Автор рисунка: Stinkehund
2. Схема человека в разрезе 4. Портрет дракона

3. Дружеский шарж

Спайк поворчал для проформы, потом вздохнул:

– Ладно, всё равно я уже опоздал к Рэрити, – и принялся за работу.

Пегас сходила на кухню и принесла всем, включая своего кролика, по чашке зеленого чая.

– Спасибо, – сказала Твайлайт Спаркл. – Послушай, Флаттершай, ты не против, если объект… то есть, Кирилл останется здесь, пока принцесса не решит, что с ним делать? До тех пор я хочу сохранить человека в тайне: если потащу его к себе через весь город, его вид может смутить пони. Он будет в клетке, так что бояться нечего.

– Да…, эм, думаю, да. Я ведь с самого начала собиралась выхаживать его, пока его лапка не заживет. Кирилл, ты голоден?

Флаттершай посмотрела на меня, и, встретившись с ней взглядом, я покачал головой:

– Нет, спасибо, – и уставился в пол.

Хотя я был всего лишь бесправным сидящим в клетке «объектом исследований», чью судьбу должна решить местная правительница, я вдруг почувствовал себя нахлебником – слишком уж заботливым был голос пегаса. Чем я заслужил это?
***
В распахнутую форточку темной Лехиной кухни врывается стылый мартовский ветер, рыжие огоньки сигарет отражаются в наших зрачках. Мы – последние, кто еще не спит, сидим за столом и по очереди стряхиваем пепел в банку из-под шпрот, напоминая богородскую игрушку «мужик и медведь».

– То есть, она тебя просто использовала? – спрашивает Леха.

Я уже успел проблеваться в туалете, и голова почти не кружится, поэтому говорить и думать получается без особых усилий, хотя я и предпочел бы забыться в тишине.

– Ну, я в таких терминах об этом не думал. Формулировка слишком расхожая.

– Вот смотри: она сама к тебе подкатила, так? Значит, ей было нужно. А потом призналась, что недавно рассталась с парнем. Получается, в то время ей было одиноко, она хотела, чтобы ее кто-то любил – и она нашла тебя. А потом… ты ей просто надоел, или она нашла кого-то получше, или, может, помирилась с бывшим.

Леха говорит это, чтобы меня не мучила совесть: мы оба прекрасно понимаем, что ее отвратило от меня мое поведение. С одной стороны, я осознаю, что виноват сам: не имел опыта отношений, не знал, как «строить свою любовь», не умел уступать, а только требовал, требовал, требовал ее бесконечной привязанности. С другой – не могу отделаться от злобы на нее: понимаю, что неправ, но это понимание злит еще больше. Чего я не понимаю, так это почему Леха со мной возится: приглашает в гости, пытается развеселить, играет в психотерапевта. У него ведь и за пределами университета полно друзей, с которыми он отлично проводит время, – так какое ему вдруг дело до унылого одногруппника, всё общение с которым до недавнего времени сводилось к «привет», «пока», «идешь на физру?» и «дай списать»?

Задаю этот вопрос, и Леха усмехается:

– Чисто корыстный интерес: ты ж всем нам с учебой помогаешь! Как мы сессию сдадим, если ты уйдешь в депрессию и забьешь на всё? Так что, ешь-пей, гость дорогой, только не грусти. А если серьезно, ты меня сейчас оскорбил – мы же не чужие люди, я пытаюсь помочь тебе как друг.

С силой вдавливаю давно потухший фильтр в днище банки, пачкая пальцы в перемешанном с пеплом растительном масле. И здесь это проклятое слово – «друг»! Весь первый год я почти не общался с сокурсниками, большую часть второго – не обращал на них внимания, глядя только на нее. Почему Леха называет меня «другом»? Только за то, что мы вместе бегали на физкультуре, и за то, что на экзаменах я слал ему и остальным СМС с подсказками? Неужели дружба стоит настолько дешево?

А возможно, я по незнанию вкладываю в это слово слишком большое значение. Возможно, никакой настоящей дружбы, как в книгах и фильмах, не существует. По идее, в детском саду и в начальной школе человек обзаводится первыми друзьями. Но на самом деле в детстве мы не можем выбирать тех, с кем действительно хотим общаться, мы ограничены узким коллективом и вынуждены как-то налаживать контакт с теми, кто есть. С кем меньше всего тёрок – тот и друг. Эта дружба вынужденная, а не выбранная самим человеком, просто временное взаимовыгодное сосуществование – до тех пор, пока «друзья» не разойдутся по новым коллективам, где всё повторится: армейская рота, одногруппники в вузе, коллеги на работе… Все так называемые «друзья» – лишь члены разных коллективов, в которые попадает человек, между ними нет ничего общего, но они считают, что должны «дружить», потому что этого требуют от них общество и привычка.

Тем не менее, когда я смотрю на улыбчивое веснушчатое лицо Лехи, мельком заглядывая в его голубые глаза, мне становится стыдно. Он добр ко мне – просто так. А я, черствый, озабоченный лишь своим внутренним миром депрессоид, не могу оценить этого.

– Спасибо, – говорю я, чувствуя, что не вполне контролирую свой голос. – Извини, что… Короче, спасибо.

«Извини» и «спасибо» – очень удобные и полезные слова, незаменимые в любых жизненных ситуациях. Я (как и, думаю, большинство людей) повторяю их так часто, что их смысл давно стерся. Но сейчас, по крайней мере, на миг, мне кажется, что я произношу их искренне.
***
К тому времени, как Спайк закончил писать, за окном давно смерклось, и Флаттершай зажгла свечи на висящей под потолком люстре. Твайлайт Спаркл уложила черновые записи себе в седельную сумку и обратилась к дракону:

– А чистовик отправь принцессе Селестии.
"Помощник №1" надул щеки, набрав в легкие побольше воздуха, и дохнул на лежащие на круглом столике бумаги струей зеленого пламени – те мгновенно истлели, даже пепла не осталось. Сначала я подумал, что так Спайк отомстил хозяйке за то, что не дала пойти к Рэрити, но Твайлайт Спаркл не разозлилась.

– Отлично, – сказала она, – думаю, теперь нам пора возвращаться в библиотеку. Еще раз спасибо, Флаттершай. Завтра я зайду проверить Кирилла и сообщу о решении принцессы.

Похоже, дракон служил единорогу не только писарем, но и средством мгновенного обмена сообщениями.

Твайлайт Спаркл и Спайк ушли, и, оставшись со мной наедине, Флаттершай снова немного заробела.

– Тебе что-нибудь нужно? Поесть?

«Хочет убедиться, что я сыт и не попытаюсь сожрать ее ночью», – понял я. Хотел было попросить, чтобы она подала пачку сигарет и зажигалку, которые остались на столе, но передумал: всё равно курить в ее доме нельзя.

– Нет, спасибо, ничего не надо.

– Тогда я…, эм, уже поздно, я пойду спать, если ты не против, – сказала она, принужденно улыбаясь. – Если что-то понадобится, позови. Тебе оставить свет?

– Не надо.

Пегас просунула мне через прутья тонкий тюфяк, подушку и одеяло, потом задула свечи и, стуча копытами по деревянным ступеням, удалилась на второй этаж коттеджа. Кролик попрыгал за ней. Послышался двойной щелчок замка: пони заперлась на случай, если я выберусь из клетки и захочу ее съесть.

В комнату хлынул бледно-синий лунный свет из окошка, все предметы превратились в черные нагромождения силуэтов. Несколько минут я сидел по-турецки, тупо уставившись в пол, а потом вдруг осознал одну вещь: я с утра не был в туалете и сейчас совершенно туда не хочу, даже по-маленькому. То ли это потому, что в детском мультике не принято испражняться, то ли потому, что я лежу в коме, и мне во все места воткнуты катетеры и калосборники. «Да нет, – поморщился я, – я все-таки не совсем кисейная барышня, чтобы впадать в кому от потери кисти. Вот лишиться сознания от болевого шока – запросто. Возможно, в «реальном мире» не прошло и минуты, ведь время во сне замедляется, в грезах можно и целую жизнь прожить… Если верить всяким фантастическим фильмам».

Мне стало страшно засыпать: вдруг проснусь? Стыдно признавать, но я поймал себя на мысли, что не такая уж плохая перспектива – навсегда остаться в этой их Эквестрии: стану, как Крокодил Гена, работать самим собой в каком-нибудь зоопарке, пони будут приходить посмотреть на меня, дивиться и кормить фруктами и выпечкой…

В конце концов, случилось неизбежное – белеющий в темноте бинт снова завладел моим вниманием. Чем дольше я смотрел на культю, тем больше мне казалось, что плоть под бинтом жутко чешется. Изо всех сил стараясь не думать об увечье, я лег на тюфяк и свернулся в позе эмбриона, зажмурился. Через некоторое время чесотка превратилась в жжение. Приложил руку к стальному пруту, надеясь, что прохладный металл уменьшит неприятные ощущения, но это не помогло. «Может, позвать Флаттершай? – подумал я. – Нет, скорее всего, это так называемая фантомная боль, надо просто потерпеть». Тем временем жжение нарастало, превращаясь в подлинную боль, на лбу выступила испарина, и я сам не заметил, как начал судорожно разматывать бинт. Слоев было множество: первые три-четыре оставались стерильно-белыми, следующие – каждый темнее предыдущего: от розового к красному. Наконец, осталась последняя полоска ткани, почти черная, тяжелая, теплая, влажная. С содроганием сердца я стянул ее – и на месте кисти, там, где должна была быть окровавленная, еще не зажившая культя, в бледном лунном свете блеснуло мокрое, как новорожденный, черное копыто.

Проснулся в холодном поту и сразу схватился за правую руку – все бинты были на месте. Окно оказалось распахнуто, снаружи доносился стрекот кузнечиков. Когда мое тяжелое дыхание окончательно успокоилось, а сердце перестало бесноваться внутри грудной клетки, я услышал какое-то копошение в темноте, прищурился: показалось, что по полу промелькнула распластанная черная тень. Сердце снова начало биться чаще, и я зло сказал себе: «Правильно, тебе же нечего больше бояться, кроме как ночных шорохов. Давай, спрячься под одеялом и заплачь!»

Так я и сделал. Вскоре послышался звук захлопывающейся ставни, и шорохи прекратились.

Из забытья меня вырвали барабанный стук в дверь и писклявые вопли с улицы:

– Открывай, Флаттершай! Я знаю, что ты его прячешь! Мое чутье не обманешь!

Комнату заливал прозрачный утренний свет. Протерев глаза, я увидел, что Флаттершай порхает над моей клеткой, старясь накрыть ее то одним пледом, то другим, но все они оказываются недостаточно большими.

– У нас проблемы, Кирилл, – прошептала пегас, заметив, что я зашевелился.

Я представил себе толпу пони с вилами и факелами, осадившую коттедж, в котором скрывается «монстр», и спросил:

– Кто это?

Флаттершай назвала имя. Хотя я знал, что мультфильм делали «белые люди», не мог избавиться от ощущения, что оно какое-то корейское: Ким Ир Сен, Пак Чхан Ук, Ким Ки Дук…, Пин Ки Пай.

– Она одна? – спросил я с облегчением.

– Да.

– Что ей надо?

– Подружиться.

– Да, это реально большая проблема.

– Пинки-чувство подсказывает ей, когда в Понивилле появляется новый жилец, – пояснила Флаттершай, не заметив моего направленного на самого себя сарказма, – и она тут же стремится с ним подружиться. Обычно в этом нет ничего плохого, но Твайлайт не хотела, чтобы кто-то узнал о тебе.

Пин Ки Пай всё продолжала верещать и колотить в дверь копытами.

– Я попробую спровадить ее, – решилась пегас, направляясь к двери, – посиди тихо, пожалуйста, чтобы она тебя не услышала.

Едва Флаттершай приоткрыла дверь, Пинки Пай самым наглым образом оттолкнула ее и протиснулась в комнату. Пони была приторно-розового цвета, без рогов и крыльев.

– Вау! – уставилась она на меня, не обращая внимания на тишайшие возмущения пегаса. – Какой ты забавный! А почему ты в клетке? А кто ты? Нет, стой, я угадаю! Ты – изменивший облик Дискорд? Нет, ведь Дискорда я знаю, а пинки-чувство говорит, что ты новичок. Точно! Ты – человек с Земли!

– Ага, – признал я.

– И ты всегда мечтал попасть в Эквестрию, чтобы подружиться с пони!

– Нет.

Пинки Пай скорчила расстроенную рожицу: похоже, она считала, что любой человек обязан мечтать о стране разноцветных волшебных лошадок.

– Ну, ничего! – приободрилась она. – Я устрою для тебя грандиозную приветственную вечеринку и познакомлю со всемипони! Тебе тут…

– Пинки! – наконец, повысила голос Флаттершай. – То, что Кирилл здесь, – секрет. Поклянись, что никому о нем не скажешь, пока Твайлайт не разрешит.

– Я клянусь, а если вру, кексик в глаз себе воткну! – провозгласила пони. – А как насчет небольшой приветственной вечеринки в узком кругу посвященных в тайну?

– Не, – покачал я головой.

– Не любишь вечеринки? – грозно воззрилась на меня пони и тут же сникла: – Ладно, я понимаю. Некоторые предпочитают быть одни, но это не значит, что они плохие друзья – меня научил этому Крэнки Дудл. Пока, Кирилл, приятно было познакомиться! Но помни, что твоя подруга Пинки Пай всегда тебе поможет! Мы же подружились, да?

– Тебе виднее, – безразлично пожал я плечами.

А я-то думал, что людская дружба немногого стоит. Даже она год наблюдала за мной, прежде чем заговорила, а эта пони назвала меня другом после двухминутной беседы!

– Пока, Флаттершай! – Пинки Пай помахала хвостом и ускакала, оставив нас с пегасом в покое.

Насколько все-таки у нее противный, сверлящий уши голос.

– Позавтракаем? Что ты хочешь?

И насколько приятен голос Флаттершай!

– Буду есть, что дашь.

– Не стесняйся. Вот Энджел часто заказывает себе специальные блюда…, я и для тебя могу сделать, – заискивающе произнесла пегас.

– Мне правда всё равно. И, пожалуйста, не бойся, что я тебя съем, а то у меня ощущение, что я фашист, который завалился в крестьянскую избу, и хозяева несут ему «млеко-яйки», чтобы их самих не тронули.

Хоть во время моего вчерашнего рассказа о войнах Флаттершай и пряталась на кухне, она, естественно всё слышала: страшные вещи притягивают, – и уже примерно представляла, кто такие фашисты.

– Я знаю, что ты не плохой, – нахмурилась она, и ее голос стал тверже, хотя и не приблизился к тому повелительному дребезжанию, что я слышал вчера при пробуждении, – я знаю, что ты меня не съешь – хотя бы потому, что ты в клетке, – я просто пытаюсь проявить доброту.

– Ладно, – склонил я голову. – Извини, если обидел. Просто я ничем не заслужил этого.

– Позволь мне решать, с кем быть доброй, – смягчились ее интонации. – Я взялась заботиться о тебе, и я буду это делать. Так что подумай, что хочешь на завтрак, а пока доктор Флаттершай сменит тебе повязку.

Пегас принесла чистых бинтов и баночку с каким-то кремом, поставила их на стол. Я с досадой заметил, что мои сигареты со стола пропали: похоже, хозяйка их выкинула, – но решил, что я не в том положении, чтобы возмущаться из-за такой мелочи.

Высунул правую руку через прутья, и Флаттершай принялась осторожно разматывать бинты. Как ей удавалось делать это копытами – загадка. Я вытер о джинсы вспотевшую левую ладонь – не знаю, что больше боялся увидеть: собственные мясо и кости, или копыто из ночного кошмара. Под бинтами обнаружилась гладкая полупрозрачная розоватая кожица – лучше, чем можно было надеяться, но я всё же сглотнул, подавляя тошноту.

– Мазь Зекоры помогает, – довольно сказала Флаттершай; зачерпнула копытом мази из баночки на столе и начала, едва касаясь, наносить ее на культю.
***
Сквозь не зашторенное окно университетского медпункта ломится режущий глаза снежный свет. Во рту солоно от крови, шевелю языком разболтанный коренной зуб. Она сидит рядом со мной на кушетке и осторожно протирает смоченной перекисью ваткой кровоподтек на скуле.

– Извини, я не думала, что Паша тебя ударит. Он просто хотел поговорить по-мужски, чтобы ты больше меня не мучил.

Паша – ее друг с факультета физкультуры. Отвратительное имя – у него нет ни одной приятной слуху формы: Павел – слишком официально, Павлик – слишком по-детски, Паша – слишком нежно, Пашка – слишком панибратски, Пахан – слишком грубо.

Мы встретились в «раковой аллее» – небольшом березовом насаждении во внутреннем дворе университета, где на переменах собираются курильщики. Я не дрался с седьмого класса, и давно уже прошло то время, когда я убеждал себя в том, что морально готов бить и рвать зубами всякого, кто проявит ко мне агрессию. Но то, что она прислала одного из своих друзей разобраться со мной, вывело меня из себя – как, впрочем, и всё, связанное с ней. Меня разозлила снисходительность вперемешку с угрозами в речи этого бугая, и я ударил его в живот.

Богатырский пресс едва ли пострадал, но сдачи он мне дал с лихвой. Поднимаясь с примятого снега, я утешал себя мыслью, что ему, по крайней мере, пришлось впустить в свои драгоценные здоровые легкие немного дыма, а пассивное курение, говорят, не менее опасно, чем активное.

– Напишешь ректору жалобу? – спрашивает она.

– Ха! – скалюсь я. – Теперь не ты его, а он тебя ко мне подослал? Боится, как бы его из универа не выперли, и ему не пришлось в армии сортиры чистить?

– Кирилл, перестань!

– Не буду я ничего писать.

– Спасибо. Это очень благородно.

– А если я такой благородный, – сжимаю ее запястье, и она роняет вату, – почему ты больше не со мной?

– Пусти!

– Молодые люди, потише! – доносится из-за дырявой ширмы крик медсестры. – Отношения дома выясняйте.

– И то верно, – соглашаюсь я. – Пошли ко мне, а? Посидим, поговорим, как раньше.

Она резко встает и выходит из кабинета. Стук ее шагов еще долго отдается эхом в ушах и, кажется, синхронизируется с биением сердца.
***
Закончив перевязку, Флаттершай затянула бинт зубами и вопросительно посмотрела на меня.

На завтрак я заказал чаю с сахаром и булки с маслом, рассудив, что это уж точно найдется у всех на кухне. Со второго этажа, позевывая, спустился Энджел, вытащил из-под дивана толстый глянцевый журнал с фотографиями еды и указал Флаттершай на одну из картинок – из клетки мне было не рассмотреть, на какую.

Пегас удалилась на кухню, откуда вскоре послышались звон посуды и шум закипающей воды, а я остался под пристальным взором кролика.

Отвернулся и уставился в окно, пейзаж за которым мало занимал меня накануне. За чисто вымытым стеклом виднелась зеленая дубовая роща: если присмотреться, в ветвях можно было заметить рыжих белок и маленьких пестрых птиц, – вдалеке за грядой травянистых холмиков поблескивала под утренним солнцем полоска воды – небольшой пруд с одиноким ясенем на берегу. Или не ясенем – я человек городской и плохо разбираюсь в деревьях, просто мне захотелось назвать его ясенем.

Флаттерашай вернулась с большим подносом: для кролика – стакан морковного сока с трубочкой и салат «Цезарь» без мяса, для нее самой и меня – чай и бутерброды.

– Я не знала, какой ты обычно пьешь, – сказала пегас, – поэтому заварила зеленый, как вчера. Если хочешь, сделаю черный, или с бергамотом, или земляничный, или каркадэ, еще осталось немного зекориного с травами из Вечнодикого Леса…

– Спасибо, зеленый подойдет. А ты – большая чаевница, да?

– Эм…, угу, – Флаттершай смущенно потупилась, на миг шерсть у нее на щеках из желтой стала розовой. – Я люблю тихие спокойные чаепития.

Энджел залпом выпил морковный сок, в два присеста проглотил немаленькую тарелку салата и, одарив меня на прощание тяжелым взглядом, ускакал на улицу по своим кроличьим делам. Он явно был недоволен появлением еще одного рта в доме.

Во время завтрака Флаттершай то и дело приоткрывала рот, будто хотела что-то спросить, но не решалась, и резко откусывала бутерброд. Отхлебывая чай, она смешно вытягивала губы и обхватывала ими край чашки – я ловил себя на том, что невольно улыбаюсь, и тоже принимался сосредоточенно жевать.

– Наверно, у тебя остались друзья на родине, – сказала она наконец, – должно быть, они волнуются. Или о них ты тоже не помнишь? Как страшно не знать, есть ли у тебя друзья!

– Нет, – ответил я, изучая узоры на ковре, – у меня нет друзей.

– Ты неправ, – мягко проговорила пегас. – У каждого есть друзья, ты просто еще не встретил их. Знаешь, когда-то я тоже была одинока, потому что боялась других пони, но потом я познакомилась с Твайлайт, Пинки Пай, Рэрити и другими – и узнала, что мы были связаны еще до нашей встречи. Эти пони изменили мою жизнь…

Она принялась рассказывать о своем детстве: о городе пегасов Клаудсдейле, о травле в летной школе, о получении Метки Судьбы – рисунка на боку, определяющего «особый талант» пони. Вначале я подумал, что речь о профессии, как в тоталитарной антиутопии, где каждому члену общества чуть ли не с рождения приписана будущая работа, но Флаттершай пояснила, что не все пони занимаются тем, что велит Метка, и привела в пример Рэрити, чей талант заключался в поиске драгоценных камней, но она избрала стезю модельера. Потом пегас поведала о знакомстве с пятью другими пони и их приключениях: обретении Элементов Гармонии и других событиях, о которых, что-то мне подсказывало, я бы знал, если бы смотрел мультсериал. Закончила Флаттершай, когда время уже приближалось к обеденному, – повестью о том, что произошло буквально на днях, – об исправлении духа хаоса Дискорда с помощью магии дружбы.

– Прости, если я тебя утомила, – сказала пегас. – Обычно мне трудно говорить с незнакомцами, но ты хороший слушатель, вот я и разболталась.

– Ничего, – криво усмехнулся я.

Хотя и было приятно слушать ее голос, последняя история мне мало понравилась: выходило, что Флаттершай просто-напросто привязала одиночку Дискорда к себе хорошим обращением, чтобы подчинить и получить от него то, что требовалось. Напоминало мою собственную жизнь.

Не пожалев репутации «хорошего внимательного слушателя», я высказал Флаттершай всё, что думаю о такой «дружбе», и подвел итог:

– Дружба – это просто красивое наименование социальных отношений, форма взаимного, а иногда и невзаимного паразитизма – временное сосуществование эгоистичных индивидов, каждый из которых преследует свои корыстные цели. Когда «друг» перестанет быть полезным, о нем забудут.

На несколько секунд пони онемела от возмущения, выкатила бирюзовые глаза и открывала рот, пытаясь вдохнуть, будто мои слова были ударом под дых.

– Ты настолько неправ! – выпалила она и тут же утишила тон: – Я… я…, эм, возможно, с Дискордом всё действительно сложнее, потому что он причинил нам много зла, но я простила его, и я уверена, что со временем он станет всемпони настоящим другом.

– Может, в вашей Эквестрии это так работает, – пожал я плечами, – но не у меня дома.

– Я докажу тебе! – Флаттершай указала на меня копытом. – Я стану твоим другом и покажу тебе, что такое дружба на самом деле!

Прозвучало, как угроза, и я сдался:

– Ладно, как хочешь. Только меня здесь может скоро не оказаться: принцесса решит забрать меня в Кантерлот, или…

«Или я очнусь в привычном мире, где одинокие эгоисты сбиваются в кучки по интересам и используют друг друга… друга…, друга…»

Флаттершай убрала со стола и ушла проведать живущих в окрестностях ее коттеджа зверей, оставив меня «подумать о своем поведении».

Может, пони была тонким психологом, а может, это связано с каким-то химическими процессами в моем мозгу или с психологическими последствиями травмы, но в одиночестве меня охватил страх. Если вчера мне было абсолютно всё равно, что со мной будет, и я воспринимал происходившее как мимолетный бред, то теперь начал бояться, что этот бред закончится. Здесь стояло теплое лето, там – промозглая дождливая осень, здесь обо мне заботились, там – презирали, здесь меня ждали новые фантастические открытия, там – боль и страдания. Я вцепился в густой ворс ковра, как утопающий в спасательный круг. Затравлено оглядел комнату: казалось, что деревянные стены вот-вот потекут, как не успевшая высохнуть акварельная краска, пойдут трещинами, осыплются карточным домиком, открывая взору привычные серые пейзажи, безразличные человеческие лица, холодную пещеру одиночества, в которой вода капает с потолка мне на череп, медленно, но верно пробивая кость, заливая мозг, погружая в безумие.

Так и надо. Я не заслуживаю находиться здесь, чаевничать с Флаттершай и наслаждаться тихим мелодичным звуком ее голоса после того, что хотел сделать с ней. Неважно, что мне не удалось: в Писании сказано, что если даже ты грешил лишь в мыслях, ты всё равно грешил, а я зашел намного дальше мыслей. Я заслуживаю того, чтобы эта сказочная страна раздразнила меня солнечными днями, усыпила бдительность обещаниями счастья и дружбы, а потом рассыпалась прахом.

Но я не позволю ей, не поддамся на провокации, не смягчусь, не «подружусь» с нею – так будет легче расстаться с ней, когда придет время.

Флаттершай вернулась вместе с Твайлайт Спаркл.

– Принцесса Селестия ответила на письмо, – сказала единорог и, вытащив из седельной сумки окутанный сиреневым сиянием свиток, прочла: – «Дорогие Твайлайт Спаркл и Флаттершай, я внимательно изучила собранные вами сведения о человеке Кирилле Иванове и пришла к выводу, что он не представляет угрозы для пони, поэтому вы можете освободить его из заключения. Однако моя сестра принцесса Луна видела сны человека и узнала, что его разум, душа и сердце сильно искажены дисгармонией. Она просит (и я присоединяюсь к ней), чтобы вы постарались помочь человеку обрести мир внутри себя. Возможно, со временем он вспомнит, откуда пришел в Эквестрию, и, когда его раны заживут, сможет вернуться обратно. Что до распространения сведений о человеке среди других пони, оставляю это на ваше усмотрение, но советую согласовать с Мэром Понивилля».

Я не очень удивился такому решению: если принцесса запросто доверила Флаттершай приручить Духа Хаоса, то какой-то увечный человечек без магических способностей вряд ли вызовет ее беспокойство.

– Я позабочусь о Кирилле, – уверенно сказала пегас.

– Хорошо, – кивнула Твайлайт Спаркл. – А теперь не могла бы ты выйти из комнаты на минутку? Просто на всякий случай: я никогда раньше не пользовалась заклинанием заточения и боюсь, что не смогу аккуратно его убрать.

Флаттершай поднялась к себе в спальню, а Твайлайт Спаркл, жестом попросив меня нагнуться к ней, строго прошептала:

– Прежде чем я уберу клетку, я должна тебе кое-что сказать, Кирилл. В письме был постскриптум, предназначенный только для меня. Принцессы знают, что такое Земля, знают, что оттуда нельзя просто прийти пешком, знают, что ты прекрасно помнишь, как здесь оказался, и что делал на Земле. Мне они не рассказали, и у тебя я выпытывать не стану, но я чувствую, что речь о чем-то плохом. Поэтому я буду следить за тобой и, если мне хотя бы покажется, что ты хочешь причинить вред моим друзьям, я верну тебя за решетку.