Между Солнцем и Луной

Чтобы избавиться от тьмы, окружающей Луну, Элементы Гармонии заставят её пережить моменты, приведшие к её погибели. Никто не может заставить тебя измениться кроме тебя самого. До Найтмер Мун, до Эквестрии, до сестёр-аликорнов, двигающих солнце и луну, была Луна. Луна и Селестия. Две пони были оставлены одни поворотом судьбы, которая пришла слишком рано. Чтобы выжить, сёстры полагались друг на друга. Они стали близкими, ближе, чем любые сёстры могли бы быть. Ближе, чем любые сёстры должны быть.

Принцесса Селестия Принцесса Луна

Сквозь Время

Я помню, она вошла ко мне в комнату, легла рядом со мной, прижавшись и сказала "Расскажи мне сказку..."

Бон-Бон Другие пони

Рассказ "Прогресс: 5.5. Луна и Понивилль: Чаепитие"

Встретившись у Рейнбоу Дэш с Флаттешай, Луна принимает ее приглашение пойти на ланч.

Флаттершай Принцесса Луна Энджел

Лунная Бравада

Лидеры нескольких государств собираются вместе, чтобы обсудить внезапное возвращение Найтмер Мун. И они этому не очень рады.

Принцесса Селестия ОС - пони

Три девицы у костра, и страшилки до утра

Продолжение посиделок у костерка.

Пинки Пай Эплблум Скуталу Свити Белл Принцесса Луна Зекора Дискорд Кризалис

Сердце дракона

Средневековье. Ведется война за трон. А тут к одному из Домов попадает маленький аликорн. Чем это все это закончится?....

ОС - пони

То, о чём забыла Принцесса Луна

Принцесса Луна пытается понять, кем же она стала после возвращения из тысячелетней ссылки. Чудовищем? Страшилкой для детей? Или и вовсе лишней пони в мире гармонии и всеобщего счастья?

Принцесса Луна

Осколки жизни

Простая студентка по имени Виксен Брайтстар даже в самых смелых фантазиях не мечтала о том, что сможет стать непосредственной участницей событий, затрагивающих судьбу всего мира, и поэтому спокойно возвращалась домой со своего дня рождения. Однако, жизнь решила распорядиться иначе.

Другие пони ОС - пони Чейнджлинги

Хранитель

В горах, что отделяют Эквестрию от Пустошей находится старый город. Около семиста лет назад группа молодых охотников за приключениями, или просто авантюристов, отправились в пещеры, что были найдены под городом. Никто не вернулся, об этом давно забыли… Но что, если легенда о неком «Исполнителе желаний» — правда, что если эти авантюристы всё-таки нашли его?

Другие пони ОС - пони

Цветы сквозь асфальт

Что делать, когда мир уходит вперед, оставляя тебя позади? Роузлак задает себе этот вопрос когда мир индустриализируется, погребая ее природу под паутиной камня и стали.

Другие пони

Автор рисунка: Stinkehund

Страстной бульвар

5. Ничего личного

На лестничной клетке ТАССа мне посчастливилось встретиться с Ипатьевым.

Скажем так, он был очень рад меня видеть. Прыснув себе на футболку пивом, наш залетный отмыватель денег заржал как заправская русская верховая.

— Что, так заметно? – спросил я, поправляя на переносице темные очки, скрывающие огромный наливной фонарь. Я даже не представляю, как мне во время вчерашней драки так влепили, ведь, казалось бы, били преимущественно по челюсти.

— Квятковский, да ты Рэмбо! Дай угадаю, вечером ты возвращался домой с попойки, и тебя избила старуха, который ты не уступил место в троллейбусе! Я смотрю, у нее был хорошо поставленные хук справа. Так все и было?

— Конечно, как пожелаешь.

— Ну ты же ей отомстил, верно?

— Да, убил ее и всю ее семью в полном составе. Даже кошака не пощадил. Дай пройти.

Ипатьев гыгыкнул, поглощая алкоголь из пластикового стакана, и я смог проникнуть в офис нашего журнала.

У раскуроченного ксерокса стоял взмыленный Сеня, раскуривающий трубку. Мы обменялись с ним рукопожатиями, он тоже вопросительно кивнул на мой глаз.

Я в ужасе прошептал:

— Что, прямо настолько заметно? Это самые большие очки, которые я нашел!

— Глаз не вижу, а вот тут, — сисадмин провел пальцем по своей левой брови – прямо в синеву отдает. Ты что, подрался по пьяни?

Я не пью, кстати.

— С унитаза упал, когда картину вешал, — буркнул я и поперся к Минюку.

Главный редактор, когда я зашел к нему, вкушал пельмешки. Я снял темные очки, надеясь на то, что этот баран от удивления ими подавится. Но Андрей Остапович выработал в девяностые годы, в период становления своего капитала, такие железные нервы, что, я полагаю, он бы и бровью не повел, если бы я сейчас вскрыл себе брюхо и начал по фен-Шую раскладывать на его столе свои внутренности.

Смерив меня, хотя нет, скорее фингал, острым и редкостно трезвым взглядом, Минюк хмыкнул, подцепил вилкой с фарфоровой тарелки пельмень и отправил его себе в жерло:

— Нормально. Присаживайся.

Секретарша Наташа позвонила мне спозаранку и настойчиво попросила заглянуть к начальству. Я в панике по традиции уронил кружку с чаем, стоящую на полу, громко матерился, чуть ли не плакал о зеркала в ванной, полчаса искал очки, дабы скрыть свой позор, все-таки нашел. Женские – Оля забыла забрать. Скрипя сердцем нацепил их и поехал в редакцию, по дороге уверяя себя, что такое сейчас все носят. И не ошибся – пара прилизанных мальчиков в московском метрополитене были ровно в таких же очках. А еще они мне подмигивали.

Минюк отложил трапезу, сложил руки в замок, посмотрел на меня.

— Квятковский, у тебя проблемы.

Что, еще одни?

— Тебе надо будет отсидеться на дне. Ипатьев все устроил – расследование начнется только через неделю. Смени квартиру, номер мобильника, выброси эти пидорские очки и вообще перестань выходить из дома.

— Андрей Остапович, что случилось?

— Бэсти раскололся. Этого продажного ублюдка сняли с рейса налоговики. Он им все выдал. Очень хорошо, что дело шло через несколько лиц.

«Золотое копыто», понял я. Я же своими собственными руками вынес из здания фирмы документацию, пока его штурмовали «Маслята». Это же выходит, я по всем фронтам виноватый.

— Это меня что теперь, как экономического? Это же условный срок, и то если повезет!

Я не сдерживая себя схватился за голову.

— Дмитрий, успокойся. Все будет хорошо. Твоя задача – просто не показываться. Ипатьев работает, через пару месяцев дело закроют и ты сможешь вернуться к нормальной жизни.

Эта крыса мне ничего не сказала.

Подняв свою грузную тушу, редактор открыл сейф и положил передо мной две аккуратные пачки баксов, красную корку российского паспорта и военный билет.

— Свой паспорт порви и сожги, потом, когда все образуется, подашь заявление о пропаже и получишь новый. Денег на первое время должно хватить. В редакции больше не появляйся.

— А что мне делать-то?

— Как это «Что»? Дима, вы же молодой. Снимите новую квартиру, купите новых шмоток, бухайте, клейте девушек. Как только образуется, Ипатьев вас найдет и скажет что делать. А пока развлекайтесь, главное – не святите старым именем. Хотя, — он прыснул – вам и так есть чем посветить, да?

Юморист хренов, сам меня в это все втянул, а теперь, когда я на вашей схеме завязан, зубоскалишь? Я же тебя в случае чего с потрохами сдам, зараза!

Но делать нечего. Я рассовал деньги по карманам джинсов и рубашки, открыл паспорт и обалдел.

Лицо мое. С моего собственного удостоверения журналиста. Юморист Ипатьев накинул мне пару лет, назвал меня Кириллом, зато фамилию оставил. Отстой.

Два месяца быть Кириллом. Да я скорее поеду в Северную Корею поднимать революционное движение, чем проживу столько с непривычным именем.

И вот я такой вываливаюсь из кабинета, из кармана торчат зеленые американские бумажки, глаза ошалелые, мусолю новый паспорт. Синяк прилагается.

— О, Дима, премиальные?

А вот хрен вам. Я больше не Дима. Надо это обдумать.

Холодок пробегает по спине, когда я думаю, что меня вот-вот будут искать. И меня прячут на свои деньги бандиты, просто чтобы я их не сдал в случае чего.

А ведь могли меня просто прикончить! Возможно, я им настолько понравился в роли козла отпущения, что на меня уже были продуманы далекоидущие планы.

Дима, привет, нужно переправить через границу пачку муки. Да мука, честное слово, не сомневайся.

Дима, вот тебе машина, в багажнике лежит восемьдесят килограммов баранины. Не волнуйся, она свежая, только вчера кредит не отдавала. Свези на мясокомбинат.

И да, Дмитрий, не забудьте сдать статью до четверга, а то обойдетесь без премии.

Конкретно вляпался, дружок. И высокооплачиваемый отпуск тебе мало чем поможет.

Я не хотел принимать правила игры Минюка на полном основании, поэтому, заместо того чтобы сжечь старый паспорт, решил отвести его Жене на хранение. Не полезут же к нему из отдела экономических преступлений, право слово.

Съездил домой, оставил в прихожей деньги – должно хватить, чтобы снять квартиру на пару месяцев, совершенно не хочу расставаться со своим уютным гнездышком. Пусть лучше все тихонько тут пылиться, до тех пор, пока ситуация не образуется.

Собрал в сумку кое-какие вещички, попрятал под кровать носки и рукописи. Попрощался с домом на неопределенный срок.

Как только этот кошмар закончится, я вернусь и не буду выходить отсюда пару дней.

А еще я обещал Маше, что обязательно позвоню ей днем и отчитаюсь о своем здоровье. Так задумывалось до тех пор, пока на меня не уронили это тяжелое проклятье.

В общем, вот такие вот мысли пришли мне в голову. А потом я пустился во все тяжкие.

*
Смокинг мне безукоризненно шел, словно на заказ шили. Если особо не вглядываться, то можно было даже неверно подумать, что костюм дорогой, итальянский или что-то вроде того.

Я потерял счет времени – с того дня, как мне выдали карт-бланш на растранжиривание огромной суммы денег, якобы под видом пряток от полиции, прошло не более недели, но к хорошему привыкаешь быстро. Да, деньги скорее всего были грязными, запачканными сложными экономическими махинации или наркотиками, но зато номер в отеле, вкусная еда, такси и безделье были кристально чистыми, искренними. Я честно старался получить удовольствие от происходящего пира во время чумы.

Через пару дней, я, к своему удивлению, заметил, что с лица сошла аристократическая бледность, присущая почти всем представителям моей профессии (и дело вовсе не в голубой крови, а в банальном недосыпе), ее сменил неестественный в наших широтах румянец. Синяк рассосался, как и мешки под глазами. Не запретишь красиво жить.

Проснулся, спустился в холл отеля, поел, ушел в кино, в театр, на ипподром – да куда угодно. В общем, в места, с которыми тебя ничего не связывало. Все это уже начало напоминать компьютерную игру: реализм случившегося стоял на нуле, будто все произошло в прошлой жизни.

Периодически боролся с искушением пройтись до Страстного бульвара, сесть как обычно на скамейку и встретиться с Машей глазами. Я очень хотел ее увидеть. Поделиться тем многим, что случилось за последнее время. Так было бы лучше, потому что держать в себе все это становилось невыносимым. Прямо хоть книги пиши.

Я отклонился от темы, а ведь дальше все это рухнуло.

Итак, как я уже сказал, смокинг мне очень шел…

Ресторан был жутко дорогим и негостеприимным. Меню на непонятном языке и без картинок, цены в евро, вокруг люди слишком большого достатка. Будь я революционным матросом – перестрелял бы всех, ведь, судя по животам, которые обтягивали дорогие белые рубашки, эти люди не первый год практикуют жизнь на черном доходе.

И не важно, что я сам сюда пришел не на кровные ужинать.

В «Восточном экспрессе» можно было бы снимать фильмы о древнем Риме – вот насколько здесь все было помпезное и дорогое. Порции на тарелках, насколько я понял, чисто символические, зато само серебряное блюдо, на котором вам принесут три креветки, было несоизмеримо огромно, будто подчеркивая тем самым, что сюда пришли не живот набить, а культурно отдохнуть.

А я что, хуже всех что ли? Я тоже имею право на свой гаспачо за триста европейских бумажек.

Сотрудник ресторана, кажется, одет лучше меня. Он снисходительно спрашивает мою фамилию и долго водит пальцем по реестру посетителей. Посылает голубоглазую официантку проводить меня до места.

Наверное, это такая забава у персонала, но из-за моего стола отлично проглядывается туалет. Из-за этого я чувствую себя грязным, но не подаю вида и начинаю изучать меню.

Меня конечно жизнь покидала, но я никогда не думал, что в чебуречной мне будет комфортнее, чем в дорогущем ресторане на Чистых прудах.

Зато на большой сцене, окутанной разноцветной вуалью, играл божественный оркестр. Солировала ему поняша с хорошими вокальными данными и чудным балтийским акцентом. Ее тонкий голос словно был рожден для того, чтобы исполнять белогвардейские романсы.

Меню, как уже было сказано, вызывало оторопь, поэтому, рискуя показаться дилетантом, я просто выбрал пару блюд с середины страницы. Произнося уж совсем страшную словесную конструкцию, я шепотом попросил у официантки помощи:

— Простите, а это вообще есть можно?

Она улыбнулась, продемонстрировав мне идеально ровные белые зубы, сказала, что в ресторане работает повар из Франции, и что он в принципе не может готовить плохо.

Спрашивать о том, на каком языке говорит французский повар: на грузинском или на армянском – я постеснялся. Отправив сотрудницу восвояси, я положил руку на кулак и хотел было погрузиться в собственные переживание и прочий внутренний мусор, но тут тяжелая рука легла мне на плечо:

— Квятковский!

Сначала подумал, что меня нашли. Сейчас с двух сторон под локти и в автозак, на радость официантам и богеме. Но нет – это был Патрушев.

Патрушев с нашей последней встречи раздался в животе, стал пухлее и приобрел (а точнее – заказал в парикмахерской) благородную седину. За очками в толстой оправе скрывались болотного цвета глаза. В левом, казалось, скрывалась вся вселенская усталость, а в правом – наоборот, бесконечные кутеж, деньги, кокс и доступные женщины. А все потому что Патрушев страдал анизокорией, и левый зрачок был у него куда больше другого.

Он учился со мной на одной кафедре, на платной основе, до тех пор, пока ему не надоело приходить на пары. То есть, он и до этого не часто на них захаживал, но настал тот день, когда Патрушев, довольный до одурения, подал заявление об уходе из ВУЗа, и умотал с девочками с философского факультета куда-то в теплые страны.

А потом я увидел книги с его фамилией на обложке на книжных развалах – так Патрушев стал Писателем.

Писателем, мать его, с большой буквы, ведь его книги, изданные на папины деньги и повествующие о нелегкой жизни обитателя элитного района поселка «Горки-2», сразу стали бестселлером. Его вовсе не смущало то, что целевая аудитория его книг – надутые пафосом несовершеннолетние девы из Некаквселяндии и манерные мальчики-стилисты из салонов красоты на Гоголевском бульваре. Какая разница, ведь деньги не пахнут! И главное не то, кто его читает, а то, что читают в принципе! Для национального признания Патрушеву оставалось написать разве что пару книг про говно и одну про то, как он не любит президента.

— Не ждал тебя тут встретить, Квятковский. Ты, никак, нашел нефть или продал пару секретов звезд в газету?

— Если бы я имел секреты каких-нибудь пафосных звезд, Миша, меня уже засудили бы. Так что заместо рестораном я бы ужинал тем, что кидают голубям в Измайловском парке.

Он пожал мне руку и сел, без спроса разумеется, за мой стол.

— Сколько времени мы не виделись? Лет пять, может, шесть?

— Попух? Ты заезжал к нам на кафедру год назад. Ты был очень веселый и остроумный. Отсыпался в кабинете Студсовета. И еще ты дал в долг Вихлянцеву триста долларов.

Звезда российской литературы наигранно засмеялся, закрыв лицо руками и всем своим видом показывая, что он не помнит восторженную рожу редактора студгазеты, хотя я не сомневался – каждое действие Патрушева было наигранно с самого начала. Не то чтобы это плохо, просто это иначе. Философия его существования – играть каждую секунду, делая вид, что все вертится вокруг него, и по возможности приближать тот день, когда игру можно будет отложить по причине достижения цели.

Официантка принесла бутылку неплохого коньяка и два бокала-снифтера. Патрушев ей похотливо улыбнулся, и девочка, прижав к себе поднос, невинно ойкнула.

— Димка, поотрывать бы тебе руки за то, что ты пьешь коньяк в ресторане! Это же позерство, дружок! Ну да ладно, разливай!

Я, человек этикетом не преисполненный, от души влил в наши бокалы коричневого напитка, да так, что он разве что из краев не лился.

Выпили.

И понеслось.

Я рассказал о том, как устроился в прессу, как взял интервью у Чехова, как у меня в Нидерландах обнаружился умерший дедушка, который оставил мне все свое несметное состояние.

А он рассказал примерно тоже самое, только это больше было похоже на правду.

Наконец, принесли огромную блестящую супницу, внутри плескалось что-то густое и до невозможности наваристое, аппетитное.

Я начал подниматься из-за стола.

— Я помыть руки.

— Да, Дим, не ожидал от тебя: бахаться перед едой – это же аморально.

Я открыл рот от удивления и далеко не с первого раза понял, о чем же он говорит.

— Так, Патрушев, не зачесывай всех одной гребенкой.

— Да я понял, понял.

Писатель Миша взял вторую тарелку, благоразумно принесенную для случайного гостя моей трапезы, аккуратно взял двумя пальцами половник, и ,открыв супницу, с восторгом прокричал прямо в нее:

— Ничего себе, обожаю рыбный!

Клоун…

Туалет был в шаговой доступности. Закрыв за собой дубовую дверь, я уставился на свое отражение в большом зеркале над рядом раковин.

Глаза блеклые, щетина , бабочка не подходит цветом к рубашке. Пусти бомжа на светский раут…

А еще в туалете дорогущего ресторана пахло травкой ровно так же, как в студенческом сортире. Пища для ума не отходя от пищи для желудка.

Пока я мыл руки, по ту сторону двери раздался громкий хлоп.

Ну так, знаете, без каких-либо особенностей: Хлоп, и все. Наверное, кто-то из таких же дворовых богачей-однодневок решил покуражиться и взорвал в зале петарду. Естественно, раздался чей-то женский крик, музыка стихла. Даже не вытерев руки, я, заинтересованный этим событием, выглянул из туалета…

И сразу же, увидев происходящее, вновь закрыл дверь, заметался в панике на влажном полу, и, влетев в первую попавшуюся кабинку, обнялся с унитазом, куда меня и стошнило.

А все потому что из двери туалета открывался отличный вид на место преступления. Миша Патрушев, кумир школьниц и просто талантливый писатель, лежал в неестественной позе, облокотившись на спинку кресла. Содержимое его незаурядной головы, смешанное с рыбным супом-пюре живописно размазалось по стене. На столе стояла разорванная какой-то неведомой силой на уродливые пластины супница.