Фотографии

Фотографии

— Восхитительно! Восхитительно! – кричит Пинки Пай, подпрыгивая, словно розовая забавная пружина. – Устроим вечеринку на твоей фотовыставке! Нет, сначала, конечно же, должна быть фотовыставка, а потом уж вечеринка, но всё-же...

— Пинки! – одергивает подругу Твай. – Она сама должна решить, выставлять ли ей эти фотографии, кроме того, здесь, в Понивилле, нет ни фотографов, ни искусствоведов, которые могли бы дать ей действительно хороший профессиональный совет по поводу её творчества.

— А ты на что? У тебя в библиотеке полно книг по искусству, неужели ты их не прочитала?

У Твай в смущении опускаются ушки:

— Прочитать-то я их, конечно, прочитала, только вот… Это оказалось непонятнее астрономии.

И щечки любимой ученицы Селестии заливаются румянцем.

— Так нужно, чтобы какой-нибудь известный фотограф или искусствовед посмотрел эти фотографии… Знаю, знаю, кто! – Пинки опять принимается скакать мячиком. – Фотофиниш! А потом – вечеринка и выставка. Нет – выставка и вечеринка, конечно же! Ура! Ура! Ура!

— Подожди! – восклицает Твайлайт, пытаясь перекричать свою подругу. – Может она не хочет, чтоб кто-то еще смотрел её фотографии?

— Как это не хочет? Все этого хотят!

А сама автор фотографий – пони с гривкой цвета молодой моркови – уже готова заплакать. Голден Харвест, тихая понивилльская огородница растерялась и оробела от такой скачки с криками «Ура!» во всю глотку. Однажды она проходила мимо гаражной распродажи, и увидела старенький фотоаппарат в потертом корпусе и с забавной гармошкой-объективом. Он словно приманивал её своим хвостиком-тросиком, заглядывал ей в мордочку, будто маленький потерявшийся зверек, бесхитростным глазом линзы с сиреневым отливом. Голден Харвест и сама не заметила, как фотоаппарат оказался у неё в копытцах, а монетки, которые она всю неделю откладывала на воскресный ланч в понивилльском кафе: сэндвич с ромашками и фиалками да стакан клюквенного морса – в копытах продавца.

Принеся свою покупку домой, пони долго пыталась понять, что заставило её купить, в общем-то, бесполезную для неё вещь. Она пожевала на обед прошлогоднее сено и запила его водой из колодца, после чего занялась своими повседневными делами. Но мысли о фотоаппарате не оставляли её, беспокоили, словно назойливые мошки. В конце концов, Голден Харвест отложила свою мотыжку, вернулась домой и достала металлическую коробочку из-под чая, в которой побрякивали её последние монетки. Она направилась в магазин за фотопластинками.

Пони очень стеснялась своего нового увлечения и фотографировала тогда, когда думала, что её никто не видит. Она научилась быстро захлопывать половинки фотоаппарата и прятать его в сумку, едва становится слышен цокот чьих-то подковок, и потом здороваться со встречными, невинно улыбаясь, хотя всё внутри у неё дрожало, как тонкие стебельки жимолости в ненастье. Так продолжалось до сегодняшнего дня.

Вчера у неё закончились фотопластинки, и Голден Харвест, после изводящего её до бессонницы волнения, решилась, наконец, отнести свои снимки на проявку и печать. Ах, лучше бы она этого не делала! Когда она вышла из ателье с толстым пакетом готовых фотографий, то тут же встретила на улице Пинки и Твайлайт. «Фотографии! Фотографии! Фотографии! Покажи! Покажи! Покажи!» — тут же запрыгала розовая пони. Голден Харвест убежала бы со всех ног, но робость и смущение словно связали её ножки путами. (Не спрашивайте меня, откуда в Эквестрии знают о стреноживании.) Пакет с фотографиями тут же был выхвачен и раскрыт Пинки, а Голден Харвест сжалась, стараясь казаться незаметнее и надеясь, что все это быстро закончится, и её оставят в покое.

— Все этого хотят! – повторяет Пинки. – И она этого хочет, правда?

— Оставь её в покое! – возмущается Твайлайт, — Видишь, она чуть не плачет.

— А мне кажется, это от излишней скромности: вспомни, Флаттершай порой так же себя ведет, и ничего. А Голден Харвест нам еще и спасибо потом скажет. Я сама отправлю! – и розовая пони мчится с пакетом в сторону почтамта.

— Стой! Стой! – бросается вслед за ней Твай.

Голден Харвест остается одна на улице. Она даже не успела сама посмотреть свои фотографии: просто схватила пакет в ателье и бегом выскочила оттуда, чтобы дома, вдали от чужих любопытных глаз… И вот теперь… Пони с гривкой цвета юной моркови с удрученным видом бредет по улице. Через некоторое время её догоняет Пинки и с криком: «Теперь ты станешь звездой!» сует ей почтовую квитанцию, после чего скачет дальше по своим новым делам. Затем ей встречается Твайлайт: единорожка-библиотекарь со словами: «Мне так жаль!» стыдливо отводит взгляд. Голден Харвест чувствует, что с ней сотворили что-то очень плохое и грязное, но сердиться она не умеет – никто Понивилле не умеет сердиться по настоящему, потому вся горечь, которая не находит себе выхода в крике или переворачивании урн и скамеек, черным болотом растекается по сердцу пони-огородницы. Это особая, концентрированная горечь, перебить которую невозможно ни конфетами, ни улыбками, ни даже обнимашками. От неё хочется свернуться в клубочек, плотно-плотно, чтоб стать совсем незаметной – прямо тут, на улице, под заборчиком – и лежать, лежать, лежать, ожидая, пока остальные не забудут о тебе и не найдут другой объект для своего любопытства… А подковки словно живут своей жизнью и, подкашиваясь, всё же несут пони потихоньку к дому.

Зайдя к себе, Голден Харвест берет в копытца свой фотоаппарат – механическую причину своей беды. Она решаает вынести его на свой огородик и там закопать – глубоко-глубоко, навсегда. Пони встает и направляется к чулану, в котором, среди прочих её инструментов, хранится и лопата, но тут замечает упаковку – ту самую из магазина фототоваров, а в ней – случайно незамеченную последнюю кассету с фотопластинкой.