

«Беги, милая звёздочка», — говорит она, и в голосе её — грусть. — «Беги, пока можешь».

И я бегу.
Туннель сужается.
Стены смыкаются, как челюсти голодного зверя.
Мне не хватает воздуха — и я просыпаюсь.

Но это ложное пробуждение.

На мне всё ещё шляпа.
А вокруг — океан густых чернил, где плавают обрывки чужих воспоминаний.
И где-то в глубине — зелёные глаза.
Они смотрят.
Они знают.
Они ждут признания.

Я просыпаюсь.
Но это ложное пробуждение.
На самом деле я всё ещё сплю.
И так — снова и снова.
Пока я не приму, что всё это — правда.
И лишь тогда я наконец открываю глаза.

ᛉ ᛉ ᛉ

Сознание вернулось к Твайлайт медленным, тягучим просачиванием сквозь ватную толщу беспамятства. Веки оказались невыносимо тяжёлыми, свинцовыми заслонами, отделявшими её от реальности, которая, без сомнения, вновь окажется лишь новым витком изощрённого кошмара.

В абсолютной тишине раздавался размеренный треск огня. Твайлайт с ужасом осознала, что это — очередная уловка её измученного разума, который вот уже четверо суток подряд подсовывал ей ложные пробуждения, заставляя вновь и вновь переживать ужасные сцены.

«Нет, — молилась она беззвучно, сжимаясь внутри. — Только не снова. Я больше не могу слышать это…»

Тяжёлый, густой воздух был насыщен запахами влажной земли, прелых тряпок и чего-то ещё — сладковатого, лекарственного, отдававшего дымком подожжённых трав.

В воспалённом, всё ещё спутанном сознании единорожки промелькнула единственная ясная мысль: цикл повторяется. Сейчас появится дверь и войдёт Она. Или он. Или они. И всё начнётся сначала.

Но на этот раз что-то было по-другому. Твайлайт ощутила тяжёлое, тёплое, живое давление на своё копыто. Она заставила веки разомкнуться, и мир предстал перед ней расплывчатым, затянутым молочно-белой пеленой. Сквозь узкую щель между ресницами просочился размытый силуэт. Маленький, фиолетовый, с шипами на спине.

Рядом с ней, свернувшись калачиком и прижавшись к её боку, спал Спайк. Он крепко обхватил копыто единорожки обеими лапками, даже во сне не желая отпускать.

— Спайк… — имя сорвалось с губ хриплым, чуть слышным выдохом.

Но дракончик не шелохнулся. «Очередная иллюзия, — прошептал внутренний голос. — Сейчас он поднимет голову, и его глаза будут пустыми, а изо рта потечёт чёрный дым».

Она приложила невероятное усилие, пытаясь пошевелить онемевшим копытом. Мускулы закостенели и отзывались тупой болью. Твайлайт застонала, и Спайк вздрогнул, как от электрического разряда. Глаза дракончика распахнулись, мгновенно наполняясь привычной бдительностью и страхом, который не покидал его все эти дни. Он уставился на единорожку, не веря, заморгал, пытаясь стереть наваждение. На его глазах выступили слёзы невыносимого, оглушительного облегчения.

— Твайлайт? — взволнованно прошептал Спайк и, не став ждать ответа, в тот же миг обвил её шею лапками, прижимаясь мордочкой к её щеке, истерически всхлипывая. — Ты очнулась! Очнулась!

Дракончик повторял это слово, зарываясь мокрым носом в гриву, пока его тело сотрясали судорожные рыдания.

— Я думал… я уже думал…

Объятия были настоящими. Тёплыми, живыми, крепкими. Ледяная уверенность в том, что она всё ещё спит, начала таять, оставляя после себя лишь истощающую, всепоглощающую слабость. Кошмар отступил не сразу, он сопротивлялся, цепляясь когтями, но его власть уже была сломлена этим простым проявлением любви. Твайлайт попыталась обнять дракончика в ответ, но смогла лишь слабо пошевелить копытом.

— Я здесь, — прошептала она, и это было самым большим облегчением в её жизни.

Спайк отстранился, тыкаясь кулачком в глаза, пытаясь остановить поток слёз.

— Четыре дня, Твай! Это было хуже, чем тогда… — он снова прижался к ней.

Твайлайт медленно повернула голову, пытаясь лучше разглядеть Спайка, жадно высматривая каждую знакомую чешуйку. И тогда её взгляд запнулся о предмет, лежавший у её живота. Тёмная, мягкая ткань, вышитая золотыми звёздами и серебряными полумесяцами. Она лежала аккуратно, почти ритуально, будто возложенная на алтарь.

Спайк, видя направление взгляда, просиял сквозь слёзы.

— Я подумал, она для тебя очень важна, ты так гонялась за этой шляпой. Я держал её рядом, думал, может, она… поможет, — объяснил дракончик с наивной, трогательной верой в то, что артефакты великих магов обладают целительной силой.

Страх, холодный и стремительный, как удар кинжала, пронзил её.

— Убери её! — голос Твайлайт был полон такого первобытного ужаса, что Спайк мгновенно отпрянул, широко раскрыв глаза.

Единорожка дёрнулась, пытаясь оттолкнуть от себя ненавистную вещь, но тело не слушалось.

— Прошу, Спайк, убери её! Не могу на неё смотреть! — Твайлайт задыхалась, слёзы потекли ручьями, смешиваясь с потом на её щеках. — Спайк, прости меня… прости! Я совершила нечто ужасное и не уверена, что смогу искупить это…

— Эй, эй, тише, — залепетал дракончик, сгребая головной убор и швыряя его в дальний угол пещеры, где тот бесшумно шлёпнулся о камень. Его лапки, твёрдые и успокаивающие, легли на плечи единорожки. — Мы защищались. Они напали первыми. Я много думал об этом. Они ведь убили бы и меня, и тебя. Ты спасла нас.

Спайк говорил это с неестественной, вымученной уверенностью, словно долго и тщательно репетировал эту речь, пытаясь убедить в первую очередь самого себя.

— И я тоже виноват… — продолжил он. — Я так злился, что не добыл аптечку, что… желал кое-кому смерти. И мне до сих пор стыдно. Мы все можем сделать плохие вещи, когда нам страшно. И мы ведь не знаем, что с ними случилось! Может, они живы! Может...

— Они сгорели, — перебила его Твайлайт, голос прозвучал мертвенно-спокойно, окончательно, словно приговор. Она смотрела куда-то поверх головы дракончика, в тёмный свод пещеры, на отблески костра. — Когда ты убежал, дом загорелся… Та кобыла и… жеребёнок. Они не смогли выбраться. И не только они. Из-за меня, Спайк! Из-за меня.

Её тело снова затряслось от беззвучных, разрывающих душу рыданий. Вся тяжесть, весь ужас содеянного, который она отчаянно пыталась похоронить в самых тёмных глубинах своей души, вырвался наружу, сметая всё на своём пути.

Спайк замер, и на его лице застыла маска боли. Он догадывался, что там, в городе, случилось что-то плохое, но услышать всё вслух, облечённое в такие чёткие, неотвратимые слова… Он смотрел, как Твайлайт мучается, и сердце дракончика разрывалось на части. Медленно, осторожно он снова обнял единорожку, прижавшись к её щеке.

— Мне очень жаль, Твай… — его голос дрожал. — Мне так жаль… Но послушай меня. Я здесь. Я с тобой. Всегда буду. Это был… несчастный случай. Ужасный, но — случай. А ты… ты — Твайлайт Спаркл! Ты самая умная, самая добрая, самая сильная пони, которую я знаю. Ты спасла нас. И я люблю тебя. Ничто, слышишь, ничто не изменит этого.

Исповедь единорожки повисла в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком, но Спайк, казалось, не дышал этим ядом. Он просто был рядом, принимая её боль как свою собственную. Вина никуда не делась — она впилась в сердце стальными когтями, но тяжесть теперь казалась чуть менее невыносимой. Твайлайт больше не несла этот груз одиночку.

И тогда, словно в ответ на это мимолётное облегчение, её тело напомнило о себе примитивным, властным и неотложным требованием. Из глубины пустого, сведённого судорогой желудка поднялся и вырвался наружу низкий, урчащий стон. Он прозвучал оглушительно громко в пещерной тишине.

Спайк встрепенулся, его глаза снова вспыхнули.

— О! Еда! — воскликнул он, подскакивая на месте. — Я пытался тебя кормить, честное слово! Но ты ничего не глотала, только воду.

Он заёрзал, выглядя виноватым, как щенок, съевший праздничный торт.

— Остались только орехи да сушёные ягоды, но они были твёрдые, как камушки, и я боялся, что ты подавишься.

Твайлайт слабо кивнула, с трудом приподнимаясь. Мир на мгновение поплыл перед глазами, но голод был сильнее головокружения. Он пылал в ней теперь ровным, всепоглощающим пламенем, выжигая остатки слабости и апатии.

— Сейчас я, кажется, смогла бы проглотить даже эти камушки, — прошептала единорожка, и скорбная, изломанная улыбка тронула её потрескавшиеся губы. — Горсть ягод… я бы не раздумывая отдала за них эту проклятую шляпу.

Спайк опустил голову, нервно перебирая коготками.

— Я… я съел их. Вчера, — он признался в этом так, будто совершил тяжкое преступление. — Я так переживал, и сидел тут, и не знал, что делать… а они были такие маленькие, и я просто… не мог от тебя ни на шаг отойти, — добавил он уже почти шёпотом. — Я сам голодный.

Его собственный желудок, будто дожидаясь этой реплики, предательски заурчал.

В глазах дракончика читалась трогательная, безрассудная готовность немедленно броситься на поиски пропитания. Он был готов ради Твайлайт на всё. Как всегда.

— Ладно, — выдохнула она. Её силы были на исходе, и даже мысль о еде казалась истощающей. — Ладно, Спайк. Иди. Только будь осторожен, пожалуйста.

Дракончик просиял, как будто единорожка подарила ему целую гору его любимых сапфиров.

— Я мигом! Проверю одно место! И, может, кореньев наберу! Ты только не двигайся, хорошо? Лежи. Отдыхай. Я мигом!

И прежде чем Твайлайт успела пожелать ему удачи, маленькое фиолетовое тельце мелькнуло в проёме и растворилось в серой мгле Вечной ночи.

Тишина снова обрушилась на единорожку. Она закрыла глаза, прислушиваясь к удаляющемуся шороху шагов, и впервые за долгие месяцы подумала не о прошлом, а о будущем.

ᛉ ᛉ ᛉ

Спайк, присев на корточки, с негодованием разглядывал огрызки грибных ножек, торчащие из рыхлой лесной подстилки. Кто-то побывал здесь до него, оставив лишь жалкие объедки.

— Белки… Или те древесные гады, — с досадой проворчал дракончик, сжимая пустую корзину. Разочарование накрыло горькой волной. Он уже видел себя возвращающимся в пещеру с полной охапкой упругих, свежих белых грибов.

Вдруг его взгляд, скользивший по опушке, зацепился за неприметный куст, прятавшийся в тени огромного валуна, полностью закутанного в бархатные одеяла мха и причудливых лишайников. Тёмно-фиолетовые, почти чёрные ягоды блеснули в лунном свете на гибких ветвях.

— Лунный крыжовник! — сердце Спайка забилось быстрее от внезапной удачи. Эта ягода была особой: не нуждающаяся в солнце, растущая только в самых глухих, нетронутых уголках леса, она попадалась очень редко, но это всегда был настоящий праздник.

Он осторожно сорвал одну ягоду. Кожица была очень толстой и упругой, но вкус — замечательным, терпким и освежающим одновременно.

Набив рот до отказа, дракончик принялся методично обирать куст. Ягод было немного, но, по крайней мере, теперь он точно не вернётся с пустыми лапами.

Ободрённый находкой, он двинулся дальше, невольно заходя на территорию, которую они с Твайлайт обычно обходили стороной, пометив на карте как «запретную зону». Здесь деревья стояли реже и выглядели куда более угрюмо и подозрительно неестественно.

Несколько широких пней торчало из земли, всё вокруг было усыпано мелкой стружкой, хрустевшей под лапами, а воздух пах свежей древесиной и… грибами.

Спайк замер, всматриваясь в сумрак. У подножия одного из пней, прямо на ковре из опилок, теснилась целая колония грибов.

«Опята… Это же опята!» — ликовал дракончик про себя, срывая добычу и бережно укладывая их в корзинку поверх крыжовника.

Когда она наполнилась до краёв, Спайк ещё мгновение постоял, озираясь вокруг с торжествующим видом, а затем развернулся и, сверкая пятками, пустился обратно к пещере.

Когда он вернулся, то был готов, что Твайлайт уже с упоением штудирует злополучные дневники или возводит из камней и палок очередной чудовищный агрегат для постижения непостижимого, но с облегчением обнаружил, что единорожка спит. Сон её уже не казался болезненным и прерывистым; теперь это был глубокий, восстановительный покой. Черты лица Твайлайт наконец-то расслабились.

Решив не тревожить её, Спайк на цыпочках пробрался в библиотеку и открыл справочник по выживанию. В главе о смертельно ядовитых грибах ничего похожего на содержимое корзинки не нашлось.

ᛉ ᛉ ᛉ

Суп получился на удивление ароматным. Грибы, сваренные в чистой воде со щепоткой сушёных трав, издавали насыщенный запах, от которого у Спайка тут же потекли слюнки. Он зачерпнул ложку, проверяя еду на соль, и обрадованно облизнулся. Затем разлил душистый бульон с плавающими в нём грибными шляпками по двум деревянным чашкам, аккуратно поднёс одну к Твайлайт и мягко коснулся плеча единорожки.

— Твай? Проснись. Я тебе покушать принёс.

Она сонно заворчала что-то неразборчивое, но глаза всё же медленно открылись.

— Сама поешь? — спросил дракончик, но единорожка лишь слабо помотала головой. Магия, что всегда была её продолжением, теперь дремала где-то на дне, исчерпанная до последней искры в зале обсерватории. Твайлайт была беспомощна, как жеребёнок.

Спайк пристроился рядом и зачерпнул густой бульон самодельной ложкой. Одну — себе в рот, одну — Твайлайт. Она ела покорно, почти машинально, но после третьей ложки её брови поползли вверх.

— Неожиданный вкус… — прошептала она, причмокивая. — Сладковатый… и какой-то металлический оттенок. Ты уверен, что это не поганки какие-нибудь, Спайк?

— Абсолютно! — с готовностью отозвался Спайк, гордый своей находкой. — Я всё проверил по книге! Трижды! Никаких признаков яда. Держи, посмотри сама.

Он принёс целый гриб и протянул его единорожке. Твайлайт взяла его в копыто, повертела, поднесла ближе к глазам, и вдруг её лицо исказила странная гримаса, средняя между шоком и невероятным весельем. Тихий, сдавленный смешок вырвался у неё из груди, потом ещё один, и вот она уже хохотала, давясь и плача одновременно, закатываясь в припадке абсолютно неуместного, истерического веселья.

— Ох… ох, мои рёбра, святая Селестия… — всхлипывала она, тыкая копытом в гриб.

Спайк побледнел, чашка чуть не выпала у него из лап.

— Что? Что такое? Я ошибся? Оно ядовитое? — завизжал он. — Плюнь немедленно! Выплёвывай всё!

— Нет-нет-нет, — Твайлайт мотала головой, всё ещё давясь смехом. — Не яд… ну, то есть не в классическом понимании.

Она снова захихикала, закрывая глаза:

— Это, мой дорогой кулинар, Psilocybe azurescens. Псилоцибиновый, галлюциногенный гриб.

Единорожка открыла глаза, и в них плескалась уже не внезапная буря веселья, а нечто иное — трезвое, почти учёное осознание грядущего безумия, смешанное с горькой иронией.

— Ох, а я только вырвалась из этих кошмаров… В ближайшие несколько часов, — произнесла Твайлайт с преувеличенной театральностью, — с нами будут происходить очень… интересные вещи. Я настоятельно рекомендую тебе не подходить ко мне, не вступать в контакт и ни в коем случае больше не есть этот великолепный супчик. Просто… Расслабься где-нибудь. И не бойся. Всё будет хорошо. Через несколько часов всё должно пройти.

Сначала края предметов задрожали и поплыли, будто кто-то провёл мокрой кистью по ещё не высохшей акварельной картине реальности. Грубые каменные стены задышали, расширяясь и сжимаясь в такт сердцебиения. Отбрасываемые тени ожили, сорвались с мест и превратились в струящиеся, розовые реки, которые текли по полу, сливаясь в причудливые, гипнотические, постоянно меняющиеся узоры. Воздух загустел, стал видимым, переливаясь всеми цветами радуги. Потолок пещеры растворился, открыв вид на безумное, невообразимое, непостижимое спиральное небо, усыпанное вращающимися геометрическими фигурами вместо звёзд. Время потеряло всякий смысл, растягиваясь в бесконечность и сжимаясь в точку за одно мгновение. Копыта казались чужими, сделанными из чистого света и энергии, а голова была тяжёлой, как целая планета, и в то же время невесомой, готовой оторваться и улететь в этот калейдоскопический хаос.

Твайлайт услышала, как смеётся Спайк. Он разглядывал свои лапки и пытался делать снежного пони на полу пещеры.

— Скорее бы это закончилось, — прошептала единорожка в переливающуюся всеми цветами пустоту, и на её губах почему-то расползлась широкая, счастливая улыбка.

ᛉ ᛉ ᛉ
Наступила тишина. Предкосмическое, обожествлённое состояние. Я-в-Себе. Всё, что было — боль, вина, огонь, крики — сжалось в микроскопическую точку, сингулярность былого поражения, и было выброшено за пределы моего существа как ненужный балласт ради нового витка существования. Я не чувствовала ничего, кроме холодной, полной, величественной в своей завершённости пустоты. Это и была победа. Абсолютная, тотальная, безразличная.Я отринула слабость, переплавив её в топливо. Я изолировала ошибку, заключив её в кристаллическую решётку памяти, где она не могла более отравлять токи решений. Я стала чистой, незамутнённой потенцией, лишённой аффекта, неподвижным умом в самом эпицентре урагана собственного творения, порождённого моим же падением.Но в самой сердцевине этой победы, в её идеальной геометрии, уже зрело семя грядущего поражения. Ибо что есть победа, как не отказ от чего-то? А каждый отказ — это уже нарушение изначальной целостности.Нарушение пришло не извне. Оно вызрело внутри, как кристалл льда в переохлаждённой воде. Это было искажённое влечение — не к свету, а к результату. Слепое, одержимое стремление к финальной точке, где смерть Найтмер Мун и отмена Вечной ночи станут не местью, а неизбежным, бесстрастным математическим выводом, железным следствием выстроенной мной безупречной логической цепи. Мой разум, отточенный годами исследований, вошёл в новый транс — не медитативный, а маниакальный, где единственной мантрой была Цель.И это стремление, этот новый вектор воли, дрогнув, нарушил автаркическое безмолвие моей победы.Тишина не превратилась в какофонию. Она кристаллизовалась. Стон сгоревших, хрип раздавленных — всё это перестало быть памятью, отягощённой виной. Оно стало информацией. Данными. Тактическими сводками о цене манёвра. Они не вызывали ни отвращения, ни страдания. Они просто были, как нейтроны в атомном ядре, не несущие заряда.Яйцо — моя прежняя, рефлексирующая самость — не треснуло. Оно кальцинировалось. Его скорлупа стала алмазной твёрдости, непроницаемой для внешних суждений и внутренних терзаний. Внутри не осталось места для чего-либо, кроме холодного огня цели. Это не было хаосом. Это был новый порядок, рождённый через онтологическую катастрофу старого «я». Зародыш новой вселенной, где не было места вопросам «можно ли?» а только безжалостное, чистое «как?»И в этой новой, рождающейся вселенной моего сознания первый закон, отпечатавшийся на её стенах, гласил: цель — не оправдывает средства. Цель — отменяет само понятие средств. Есть только путь и конечная точка. Всё, что лежит на пути, является его частью. Не помехой, не ценой, а топографической особенностью. Камень, река, город, жизнь.Это было не безумие. Это была ясность. Мучительная, невыносимая, совершенная в своей чудовищной простоте.Афотическая вечность, что наблюдает за мной, слепа. Она не видит причин, лишь вспышки — фосфены на её безглазой сетчатке. Вспышка — горящий дом. Вспышка — стоны из-под завалов. Вспышка — я, сжимающая в зубах окровавленную кочергу. Для неё это не история, не трагедия, не вина. Лишь хаотичный, лишённый смысла узор из света и боли. И в этом — моё единственное, чудовищное утешение: что где-то там, за пределами, вся моя агония есть не более чем случайная искра в вечной тьме. Красиво. И абсолютно бессмысленно.Под поверхностью моего былого «я», под слоями учебников, заклинаний и правил, под кожей из моральных догм и криков совести, прорастает иная плоть. Она рождается не во вспышке озарения, а в ослепительном, обжигающем мрак пламени пылающего дома. Она делится и множится, эта плоть, вытесняя старую, ту, что молила о прощении и застыла в ужасе.Воля к исправлению стала менструумом, в котором все старые формы моего «я» должны были раствориться, чтобы дать начало новому «Я». Время было лишь фоном, тюремщиком этого процесса. Но моя Воля была архитектором. В тонах и тональностях моих мыслей, в ритмах путей, что сплетались и расходились в неизвестное, я излучала реликтовое тепло тех конфигураций души, которые пытались сохранить изначальный закон: «Не навреди».Но этот закон был слаб. Бесконечно уступающий новому, чудовищному паттерну.Бессознательное — не моё, а некое космическое, вселенское — хранило, записывало, осаждало в себе каждый мой поступок. Оно было слабым, но безграничным током, что протекал сквозь все слои моей реальности, дрейфуя вместе с паутиной времени. Оно влияло на мысль через субстраты моего космоса. Оно было шаблоном страдания. Фундаментальным семенем того, что должно было взойти.И я увидела механику. Всё, что существовало во мне в закрытом, неподвижном состоянии до обретения форм — моя чистая, не запятнанная кровью любовь к знаниям, моя вера в лучшее, моё представление о добре — всё это было вечно сохраняемым потенциальным процессом. Теперь, под прессом Воли, оно становилось апериодической последовательностью в континууме моего падения сквозь тьму. В какофонической глоссолалии обратных существ — моих уродливых, рождённых болью мыслей — феномены повторялись и впечатывались в мою психическую конституцию как формы без субстанции.«Цель не оправдывает средства» — была такой формой. Пустой, механической. Она была скована «возможным» — тем, что я считала возможным для себя совершить. Украсть? Обмануть? Возможно. Убить? Нет. Никогда. Эта форма была мне отвратительна.Но была и другая. «Цель не должна видеть препятствий». Это не вседозволенность. Это — тотальная фокусировка. Это признание, что сами «препятствия» — иллюзия, порождённая моим скованным сознанием. Что моя вина, мои «грехи» — лишь тени, отбрасываемые моим же страхом перед действием. Что истинное Избавление наступит не тогда, когда я искуплю каждый проступок, а когда сотру саму возможность этих проступков, вернувшись в точку до их свершения. Достижение Цели — исправление времени — автоматически аннулирует саму концепцию вины. Вина не будет уничтожена; её попросту никогда не существовало.Проблема была в том, что моя воля всё ещё была скована «возможным». Паттернами поведения «хорошей пони». Пока я слушала какофонию и истерию своего несовершенства, пока я позволяла им править мной, никакая моя воля не могла превратиться в «ДА». В утверждение творения. В акт абсолютной, верховной воли, которая одна имеет право отменить законы — в том числе и закон причинности, приковывающий меня к содеянному.Я находилась в абсолютном вакууме и смотрела на плащ и шляпу Старсвирла в своих копытах.Они были ключами.Ключами не к путешествию во времени.Ключами к отмене самого Времени как барьера.И чтобы повернуть их, мне требовалась не сила. Мне требовалась та самая верховная воля, что не видит препятствий, ибо для неё не существует понятия «препятствие» — есть лишь путь к Цели.Мне предстояло перестать быть Твайлайт Спаркл, которая совершила ошибки.Мне предстояло стать той, для кого ничего этого не произошло.И это начиналось не с магии. Это начиналось с решения. С тихого, беззвучного «ДА», произнесённого в глубине души, которое отменяло всё, что было до него.