Страстной бульвар

4. Тимур и его команда

Спектакль окончился длительными аплодисментами и цветами.

Кричали: «Бис». Маша, раскрыв рот от изумления, взирала на сцену, глаза ее рождали ослепительные вспышки бликов, аккуратные острые ушки были прижаты к голове. Пользуясь тем, что она, казалось, не замечала совершенно ничего, я беззастенчиво ее разглядывал, словно пытаясь раз и навсегда закрепить в своей голове этот невероятный образ.

И нет, я не влюбился.

Просто как-то так вышло, что самые лучшие моменты последнего месяца связанны именно с ней. Я не знаю, красива ли она – я в них вообще не разбираюсь, хотя и учусь, казалось бы, в специализированном университете. Я могу только догадываться о ее возрасте и профессии, о социальном благополучии и отношении к религии.

Я вообще могу только догадываться, и ничего более. С другой стороны, это ли не чудо, что я тут, сижу рядом с существом, которое раскрашивает мои суровые будни в вечно светящийся теплыми флюидами китайский фонарик.

Маша вызвала во мне великий подъем и такой же великий декаданс, причем одновременно. Душа то уходила в пятки, то поднималась выше потолка, желудок вальсировал, из-за чего, казалось, мое нутро натягивают на автомобильное колесо. Гадко. И в тоже время волшебно.

Когда наступил антракт, она, вспомнив о моем существовании, снизошла до того, чтобы опять заговорить со мной:

— Дима?

Я вздрогнул.

— Какие ваши впечатления? Мне кажется, это волшебный спектакль. Невообразимое действие!

— Эм, да. Это… завораживает.

— И это все? Вам больше нечего сказать?

— Да, у меня нет слов, чтобы передать всю ту палитру чувств.

Маша вздохнула:

— Вы лжете. Слова есть всегда, есть только нежелание с ними делиться.

«Осторожно», — подумалось мне. Я чувствую западню

— Нет что вы. Уверяю, если бы у меня был бы подходящий набор острых мыслей, я бы все их вылил на вашу голову. Я ужасно болтливый. Я могу разговаривать часами о совершенно минутных вещах, вот насколько я ужасен. Именно поэтому друзья отказываются говорить со мной о политике, экономике, книгах, фильмах, кулинарии и куче еще всяких вещей. Входя в спор, я становлюсь нервным, и, спустя пять-шесть оскорблений, меня выводят из игры, выгоняют из квартиры и обижаются на меня на пару дней. Вот видите, даже сейчас я не могу остановиться, а ведь день так хорошо начинался. И погода, знаете ли…

— Достаточно, право.

Поняша смотрела на меня исподлобья, но в этом не было ничего дворового и неприличного, скорее наоборот, некая аристократическая изюминка. В уголках ее рта спряталась чудная улыбка.

— Вы, Дима, и правда, ужасно болтливый. Это здорово.

— Что же здорового-то?

— Болтливые – самые живые.

Маша соскочила со своего места, и, ударив мне по коленям тяжелым газовым хвостом, унеслась в фойе. Вот такая вот произошла между нами перепалка между двумя актами спектакля.

Когда же немногочисленные актеры исчезли за кулисами, а рокот аплодисментов умер, на улице уже стемнело, часовая и минутная стрелки слились в вертикальную линию. На крыльце театра публика обменивалась прощальными любезностями. Свобода, наконец-то. Я расстегнул ненавистный пиджак и ворот рубашки. Вдохнул душноватый московский воздух, накачанный парами бензина, и показалось мне на миг, что жизнь все-таки прекрасна. И хотя до дома мне еще предстоит добраться, а завтра (А хотя нет, черт возьми, сегодня) я должен ехать на работу, где мне половину дня будет светить своим жирным подбородком Минюк и хитрый, с крысиными глазками, Ипатьев, это не могло испортить вечер. Небо черное, асфальт зернистый, и все, казалось бы, лучше и быть не может.

Или может?

Маша деликатно кашлянула, услужливо наклонился к ней.

— Дима, вы не составите мне компанию?

— Смотря каким этот путь будет.

— А есть разница?

— Собственно, нет. Но чем путь длиннее – тем лучше.

— Ну, не то чтобы длинный, — Маша медленно зацокала к воротам, я покорно последовал за ней – до Никитской, там меня ждет машина. Если хотите, мы можем довести вас до дома.

— Звучит крайне выгодно. Но не думайте, что я делаю это из корыстных целей.

— Рыцарь без страха и упрека, а?

Можно и так назвать.

Вроде бы центр города, а фонарей раз два и обчелся. Мэрия в двух шагах, а здесь уже можно заниматься стелс-рэкетом.

— Темно…

— Да. Возможно, пробки и правда не самая главная московская проблема.

— Дима, вы боитесь темноты? Только честно.

— Затрудняюсь ответить. Скорее я боюсь стоматологов, которые в ней прячутся.

— Это такая защитная реакция, верно?

— С чего вы взяли? – спрашиваю я, пряча руки в карманы в вжимая голову в плечи.

— Я учусь на психолога. Папа был против того, чтобы я шла в ВУЗ, но я настояла. Я всегда мечтала копаться в чьей-нибудь голове.

Пугающее заявление.

— Маша, вы…

— Ты. Ненавижу, когда мне выкают. Я же не старая кобыла, мне рано на пенсию.

— Хорошо. Ты читала Дон Кихота?

— Конечно, кто же не читал его!

— Тебе не показалось, что Алонсо Кихано глубоко одинокий человек, и что вся его история – есть лишь следствие его одиночества?

— Но он почти не оставался один. Ты будто забываешь Санчо Пансу.

— Забываю ли? Может быть, его не было с самого начала. «Сердце на острие копья». Было ли копье? Был ли Росинант? И был ли верный оруженосец. Ведь видел же он гиганта на месте мельницы, почему никто не думал, что и все остальное – лишь воображение его…

— Но, если нет копья…

— То где же его сердце, верно. Стоит подумать об этом на досуге?

— Определенно да.

До Никитской оставалось совсем немного, когда Маша предложила свернуть направо:

— Та компания мне не нравится.

Ребята и правда были опасные. Короткие стрижки, быковатые силуэты, громкий мат и мешковатая одежда. Все как надо.

Как только мы повернули, издалека донесся протестующий свист и усиливающийся с каждым мгновением грохот пудовых сапог. Маша тяжело выдохнула, а я, если честно, струхнул, и уже хотел дать деру, но тут вспомнил, что нахожусь рядом с дамой (какой-никакой), и подобное поведение недопустимо.

Их было пятеро. Все как на подбор рослые и плечистые. Добежав до поворота, куда мы только что спешно ретировались, они вернулись к шагу, нарочито громко ругаясь. Я услышал, как один из них с силой жахнул по асфальту бутылкой пива. От звона осколков Маша вздрогнула и прижалась ко мне.

Компания заржала и продолжила чинно шествовать за нами. Загоняли нас, как заправские волки.

Ситуация могла развиваться по двум путям: либо все это просто забавная игра, и скоро они отвяжутся, либо придется расстаться с мобильным телефоном и бумажником. И с зубами, но не думаю, что до этого дойдет, цивилизованная страна все-таки.

Или нет?

В общем-то, до большой освещенной улицы здесь всего пару минут быстрого шага.

— Молодой человек, — позвали меня со спины – вы не подскажете, сколько времени?

Я промолчал.

— Да остановись же ты, гля, когда с тобой разговаривают!

Чтобы придать этим словам весомость, один типок, в два прыжка почти поравнявшись со мной, схватил меня за плечо и притормозил.

Я не мог выдавить из себя ни слова. Я же человек мирный, даже в школе дрался всего пару раз, не ходил никогда на карате и прочую муть, предпочитая посидеть дома с книжкой. И вообще – меня ни разу не стопорили гопники.

Я же из интеллигентной семьи! Мой папа всю жизнь преподавал историю в Ярославском университете, а мама лечила грипп у детишек. Неужели вы думаете, что я хоть раз кого-то серьезно бил? Я даже на портфеле с горки не катался!

— Ребят, вам чего?

У главного кроме блестящей лысины и футболки «Я — русский», окрашенной, что иронично, в цвета флага Габсбургов, на руке была намотана угрожающая цепь. Выкинув вперед палец, он указал на поняшку, стоявшую рядом со мной.

— Вы что, вместе?

— Ну вроде как да.

Бритый, смачно харкнув на дорогу, оскалился:

— Ты что, из этих?

Все знают, как подобная узколобая патриотическая мразь выбивает на улицах дурь из всякого рода нетрадиционных дивиантов.

— А ты что, — я, осмелев, приложил два пальца под носом и поднял правую руку, изображая непринятый в этой стране жест – Из этих?

Да, журналист – это болезнь, в которой вполне обоснованная человеческая трусость пересекается с неестественным для организма героизмом.

Компашка попыталась меня припугнуть, демонстрируя черные лакированные дубинки, но меня уже понесло:

— Ой, а вы ребята серьезные. Демократизаторы, поди, у пьяных ментов на рейве стянули?

Господи, что же я несу, перед кем выделываюсь? Они же мне, говоря на их языке, сейчас так «всекут», что я неделю кровью буду сплевывать. И эта дура стоит, глазами лупает, беги уже!

— Смелый? Сейчас объясним, что да как.

Конечно же, я пытаюсь давать цензурную версию того, что мне довелось выслушать.

Итак, меня, такого хорошего и всеми любимого, задумали бить. Я мог бы протестовать, но что бы это дало, верно, раз уже началось…

Главный, размахнувшись, картинно направил в мою сторону огромный кулачище, но я успел присесть. Удар пришелся вскользь по макушке, и хотя было неприятно, вывести меня из боя в первый ход не получилось.

А вот дальше пошел фарш.

Неудачно контратаковал, целясь в нос обидчику, оказался в самом неприятном положении – кто-то из прихвостней моего оппонента огрел меня по спине «рычагом перестройки», я недовольно ухнул, как морж в проруби, ноги подкосились. Воспользовавшись этим, мне пересчитали зубы правой берцой. Шайка-лейка восхищенно заулюлюкала, приветствуя победителя. Маша шмыгнула носом и, казалось, тихонько заскулила, а я недовольно промычал.

Националисту радикального толка не хватило того, что он уже повалил меня на асфальт, и потому он решил меня еще немного подушить. Сев мне на живот, сомкнув вокруг моей шеи огромные жирные пальцы, он расплылся в садистской ухмылке, и мне подумалось: «кажется, заигрались». Потому что вероятность того, что меня не просто изобьют, но прикончат, выросла в разы.

И без того черный мир вокруг начал таять в мареве, я ногтями царапал дорожное полотно, когда зацепился взглядом за кобуру, висевшую у лысого на поясе.

Это был шанс собственной персоной.

Стараясь не привлекать внимания, для чего пришлось очень натурально похрипеть, я подцепил пальцем петельку, освобождая тем самым коричневую рифленую рукоять короткоствола. Противник так был поглощен занятием, коим являлось мое умерщвление, что я совершенно беспрепятственно спер его пистолет, и, вложив его в руку поудобнее, шарахнул стволом по уху неприятеля.

Хватка ослабла, вскочив, я еще раз двинул увесистой железякой, на этот раз, по носу, снизу вверх. Его дружки оторопело замолчали. Пока главарь импровизированной гоп-компании стоял согнувшись, прикрывая рукой нос, я смог подняться на ноги и неуверенно нацелиться на него. Сомневаюсь, что пистолет заряжен, сомневаюсь, что это вообще пистолет, может просто аутентичная зажигалка, но что с того – меня только что хотели прикончить! Я имею право на глупые поступки!

Хотя, если честно, я часто их совершаю, но сейчас у меня есть причина! Грех было бы не напомнить об этом, другого случая может и не представиться.

Отдышавшись, я постарался сделать зверское лицо и скомандовал:

— Пшли вон. Быстро, решительно!

Во рту чувствовался соленый привкус.

Как известно, револьвером и добрым словом можно добиться куда большего, чем просто добрым словом. Нацисты, пороптав, взяли упирающегося главаря под белы руки, и снесли его подальше. Шли, оглядываясь, видимо проверяя, не собираюсь ли я с обиды наделать в них дырок. Когда же опасность скрылась за углом, откуда и пришла, я с чистой совестью выбросил травматик в близлежащие кусты. Надо будет – подберут.

— Присядь, я посмотрю.

Со всем этим избиением младенцев, я совсем забыл о Маше. Присев на корточки, я почувствовал перед собой ее частое горячее дыхание. Глаза ее были влажными и оттого блестели еще ярче обычного.

— Божечки, у тебя глаз заплывает. Открой рот. Бедняжка, как же скверно, и это в центре Москвы, говорили мне, не стоит мне возвращаться домой по ночам, это все из-за меня.

— Да какое там из-за тебя, ты что.

— Не спорь, глупый! Ты как будто не понял, это происходит сплошь и рядом – не любят нас. Почитай утром газету – наверняка увидишь заметку, как избили кого-то из нашего брата.

— Я газеты не читаю. Я обычно их пишу.

— Ты репортер?

— Что-то вроде того.

— Не вздумай писать об этом, тем более под своим именем.

И не подумаю, это же позор. Где вы видели журналиста, который пишет статью о том, как его месили в подворотне гопники, а он, размахивая после драки травматом, их неумело отгонял…

— Нужно в полицию. Нет, сначала в больницу. В платную клинику, — на брюки что-то капнуло, потом еще раз. Я полез за платком, но Маша уже рыдала, уткнувшись носом мне в пиджак. Сказать бы что-то ободряющее: «Не печалься, все будет хорошо».

— Как-то не срослось наше знакомство, да?

Она всхлипнула. Что поделать, я совсем не умею врачевать души.

Надо уверенным ползком направляться к большой улице, а то они могут вернуться. Или еще какая-нибудь беда приключится.

Я чувствовал всю совершенную гармонию этого момента. И пусть, что я был немного помят, испортил костюм, морально истощился, но меня, как ни странно, все сейчас устраивало.