Легенда о лепестках, ставших чешуёй

Легенда о лепестках, ставших чешуёй

Эта история почти затерялась в круговороте времени, но сегодня, малышка, я её тебе поведаю...

Давным-давно, бесчисленные тысячи лун назад, в землях, по которым ходила прекрасная Мистмейн, расположилось небольшое царство Гаосин. Правили им мудрые правители Ван Тянь и Ван Джия, и была у них дочь Лиан, прекрасная, слово цветок лотоса, с голосом тысячи соловьёв.

Каждый день она пела на восходе солнца, и все жители думали, что её пение помогает развеять ночную тьму.

Царство, скрытое в горах, процветало, легенды о прекрасной стране привлекали путешественников со всех городов и стран, и Ван Тянь и Ван Джия радостно принимали всех в своём царстве. Принцесса росла, и юная Лиан расцветала. Женихи со всего Эквуса мечтали посвататься за восточную красавицу.

Но женихи не стремились к сердцу Лиан. Одни грезили властью над процветающим царством, другие видели в ней лишь прелестный бутон, который хотели сорвать и выставлять как трофей перед гостями, а третьи вовсе словно безвольные куклы следовали воле родителей, желающих выдать своего сына за знатную кобылку. Но каждому отказывала принцесса с вежливым поклоном, ибо в глубине её лазурных глаз жила тоска по той единственной душе, что увидит в ней не яркий блеск золота, а отражение луны в воде.

Пролетали месяцы, принцесса росла. Родители печалились, слыша одинокие песни дочери, и не смели перечить девичьему сердцу. И никто не знал, что судьба уже точит свои когти, чтобы оборвать шелковые нити их безмятежной жизни.

В один из дней, когда Лиан пела на рассвете, разгоняя своим голосом последние клочья тумана, небо над горами почернело. Не тучи то были, а тень огромных крыльев. Дракон, золотая чешуя которого сверкала ярким пламенем заката, спустился в долину. Не для грабежа и не для пролития крови явился он. Заворожённый песней, что пронзила его каменное сердце, унёс он принцессу за облака, в своё логово, высеченное ветрами в неприступной скале. Думала Лиан, что настал её последний час, что падёт она жертвой гнева золотого чудища. Но не тронул дракон её острыми когтями. Лишь смотрел.

Дракон тот, Тяньлун было ему имя, уже давно скитался по свету. Видел он россыпи самоцветов в недрах гор, слышал грохот океанов и рёв вулканов, но никогда — ничего прекраснее утренней песни принцессы Гаосина. Он услышал не просто красоту, в ней он услышал душу, чистую, как первый снег на вершинах.

Поначалу страх обвил сердце Лиан цепкой змеёй. Но дни сменяли друг друга, и змея понемногу ослабляла свои кольца. Тяньлун не держал принцессу в клетке. Логово его было огромно, стены сверкали драгоценными камнями, а с высоких уступов открывался вид на облака, плывущие далеко внизу.

О подобной красоте она слышала лишь в историях путников, что побывали у дворца двух царственных сестёр-аликорнов.

Дракон приносил ей воду из источников, что чисты как хрусталь, и редчайшие плоды, что зреют лишь на высочайших горных пиках, куда не ступало копыто пони, не залетал ни один пегас.

Стоило страху промелькнуть в её глазах, он замирал и безмолствовал, не зная, что вызвало сей страх. Стоило принцессе начать затравленно озираться, ища путь для побега, дракон нежно и терпеливо давал ей успокоиться. А вскоре она заметила, что в огромных глазах, похожих на расплавленное золото, живёт не угроза, а великое одиночество тысячи лунных циклов.

Всё чаще она говорила с ним, и голос её, что прежде гнал тьму прочь, теперь разгонял мрак в его окаменелой душе. Тяньлун плохо владел языком пони, но юная принцесса стала мудрым учителем для дракона.

Однажды, когда полная луна залила логово серебром, Лиан запела. Не для того, чтобы разогнать тьму мира, а для него одного. Для дракона, который смотрел на неё так, словно она была единственным светом в его бесконечной ночи. И Тяньлун впервые за тысячу лет склонил свою огромную голову перед маленькой принцессой и из его глаз, горячих, как солнце, упала слеза.

Так, день за днём, в сердце Лиан, там, где жила тоска по дому, начал пробиваться росток иного чувства. Она поняла: дракон, похитивший её, подарил ей свободу — свободу быть не просто «восточным цветком» для женихов, не символом богатства, а просто собой. Он полюбил не её красоту и не богатства Гаосина, а её песню, её душу, полюбил в ней ту весну, которой никогда доселе не знал.

Шли годы, и у них родились дети — трое малюток, в которых дивно смешались чешуя дракона и мягкая шёрстка пони. Когда Лиан впервые увидела, как осторожно, кончиком когтя, их великан-отец касается их крошечных гривок, она поняла: её дом теперь не в долине. Её дом — там, где её сердце. А сердце принадлежало дракону —  Тяньлуну, её самому главному сокровищу.

Тем временем в царстве Гаосин воцарился траур. Король и королева словно увяли, не успела одна луна смениться другой. Они снаряжали отряды лучших воинов, но пики гор были безмолвны, а облака — пусты. Ни один бэтпони, грифон или пегас не могли достигнуть вершин тех ветреных горных пиков. Сердца правителей, истерзанные разлукой, не выдержали. Сначала угас Ван Тянь, словно догоревшая свеча, а вскоре за ним, обняв его прах, упокоилась и Ван Джия. Опустел трон, и царство погрузилось в тихую печаль, ибо даже соловьи перестали петь, оплакивая свой восточный цветок.

Но случилось чудо, обернувшееся горем. Спустя годы, когда надежды не осталось, у подножья горы, где брал начало ручей, питающий озеро Лотосов, появился дракон. Он не рычал и не плевался огнем. Он бережно нёс на спине ношу — Лиан, а рядом с ней, в складках его крыльев, сидели трое малюток, не то пони, не то драконов.

Зверь, что некогда похитил солнце их царства, вернул его, но солнце больше не могло греть. Узнав о смерти родителей, Лиан пала на землю у озера. Сердце её раскололось на тысячу осколков.

«Из-за меня, — шептала она, и голос её, прежде разгонявший тьму, теперь был тише шелеста травы, — погас свет двух лун».

Дни её превратились в ночи. Не в силах вынести груз вины, Лиан однажды, когда алый закат окрасил воды озера, шагнула в его прохладные объятия. И там, где она коснулась воды, всколыхнулась тина и поплыли по зеркальной глади белоснежные лотосы, каких свет не видывал. Каждый лепесток их хранил ноту той самой утренней песни, что когда-то пела принцесса.

Дракон, нашедший на берегу лишь тихие цветы, воздел голову к небу. Рёв его сотряс горы, пламя вырвалось из пасти и испепелило половину леса. В ярости, не помня себя, он кинулся к селению, желая сжечь весь мир, который посмел жить, когда его Лиан не стало. Он жег всё что мог и не мог: дома, сады, воспоминания.

Очнувшись среди пепла, дракон увидел ужас в глазах своих детей. Они смотрели на отца-чудовище и боялись подойти. И тогда, пораженный своим отражением в их зрачках, великий дракон дал обет. Самый страшный обет в своей бессмертной жизни — обет молчания. Он запечатал свою пасть, сковал свой голос, решив, что если слово его приносит лишь горе, то пусть отныне говорит лишь ветер.

Дети его остались править тем, что уцелело от Гаосина. От некогда великого царства осталась лишь небольшая затерянная деревушка среди гор. Драконья кровь, смешавшись с кровью принцессы, давала о себе знать: у одних потомков спина покрывалась чешуёй, у других — изменялся хвост, у третьих — вырастали причудливые фигурные рога вместо обычного единорожьего рога. Те, в ком кровь дракона была сильна, почитались за истинных наследников, достойных жить в священных землях. Тех же, кто рождался слишком похожим на пони, изгоняли прочь, чтобы не оскверняли память о великой любви и великой трагедии.

А сам дракон, Хранитель Молчания, долгие годы просидел на скале, не отрывая взгляда от озера, где плавали лотосы. Он тосковал, вспоминая о своей возлюбленной.

Однажды ночью, когда луна была полной и холодной, как его сердце, он тяжело поднялся в воздух и камнем рухнул в ту самую воду, что приняла его возлюбленную.

Воды сомкнулись над ним, и в то же мгновение озеро вздрогнуло. Глубокая печаль драконьего обета, его вековое молчание, его вина и его ушедшая любовь навсегда растворились в воде. С того самого часа озеро Лотосов обрело страшную силу: всякий, кто испил из него или окунулся в его воды, навеки лишался голоса.

Потомки его стали теми, кого ныне зовут киринами — детьми печальной любви, и каждый кирин несет в себе ярость и боль дракона — огненного нирика, ношу, что идёт сквозь поколения.

Говорят, в полнолуние, если долго всматриваться в то самое озеро, можно увидеть на поверхности две тени: одну — легкую, как лепесток, и вторую — тяжелую, словно камень. Они кружат в вечном танце, прекрасном,  словно песня принцессы.

Эта история почти канула в озеро безмолвия, но мы передаем её из уст в уста и ты передай её дальше, малышка Отем.