Страстной бульвар

3. В коридоре банальностей.

Что бы ни говорили по телевизору и на уроках мировой художественной культуры, искусство – очень консервативная штука. Подумайте сами: весь этот абстракционизм, весь этот перфоманс – где бы оно было без мнения старцев. Где был бы ты, Виктюк, без Станиславского? И, черт возьми, что делала бы Мадонна без Мэрилин Монро. И что стало бы с Монро без Марлен Дитрих…

Вот такое вот оно, независимое искусство. Независимое от массы зрителей, независимое от совести и прочей мирской поебени, уж простите за грязь, недостойную бумаги.

Но при всем этом, зависимое от авторитетов тех, кто либо уже умер, либо вот-вот отправится к Босху на кофе с мороженым.

Белая гвардия, белый снег

Белая музыка революции,

Белая женщина, нервный смех,

Белого платья слегка коснуться.

Если бы я был Сниффом, мама, то почувствовал бы опасность для своего дражайшего хвоста. В тот момент, когда миролюбивая блестящая штука в море вдруг станет не жемчужиной, но глазом большой хищной рыбы.

«Жасмин умер. Весь мир умер, пока я спал. Этот мир принадлежит кому-то другому, кого я не знаю. Быть может, Морре. Он не создан для того, чтобы в нем жили муми-тролли».

Есть в центре Москвы один театр. Он маленький, незаметный, несусветно прекрасный. Черт возьми, если и есть в Москве что-то, что я хотел бы забрать с собой на край света, так это сей театр.

Слева, по ту сторону Тверской, стоит памятник Юрию Долгорукому. Мне неописуемо жарко в сером пиджаке, который сохранился у меня еще с выпускного. Оттягиваю ворот рубашки, будто это поможет проглотить мне больше душного, зажатого между гранитом, воздуха.

По правую руку – мэрия Москвы, историческая красная махина, и высокая серая арка, уходящия вдаль.

Я мерно топаю мимо полицейских, гордо охраняющих номенклатурную стоянку. Жмусь к стене, чтобы, не приведи Высшее существо, не протереть пальцами лакированное крылышко депутатского «Мерседеса».

Посольство Украины.

Меня обгоняет молниеносная толпа туристов-азиатов. Низенькая поняша в черном берете, экскурсовод, говоря на ужасном языке, ведет европейцев к англиканской церкви святого Андрея.

Я был там. Слушал орган, и даже разговаривал с Саймоном Стивенсоном, Апокрисариосом Кентерберийского архиепископа при Православной церкви. Сложный титул, верно?

Да, помню.

— Смотрите, — Стивенс указывает костлявым пальцем на башню своей церкви. У него приятный британский акцент – в семнадцатом году, в октябре, именно с этой башни пулеметный расчет большевиков сдерживал войска Временного правительства, которые рвались к Моссовету.

Он тактично умолчал о том, как красные увели из собора сто девяносто три тысячи рублей. А я не стал напоминать об этом, в конце концов, тогда я пришел туда вовсе не за этим. Моя первая курсовая.

Позже я открыл для себя маленький театр, находящийся через дорогу от единственной в Москве англиканской церкви.

Сегодня давали премьеру – «Коридор банальностей». Тот редкий случай, когда театральная постановка ставится по художественной инсталляции. Я не мог пропустить такое, к тому же, после вчерашней гадости, которую преподнесли на блюде Минюк и Ипатьев. Потянуло к чему-то прекрасному, что ли, после всей этой бытовухи.

А так как мои друзья предпочли театру кинематограф, я остался один в своем желании посетить премьеру. Я их не виню –представление об идеальном спектакле у меня сложилось невероятно отторгающее, предполагающее многочасовое погружение в синдром поиска глубинного смысла. Иначе я уже в конце первого акта поставлю на театр клеймо, и отправлюсь домой.

Со мной вообще сложно, но мы уже разобрались с этим вопросом.

Помните, я ранее говорил, что история началась на Страстном бульваре? Ну, я преувеличил, там еще не было истории, так, байка. Наверное, все-таки, самое начальное начало произошло здесь, в театре, напротив англиканской церкви, на премьере несправедливо забытого спектакля.

Сизые сумерки прошлых лет

Робко крадутся по переулкам.

В этом окне еле брезжит свет.

Ноты истерзанны, звуки гулки.

Нервные пальцы срывают аккорд:

Нам не простят безрассудного дара.

Бьются в решётку стальных ворот

Пять океанов земного шара.

Пробираясь к своему месту, сжав в руке билет, я и не предполагал, что встречусь вот так вот, лицом к лицу, со своим антидепрессантом. Более скажу, не веря по жизни в случайности, я менее всего ожидал встретить ее в этом зале. Москва – огромный город, тут любая несогласованная встреча может считаться библейским чудом.

Ну… и вот. От моего законного стула меня отделяла золотогривая пони, которая, по странному стечению обстоятельств, стала чем-то вроде ангела-хранителя моего душевного равновесия.

Я смущенно улыбнулся, проходя мимо нее, не зная, куда деть глаза.

— Добрый вечер, — я попытался поздороваться без какой-либо окраски, изображая простую вежливость. Но голос выдал меня. Поняшка подняла свой светлый взор, ее глаза подозрительно сузились.

— Добрый вечер.

Черт возьми, невероятный тембр. Ее тихий насмешливый голос показался настолько глубоким и многогранным. Все вокруг в тот же час перестало меня интересовать. Провалившись в ее бездонные глаза, я оказался заперт в хрустальной комнате, вокруг меня, на серебряных петельках, висели тысячи бронзовых колокольчиков. Управляемые небывалой силой, они приходили в движение, рождая возвышенную музыку.

— Мы с вами нигде не встречались?

Отогнав контузию, я напустил на лицо выражение безразличия.

— Кто знает. Не так уж много нас ходит по улицам…

Присев, отрешенно уставился на пустую сцену.

С этого самого момента пресловутый спектакль казался мне совершенно безынтересным.

Было настолько неловко, что я забыл, как двигаться. Будто каждое неловкое движение выдавало скомканные чувства, рожденные моим воспаленным сознанием. Попытался выровнять дыхание – почувствовал, как лицо заливается краской.

Стыдно даже – взрослый товарищ, а краснеешь, словно школяр.

— Мне не дает это покоя. У вас такое знакомое лицо…

— Ну, я чрезвычайно знаменит. В особо… узких кругах.

— Яяясно…

Я кивнул, не отрываясь от стоящего на сцене стола. Между нами установилось хрупкое молчание.

А она красивая. Нет, не поймите меня неправильно, я ни в коем случае не из тех больных на голову ксенофилов, чьи парады в Москве разгоняют при помощи ОМОНа. Да и, после недавнего законопроекта, за подобное можно и два года носить робу.

Но все равно же красивая. Уютная. С таким магическим голосом. Она источала живое пульсирующее спокойствие, вперемешку с радостью жизни и легким запахом французского парфюма.

Меня околдовали. Прокляли. Я в полной растерянности.

Поняша, картинно подняв глаза, будто разглядывала рифленый потолок, как бы невзначай, спросила:

— А как вас зовут.

— Дима! То есть… — я осекся, усердно вспоминая, как же будет мое имя звучать в официальной форме. В голову лезли совершенно бредовые предположения – Дмитрий. Да, точно, Дмитрий. А вас?

Она зажмурилась, на мордочке появилась тонкая улыбка, она тихонько смеялась над моей глупостью.

— А меня зовут Маша.

Она протянула мне переднюю ногу, увенчанную золотым браслетом. И я неловко пожал ее.

— Очень приятно.

Так мы и познакомились.

А спектакль, кстати, оказался ужасно бездарным. Или я просто не понял его, потому что часть моего сознания была постоянно обращена куда-то вправо...