Мясо и кости, сухожилия и желчь

Мясо и кости, сухожилия и желчь

Главное, что я, будучи студенткой, вынесла из курсов анатомии — это то, что тело пони невероятно выносливо. Оно может выдержать самые разные травмы, ссадины и порезы, терять конечности, быть разрезанным, избитым и сломанным, его части могут отделяться и прикрепляться снова, но оно все равно выйдет из передряги живым.

Мозг — идеальный тому пример. Он способен перестраиваться, заново соединять нейроны и продолжать работать даже после серьезных травм. Утраченные функции мозга могут быть делегированы другим частям структуры. В медицинском мире мы называем это “нейропластичностью”. Вне него это известно как “чудо”. Впрочем, и в медицинском мире это тоже называют чудом.

Вот что я узнала на занятиях в медицинском институте. Тело пони по-настоящему соткано из чудес.

Первая вещь, которую я узнала, начав работать, это то, что тело пони также отвратительно хрупкое. Кости ломаются. Сердца отказывают. А мозг может… просто перестать работать.

Этого не узнаешь из книг по анатомии. По крайней мере, не так, как на практике. Ты узнаешь об этом у своих пациентов. У трупов. Вот что приходит с опытом: знание того, что тело — лишь сумма его частей, и все эти части — просто плоть и кости.

Вот чему меня научила реальность.

---

— Вы точно этого хотите, Ваше Высочество? — спросила я, бросив взгляд на тело под простыней. — В смысле… Я не уверена, что достаточно квалифицирована.

Принцесса Твайлайт Спаркл положила копыто мне на плечо. Аликорн высился надо мной, само воплощение царственности.

— Не волнуйтесь, доктор Мортис, — успокоила она меня. — Я абсолютно уверена в ваших способностях, и многие заверили меня, что вы — лучшая в своей области. Я бы не доверила эту задачу кому-то менее опытному.

Мы стояли в операционной возле морга, в глубинах госпиталя “Горное Восхождение” в Кантерлоте. Он располагался глубоко под землей, будто забытый всеми, кроме тех, кто тут работал.

Вроде меня.

В комнате было светло; стальные инструменты лежали на лотке возле прозекторского стола и блестели в свете операционных ламп. Пахло формальдегидом и антисептиком. Знакомые запахи.

— Но… Она же принцесса! — сказала я, — Какое у меня есть право…

— У вас есть на это все основания, — ответила принцесса. — Я дала личное согласие, как правительница этой страны, и еще у нас есть согласие ее семьи.

Я сглотнула.

— Думаю, вы согласны, что это шанс, который выпадает раз в тысячу лет? — спросила Твайлайт. — Аликорны никогда еще…

Она замолкла. Поджала губы.

— Не умирали. Это бесценный шанс углубить наше понимание биологии аликорнов. И я, как одна из них, крайне в этом заинтересована.

— Конечно, принцесса. — сказала я, — Я согласна. Просто…

Твайлайт улыбнулась: — Доктор Мортис, пожалуйста, расслабьтесь. Я понимаю ваши опасения. Но поймите, я прошу этого не как принцесса, но как ваш научный коллега. Если вы откажетесь, я пойму. Мне это тоже тяжело дается.

— Н-нет. — я запнулась. — Я хочу это сделать. Просто… немного подавлена ответственностью.

— Не волнуйтесь. — сказала Твайлайт. — Вы можете это сделать. Я в вас верю.

— Тогда я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие, Ваше Высочество. — сказала я, слабо улыбаясь.

— Пожалуйста, — сказала принцесса. — Можно просто “Твайлайт”.

Она замолкла на мгновение.

— Но у меня есть один вопрос, — сказала она. — Вы уверены, что хотите работать одной? Уверена, многие согласились бы вам помочь в таком деле.

— Было бы неправильно просить их о помощи, — ответила я. — Я вполне способна все сделать самостоятельно. Я и обычно работаю одна.

— Хорошо. — сказала Твайлайт. Она снова успокаивающе улыбнулась. — Тогда я оставлю дела в ваших умелых копытах, доктор Мортис.

— Благодарю вас, принцесса Твайлайт.

С этими словами она вышла из операционной, оставив меня в одиночестве с вещью под простыней.

Я глубоко вздохнула. Было непривычно работать с королевскими особами. И живыми, и мертвыми.

За работу. Я закрыла глаза. Когда я снова их открыла, мой взгляд был сосредоточенным. Сфокусированным.

Я зажгла рог и убрала простыню.

Аликорн лежал на боку на прозекторском столе. Аликорн с темно-голубой шерсткой и полумесяцем на боку.

Когда-то это была принцесса Луна.

Я никогда не видела кобылу вживую, но она говорила со мной один раз, во сне, когда я была кобылкой. Это был обычный кошмар, какие бывают в детстве. В детстве меня дразнили из-за скальпелей, однажды появившихся на моем боку. Другие жеребята называли меня уродиной. Мясником. И им удалось убедить меня.

Принцесса Луна прогнала эти мысли. Она показала, что на самом деле было моим талантом. Что мне суждено помогать пони. Она сказала, что мой талант коснется жизней многих.

После той ночи я больше никогда не сомневалась в своем предназначении.

Но пони на столе не была той кобылой, что много лет назад помогла мне обрести покой. Это было просто мясом. Плотью и костями.

Просто очередной труп для препарирования.

Я заметила, что тело было в хорошем состоянии. Внешне оно выглядело нетронутым. Молодым и стройным. Никто бы не предположил, что оно принадлежало пони, которой было больше тысячи лет.

Она лежала на боку, ноги были вытянуты прямо. Крылья тоже были расправлены во всю длину по бокам от тела. Грива была причесана в одну сторону, и свисала с края стола. Она не двигалась — теперь это были обычные светло-голубые волосы, как у любой другой пони. Обмякшие. Безжизненные. Как и их владелица.

Голову кобылы закрывал второй кусок ткани. Я убрала и его.

И вздрогнула.

Половина лица Луны отсутствовала.

Нет, не отсутствовала. Была вмята внутрь.

Череп треснул. Большая часть кожи отсутствовала, обнажая ярко-красные мышцы и проблески сломанных костей. Глаз — о Селестия, глаз — был проткнут, его остатки свисали из раздавленной глазницы и стекали вниз по лицу Луны, словно яйцо. Рог тоже был сломан, обнажая идущие вдоль него порванные нервы.

Мозг спасти было невозможно. Я заменила простыню. Из… этого ничего нельзя было узнать.

Мне не сообщили точную причину смерти. Насколько мне было известно, о смерти Луны еще даже не объявили публично. Было ясно, почему они были не против препарирования — похороны в открытом гробу невозможны.

Хватит размышлений; за работу. Я взяла магией скальпель с лотка.

Первым делом нужно забальзамировать тело, сохранить его для дальнейшего изучения. Это работа не на одну ночь. Сначала надо будет пропитать тело формалином. Я быстро продезинфицировала место для надреза на шее Луны.

Свежезаточенный скальпель легко вошел в ее плоть. Я провела им вниз дюйма на три, без труда разрезая кожу и мускулы. Немного крови стекло по шее в дренажные отверстия у стола.

Я положила копыта на шее Луны. Тело еще было холодным от заморозки; я чувствовала это через пластик, обернутый вокруг копыта. Оно было холоднее, чем морг вокруг, в котором и так поддерживалась низкая температура. Трупам не подходит комнатная температура.

Я аккуратно оттянула копыто назад, немного приоткрывая надрез. Затем вставила пару зажимов, позволяя им держать надрез открытым.

На пути все еще были мышцы; я достала пару ножниц с изогнутыми концами и поднесла их поближе, заводя одно лезвие под мышцу.

Чик. Чик. Чик. Мышца была плотной, но резалась легко. Я убрала ее.

Яремная вена выделялась серо-голубым цветом на фоне окружающего ее ярко-красного мяса. Я немного подвинула ее и нашла ее пару — бледно-красную сонную артерию.

Я очень осторожно разделила их магией. Они растягивались словно резина, но, тем не менее, были хрупкими. Разрыв любой из них для живой пони означал бы быструю смерть.

Едва я собралась отвернуться, как внезапно что-то услышала. Вздох, или хрип, звук проходящего между губ воздуха. Я резко вскинула голову, ожидая увидеть наблюдающего за мной пони, но в комнате никого не было.

Я взглянула обратно на труп. Неужели…?

Я покачала головой. Иногда тела ведут себя странно после смерти. Наверно, просто выходит газ. Не важно. За работу.

Используя магию, я поднесла к себе три лигатуры — небольшие отрезки хирургической нити, и засунула их под сосуды, две под сонную артерию и одну под яремную вену.

Я переключила внимание на стоящую на тележке около стола бальзамирующую машину. Она была увесистой вещью, металлической коробкой с прозрачным резервуаром сверху для бальзамирующей жидкости. На поверхности располагался регулятор давления и ручки управления насосом. Она уже была заполнена жидкостью, в основном формалином; я сказала ассистентам приготовить ее заранее.

Я размотала прикрепленную к основанию машины пластиковую трубку. На ее конце был Y-образный адаптер, разделяющий трубку надвое. Я прикрепила к каждому концу по отдельной гибкой нити, и к их концам присоединила две канюли, длинные и более тонкие трубки из нержавеющей стали.

Я сделала надрез в сонной артерии хирургическими ножницами. Затем, немного расширив отверстие задней стороной ножниц, поднесла канюли и вставила их по обеим сторонам. Одну — в направлении сердца, другую — в направлении головы. Потом туго связала лигатуры, фиксируя артерию вокруг металла.

Я взяла еще одну трубку, уже покороче, и повторила процедуру с яремной веной. Конец трубки свободно свисал — она была нужна для дренажа.

Я в последний раз окинула взглядом свою работу, хоть в этом и не было необходимости. Я уже делала это много раз.

Кивнув себе, я включила машину.

Бальзамирующая жидкость шла по трубкам и затекала в тело. Почти сразу из дренажной трубки хлынула темно-красная кровь, выливаясь на стол и стекая по нему к сливу. Жидкое бульканье полностью перекрывалось громким механическим гулом насоса. Жидкость просочится во все ткани тела, предотвращая разложение и сохраняя образец для дальнейшей работы.

Я наблюдала, по необходимости корректируя давление и передвигая и массируя конечности магией, пока поток крови из дренажной трубки не прекратился и из нее не стал течь только чистый избыток формалина. Я выключила машину и в комнату вернулась тишина. Очень аккуратно, стараясь не повредить ткани, я развязала лигатуры и убрала трубки. Бальзамирование было закончено. Теперь дам телу немного полежать, а затем начну предварительное препарирование.

Сначала возьмусь за внутренние органы — извлеку их и законсервирую. Хотя, честно говоря, больше всего меня интересовали крылья. Они отличались от крыльев пегаса, и я видела, что мускулатура под ними тоже будет уникальной. Это было чем-то новым, чем-то пока еще не задокументированным.

Но это подождет, сначала нужно закончить с органами. А пока я решила сделать несколько фотографий.

Камера лежала на столешнице у стены. Это был полароид с функцией моментальной печати, специально разработанный для использования в медицине. Было доступно несколько уровней увеличения, я установила 1x.

Держа камеру над собой, я направила ее на труп. Пара огоньков светили на туловище Луны, помогая мне правильно направить аппарат. Я нажала на спуск, и вспышка на мгновение осветила комнату.

Щелк.

Камера зажужжала, и из прорези снизу выехала фотография. Я взяла ее магией и потрясла, позволяя снимку проявиться. На пленке было видно тело Луны, от головы до хвоста. Отлично.

Я посмотрела на простыню на голове Луны. Ткань была влажной и на ней виднелось красное пятно.

Я прикусила губу. “Была не была” — подумала я и подняла простыню, снова обнажая рану. Теперь она выглядела более жидкой, из-за бальзамирующей жидкости. Мокрой.

Живой.

Я потрясла головой и поднесла камеру поближе. Расположив ее над раной, я выбрала увеличение побольше и нажала на спуск.

Щелк.

Вспышка снова озарила комнату. Фотография выехала из прорези, и я взяла ее, наблюдая, как изображение проявляется.

Или как оно пыталось проявиться.

С частью фотографии все было в порядке; был виден край стола и свисающая за кадр гриву Луны. Но то место, где должна была быть голова не проявилось, оставляя черное пятно в центре фотографии.

Я нахмурилась. Может быть, что-то не так с пленкой? Я вернула камеру назад и сделала еще один снимок.

Щелк.

Я потрясла его пару секунд, и затем поднесла поближе, чтобы получше разглядеть.

Вскрикнув, я бросила фото на стол и отшатнулась назад. Я посмотрела на голову Луны, но она все так же лежала на месте, на боку. Уцелевший глаз закрыт. Рана обращена наверх.

Я могла поклясться, что на фотографии она смотрела прямо на меня.

Сердце отчаянно билось в груди, но я быстро успокоилась. Я профессионал и должна подходить к вопросу профессионально.

Я подняла фотографию со стола и поднесла ее к свету, но она была испорчена влажной химической поверхностью стола. Ничего нельзя было разобрать.

Может быть, это и к лучшему.

Я быстро снова накрыла голову Луны тканью и решила, что дело достаточно полежало. Время начинать препарирование. Я положила камеру обратно на столешницу, рядом с кассетным диктофоном. Обычно бы использовали его для вскрытий, не для препарирования, но это было особым случаем. Нужны будут записи. Я магией нажала на кнопку “запись”. Машина тихо зажужжала, катушки закрутились.

Я закрыла глаза, вдохнула и выдохнула. Когда я их открыла, мой взгляд снова стал сосредоточенным.

— Субъект — принцесса Луна. — сказала я диктофону. — Аликорн. Возраст — неизвестен. Вес…

Я взглянула на оставленный мне ассистентами планшет.

— …273.6 килограммов. Причина смерти не указана. Имеется тяжелая травма черепа, выглядит, как удар тупым предметом…

Я осеклась. Это не вскрытие, не нужно было следовать протоколу и не надо указывать причину смерти. Я тут не для этого.

Я положила планшет обратно на столешницу. Повернувшись к лотку, взяла скальпель, в этот раз с более острым наконечником.

— Начинаю вскрытие грудной полости. — сказала я вслух. Я поднесла лезвие к верхней правой части груди Луны. Оно погрузилось в плоть лишь на пару миллиметров, протыкая кожу и подкожный жир.

Я провела скальпелем вниз, вокруг заднего копыта Луны, затем поперек, потом снова вверх, до основания шеи. Надрезы были точными, и сталь в моем копыте не дрогнула.

Я взялась пинцетом за край разреза у заднего копыта Луны, просунула скальпель под него и сделала небольшой надрез. Оттянув кожу пинцетом, я начала соскабливать скальпелем границу между кожей и соединительной тканью, ослабляя ее связь с телом.

Я продолжила работать, быстро и точно двигаясь вверх по диагонали вдоль по туловищу Луны. Каждое движение лезвия отделяло все больше и больше шкуры, кожа слезала, натянутая как ткань. Снятие кожи — скучная работа. Рутинная, но необходимая для перехода к более интересным частям препарирования.

Вскоре вся кожа со спины Луны была убрана. Я подняла ее, позволив ее сложиться в стороне от рабочего места.

Теперь под тонким слоем легко убирающейся соединительной ткани обнажились мышцы Луны. Внутренние ткани стали светло-серыми из-за отсутствия окрашивающей их крови.

За работу. Мой скальпель танцевал под каждым слоем мышц, отделяя их друг от друга. Я убирала их по мере продвижения, открывая все больше и больше того, что скрывалось снизу. Вскоре стали видны белые дуги ребер.

Я провела лезвием около каждого ребра, линиями срезая лежащую между ними ткань. Вскоре я видела проблески того, что лежало внутри грудной клетки, фрагменты легкого и органов. Я повторила процедуру, пока каждое ребро кроме пары крайних не было чистым.

Я взяла с лотка пару кусачек для ребер, инструмент из нержавеющей стали, одно лезвие которого наклонялось в сторону, а другое было широким, как у перочинного ножа. Кончик искривленного лезвия был скругленным и тупым, чтобы не повредить ткани.

Осторожно, стараясь не задеть кусачками ничего внизу, завела лезвия вокруг первого ребра. Я сжала ручки, и ребро разломилось со звуком трескающегося дерева.

Хрусть.

Я перешла к следующему.

Хрусть.

Хрусть.

Хрусть.

Вскоре все ребра вдоль туловища Луны были удалены, не считая не мешавших работе самых коротких — задних четырех.

Я оценила результаты своего труда. Ребра были разрезаны ровно, обнажая грудную полость трупа. Лежащее на виду левое легкое Луны было размером с мою голову. Брюшная стенка находилась за парой оставшихся ребер и блестела под лампами.

— Грудная полость вскрыта. — сказала я диктофону.

Время для новых фотографий. Я подняла камеру с мимолетным колебанием и поднесла ее к себе. Приставила глазок к своему глазу. Два луча света появились на легком Луны.

Я нажала на спуск.

Щелк.

Я отодвинула камеру и наблюдала, как снимок выезжает из отверстия. Я закусила губу, ожидая, пока он проявится.

Это была обычная фотография вскрытой полости. Ничего странного.

Я выдохнула и вернулась к работе. Сделала еще пару фотографий.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

И отложила камеру.

— Удаляю левое легкое. — сказала я, снова берясь за инструменты.

Вырезать легкое не так просто, оно было соединено с трахеей главным бронхом, а также легочной артерией и венами. Все они располагались позади органа. И еще нужно было быть осторожной и не задеть блуждающий нерв, тоже находящийся под легким.

Все это было мне не ново. Я оттянула легкое и засунула скальпель в структуры под ним. Лезвие легко перерезало корень легкого, и вскоре орган был свободен. Я вытащила его из груди, отнесла к столешнице и положила на весы.

— Левое легкое весит… шесть целых семь десятых килограммов. — прочитала я на шкале.

Я переложила его на чистый лоток. Потом нужно будет обернуть его в пластик и отнести в холодильную комнату. Пока я еще работаю, оно будет лежать на столешнице.

Назад к трупу. Без легкого обнажилась перикардиальная сумка — оболочка из прочной соединительной ткани и серозной оболочки, покрывающая сердце. Несколько аккуратных обрезов и она поддалась. Я ее убрала.

Перед глазами предстала серая мышечная масса — сердце. Были видны аорта, легочные артерии и вены, а также выходящая из вершины сердца верхняя полая вена. Нижняя часть органа скрывалась за краем разрезанных ребер.

— Сердце пропорционально больше, чем у взрослой пони,  сравнимое с сердцем большого земнопони. — отметила я. Мне доводилось вскрывать земнопони, и меня всегда поражал большой размер их сердец. Неудивительно, что они обладают такой выносливостью.

Пора его вытащить. Работая скальпелем и ножницами, я начала резать магистральные сосуды. Разрезала верхнюю полую вену, и бальзамирующая жидкость вытекла пузырями в грудную полость. Я перешла к аорте, и…

Тук-тук.

Я замерла. Моргнула. Неужели сердце только что…

Тук-тук.

Еще раз. Мышцы сердца сократились, затем расслабились.

Тук-тук.

Сердце билось.

Я убрала скальпель и тупо уставилась на орган с пустым выражением лица. Невозможно — Луна мертва!

Сердце забилось быстрее. Тук-тук. Тук-тук. С каждым сокращением жидкость выплескивалась из сделанных мной надрезов. Тук-тук. Тук-тук. 

Я выпустила инструменты из магического захвата и они с грохотом упали на стол. Может быть, это какая-то вызванная травмой мозга посмертная судорога? Нет, такие вещи происходили сразу после смерти, а Луна была мертва уже много часов.

— Сердце... бьется. — сказала я, отчасти диктофону, отчасти чтобы убедиться, что это вправду происходило. Я смотрела, наполовину в ужасе, наполовину завороженная, как сердце продолжало биться.

Тук-тук. Тук-тук. 

Тук-тук. Тук-тук. 

Тук-тук. Тук-

И затем, так же внезапно, как и начавшись, биение прекратилось.

Я затаила дыхание, но в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием диктофона.

Прошло еще пару секунд, и ничего не происходило. Я выдохнула.

И в этот момент все тело Луны свело судорогой.

Ее копыта вытянулись вперед, а крылья распахнулись. Она опрокинула лоток; инструменты разлетелись по полу. Скальпель задел мое копыто и я вскрикнула от внезапной боли.

Она продолжала биться в конвульсиях. Ее шея дернулась и ткань соскользнула с лица, снова обнажая рану. Голова вывернулась под неестественным углом, и ее пробитый глаз брызнул жидкостью мне на лицо. Ее череп бился о стол снова и снова: бум, бум, бум, хрусть.

Я отшатнулась назад, подальше от нее и натолкнулась на стену. Мои копыта подкосились и я сползла на пол, в силах только смотреть.

Кожа Луны морщилась и двигалась, пока что-то не прорвалось на поверхность — я не сразу поняла, что это кровеносные сосуды, целая кровеносная система, разрывающая собственную плоть. Они также показались из полости — целая неповрежденная сеть сосудов, с которой капала бальзамирующая жидкость. Они потянулись наверх, последние из них освободились из плоти и поднялись в воздух над телом.

Было в этом что-то прекрасное, когда сосуды, вены и артерии танцевали и складывались в воздухе. Они формировали фигуру, но я не могла понять какую. Не сразу.

Я услышала булькающий звук и увидела, как кровь потекла вверх, из слива. Она поднялась алым потоком, заполняя форму, созданную венами и в этот момент, увидев форму целиком, я поняла, что она делает.

Она создавала форму пони. Маленькой пони. Жеребенка.

Я поднялась на копыта. Рана на ноге ныла. Я взглянула на нее и увидела, что немного моей крови тоже вытекало в воздух и присоединялось к телу. Мое внимание вернулось к трупу как раз вовремя, чтобы увидеть, как брюшина лопнула, душем влаги извергая органы и кишки в холодный воздух морга. Они поползли вверх и присоединились к остальным частям. Оставленное на лотке легкое тоже сорвалось с места и нырнуло в красную массу, забрызгав кровью белую стену.

Сердце, все еще лежащее в груди, тянуло держащие его артерии, пока они не лопнули. За ним последовало оставшееся легкое. Лампы замерцали.

А затем пришла очередь мяса. Плоть Луны поползла вверх, больше походя на жидкость, словно она разложилась. Она заползла на свое место вокруг кровавой кобылки, образуя не четкие структуры, а скорее свисающее, влажное покрытие. Кровеносные сосуды подхватили ее и притянули ближе, впившись, словно иглы.

Мне стали видны детали. Лицо, уши. Рот. Он открылся, между челюстями капало мясо и кровь.

И оно закричало.

Влажный, неразборчивый вопль раздался эхом в маленькой комнате. Мои уши прижались сами собой, пытаясь спастись от звука, но он был слышен у меня в голове так же хорошо, как и в воздухе.

Голос был знакомым. И, внезапно, существо перестало быть мясом и кровью и снова стало пони из моих жеребячьих снов.

— Нет! — закричала Луна, ведь это могла быть только она. — Верните меня! Я хочу назад!

Кожа трупа, что больше не был Луной, оторвалась от остатков мускулов кривыми полосами. Оставив плоть позади, они тоже взлетели в воздух и начали собираться вокруг кобылки.

— Я была всем! — кричала она. — Я была звездами, луной, небесами, землей! Я была в каждой горе, в каждой реке, в каждом дереве, в каждом животном и насекомом, в каждом пони!

Кожа срасталась неровными пластами и обернулась вокруг расплывчатых черт нового тела Луны.

— Я хочу назад! — кричала она. — Я не хочу быть мясом и костями, сухожилиями и желчью! Я хочу быть всем!

Кости ломались. Ноги трупа обмякли. Кривые белые осколки вырывались из истончившихся остатков и присоединялись к своим собратьям.

— Я хочу снова быть всем!

Свет погас. Я осталась в темноте, наедине с воплями Луны и мрачными звуками заново сшивающего себя тела.

Не знаю, сколько я пробыла там, в темноте. Когда свет снова зажегся, среди остатков своего прежнего тела сидела кобылка, живая и невредимая. Мягко-голубая шерстка. Еще более светлая голубая грива. Рог и крылья. Она закрыла глаза копытами и плакала.

А затем все снова погрузилось во тьму, не из-за того, что выключился свет, а от того, что я начала терять сознание. Я почувствовала, как падаю на пол, и…

---

Когда я очнулась, жеребенок-Луна стояла надо мной. Я лежала на полу. Голова болела — должно быть, я ударилась о плитку.

— А, хорошо. — сказала Луна. Я боялась, что ты не проснешься.

Я уставилась на нее. Она правда была кобылкой, всего в пару футов ростом.

— Не волнуйся, — сказала она. — Я приношу свои извинения за все то, что ты могла увидеть.

— Н-нет… — пролепетала я. — Все в порядке.

Я перевернулась на живот. Движение принесло с собой волну тошноты, и я зажала голову между копыт.

— Ты в порядке? — спросила Луна.

— Перетерплю. — ответила я.

— Ты Ливор Мортис, так?

Я уставилась на нее. — Как вы…?

— Я помню, как приходила к тебе во сне, много, много лун назад. — сказала Луна. — Тогда я сказала тебе, что твой талант коснется многих. Похоже, теперь он коснулся и меня.

— Не могу поверить, что вы меня помните. — сказала я.

Луна улыбнулась. — Я бы не забыла одну из своих подданных.

— Вы… Вы знали, что это произойдет? — спросила я. — В смысле… что вы вернетесь.

— Нет. — ответила она. — Я еще никогда не умирала, как и никто из других аликорнов. То, что тебе довелось сегодня увидеть, столь же удивительно для тебя, как и для меня.

Я подумала о том, что она говорила, пока перерождалась.

— Вы… — начала я. — Вы еще помните… Каково это — быть мертвой?

— Память уже ускользает от меня. — сказала Луна, грустно улыбнувшись. — Я помню покой. Величайшее, всепоглощающее ощущение спокойствия. Но это все, что я помню, и это чувство тоже скоро меня покинет.

Она выпрямилась.

— Иди за мной. — сказала она. — Мы должны рассказать о произошедшем принцессе Твайлайт. Думаю, остальные будут очень рады увидеть меня живой. Представить не могу, как это повлияло на мою сестру.

Я медленно поднялась. Головокружение, вроде бы, прошло.

Я бросила последний взгляд на прозекторский стол, но он был пуст. Не осталось и следа от тела, которое когда-то лежало на нем.

Я повернулась и последовала за кобылкой к выходу из морга.

---

Тело было хрупким. Разум был прочным. Тело было прочным. Разум был хрупким. Даже если разум не хотел, плоть крепилась. Даже если плоть сдавалась, разум упорствовал, пока мог.

Разум и плоть. В вечном раздоре.

Мясо и кости, сухожилия и желчь.