Чёрная Ленточка

Зачем нужна эта чертова опция при сплошном тексте?

Дождь мелкими и тягучими каплями барабанил по весёлой и разукрашенной в самые яркие тона крыше. Необыкновенные изгибы, коими она была увенчана, радостно перекатывали падающую на них влагу, отпуская ей чуть больше время на заданное природой веселье. Но радость не могла оставаться той же бесконечной и извечно счастливой порой, и изгибы самым неожиданным образом обрывались в пустоту, отпуская капли в их последний полёт к земле. Веселье не случайно коснулось непримечательного атмосферного явления, ведь то место, где они только что побывали, излучало подобную приятную эмоцию словно небольшое солнышко, выглянувшее из-за нависших туч. Даже в самый ненастный день знаменитое кафе «Сахарный Уголок» являл собой воплощение непоколебимого и счастливого духа пони. Каждому входящему в это чудное место давался шанс, шанс на избавление от всего плохого, что могло или может бередить разум и сердце. И за это «Уголок» ценили все.

— Дорогая, закрывай кассу, вроде сегодня уже никто не придёт, — крикнул с кухни долговязый, чрезвычайно добродушного вида пони.

— Одну секундочку, — пропела своим глубоким голосом кобылка, прогарцевав от прилавка к выходу. Миссис Кейк была определённо в добром расположении духа, напевая под нос коротенькие односложные мелодии, где чаще всего было утеряно всё, кроме пары строчек из куплета. Наступал конец очередного тяжёлого рабочего дня, и впереди маячил лишь отдых в кругу семьи. Приятные перспективы были весьма по душе уставшей донельзя главе семейства Кейк, а потому она с огромным облегчением готовилась закрыть свой будний день до очередных десяти утра. Но копыто, протянутое к двери, нашло вместо замка лишь пустоту, так как на пороге оказался очередной посетитель, скрытый под тяжёлым дождевым плащом. Утаивая небольшую досаду, хозяйка с готовностью пропустила гостя в ресторанный холл. Безмолвно пройдя внутрь, посетитель дёрнул головой, скинув тем самым капюшон с головы.

— Привет! — радостно прощебетала тонким кобыличьим голосом серая пегаска, известная на весь городок своим необычным взглядом. Некоторая таинственность, которая прекрасно известна владельцам подобных плащей, спала, впрочем, подобное с Дерпи случалось едва ли не ежечасно, а потому Миссис Кейк не стала ничего говорить по этом поводу.

— Только вытри копыта, моя ты хорошая, не замёрзла хоть под этим противным дождём? — участливо стала расспрашивать хозяйка кафе, помогая снять тяжёлый от воды плащ. Впав в ступор, Дерпи деревянным от напряжения голосом выдала:

— Ни дождь, ни снег, ни мрак ночи...

— Знаю-знаю, — поторопилась утихомирить профессиональный пыл кобылки Миссис Кейк. — Так значит, ты здесь по делу? Наконец-то пришёл мой журнал «Кулинария Сегодня»?

— Эмм, неа, я к Пинкамине Диане Пай, — Дерпи отчаянно задумалась, вперив вверх один из своих неравномерно расставленных зрачков. Умственная борьба, недолго длившаяся с неизвестным, но чрезвычайно коварным врагом под псевдонимом «забывчивость», завершилась сокрушительной победой. — Да, вроде так.

— Ах, ну тогда тебе на второй этаж, она там с жеребятками играет, — расстроенным тоном выдала радушная пони, отчего даже забыла предложить посетителю чашку горячего чая.

В детской, куда направилась ответственная, пусть немного и простодушная, почтовая пони, стоял отчаянный гвалт. Попеременно его сменяли грохот и яростные крики, но одно оставалось неизменным — шуму было очень много. Однако Дерпи была верна своей клятве, в которой, правда, о шумных пони не говорилось ни слова.

— Письмо! — вновь радостным тоном воскликнула она, открывая перед собой дверь. Как почтальонша и сама успела понять, делать ей этого совершенно не стоило. В её сторону, совершенно не допуская и мысли о переговорах, полетели три большие пуховые подушки. Поражение неожиданно вмешавшейся кобылки было неизбежным, окажись в этой игре лишь две стороны. Не успев сказать даже «ой», Дерпи изготовилась к удару. Но его не последовало, поскольку перед пегаской вмиг выросла весьма странная на вид пони. Что-то выдавало в ней извечную хохотушку Пинки Пай, вот только облачение в голубую униформу офицера военно-морских сил Эквестрии не особо позволяли пегаске назвать кобылку этим именем. Вскинув деревянную саблю, она ловко отбила три снаряда в сторону.

— Сдавайтесь, жалкие пираты! Вы напали на беззащитное почтовое судно, и теперь я вас арестую! — воскликнула в даль комнаты гордо стоявшая на двух копытах Пинки. А тем временем жалкие пираты готовили свой новый ответ на ультиматум. Одна из них, ещё совсем крохотная кобылка сливочного-жёлтого цвета перевалилась за окружавшие пиратский остров баррикады в виде перевёрнутых кроватей и проугукала что-то в ответ. Офицер покрылся отличимыми даже на её ярко-розовой шкурке багровыми пятнами.

— Что?! Да я вас… На абордаж! — яростно воскликнула она, перепрыгнув через препятствие. Завязалась жестокая потасовка.

— Угу-ку-гу-у-у! — взревели единым хором жеберята, не менее яростно отвечая на атаки вероломно пришедшего на их базу врага. Так продолжалось с полминуты, пока в итоге шум не стих, сменившись смехом. Дерпи нерешительно и осторожно подошла к ограждённому скалами пиратскому острову. Там, среди пальм и череповидных меток лежали три веселых пони, осветлявшие комнату своим чистым и радостным смехом.

— Пинки Пай? — неловко влезла в эту скромную идиллию Дерпи. Она с уважением смотрела на знаменую хранительницу Элемента Смеха, которая, наплевав на свой невообразимо высокий титул, вовсю предавалась обычной игре с жеребятами.

— О, Дерпи! — обрадованно заметила её Пай. Улыбка, которой она вовсю одаривала своих юных воспитанников, не сошла с её счастливого личика. Она просто изменилась, явив особую форму для Дерпи. Имея на вооружении более пяти сотен вариаций этой важной составляющей в жизни, ещё совсем юная хранительница дарила каждому свою исключительную, которая порой была получше любой, даже самой изысканной на вид визитной карточки. Дерпи с типичной для неё приветливостью потянулась копытом за искомым предметом в сумку и вытащила оттуда конверт с перетягивавшей его ленточкой иссиня-чёрного цвета. Когда же её взгляд упал на ничем непримечательную ленту, она издала тихий, едва слышимый, писк.

— Тут тебе письмо-молния пришло, — тихим и охрипшим от напряжения голосом проговорила она, дрожащим движением передавая конверт в копыта Пинки. Та бережно ухватилась за плотно сжатую бумагу и поднесла её к носу. С ответственным видом обнюхав конверт, кобылку посетило какое-то смутное сомнение, немедленно отразившееся на её податливой на чувства моське.

— Мне кажется, или оно какое-то странное? — спросила Пай, искоса всматриваясь на почтальона.

— Эмм, — несколько потупившись, Дерпи виновато потёрла копытом затылок, — оно... маркировано чёрной ленточкой.

— Дай угадаю, означает: бумага сделана из вишнёвого дерева? Из того самого, которое даёт вишни на чиммичангу? — втянувшись в новую игру, розовая пони изготовилась к долгим и увлекательным угадайкам.

— Нет, чёрной ленточкой повязывают очень и очень грустные письма. Те, которые даже хуже серой или тёмно-коричневой. На моей памяти их было всего два, — тихо сказала кобылка. Но хохотунью это не проняло, наоборот, она вновь залилась смехом.

— Глупости, Дерпи, ну как письмо может быть грустным?! Это же письмо, а письмо — это всегда весело! — настойчиво принялась уверять Пинки, вставая вместе со своим конвертом с пола. Прикусив губу, пегаска ничего не сказала, как и не стала говорить, что одно из тех неприятных писем было адресовано именно ей.

— Бывают не самые приятные новости, — всё-таки заставила себя высказать Дерпи.

— Чушь! Какие бы ни были новости, это не повод для грусти! Улыбнись, и мир улыбнётся тебе в ответ! — беззаботно пояснила розовая пони столь простую, по её мнению, для осознания истину.

— Ну, так и быть, я пойду, ладно? — торопливо забормотала кобылка.

— Да, конечно, а подписываться где-то надо? — спросила Пай.

— Я по... потом зайду, не беспокойся, — ответила Дерпи, уже всем своим видом уходя за пределы комнаты. Поймав её случайный взгляд, жизнелюбивая и лишённая грусти Пинки невольно вздрогнула. Пегаска была полна самой жуткой и болезненной ипостаси этого неприятного чувства.

— Что-то случилось? — невольно вырвалось с уст хохотушки, но Дерпи уже не было в детской. Встряхнувшись, розовая игривица отогнала всяческие нехорошие мысли, со спокойной душой заменив те на более приятные. Письмо было у неё в копытах, и в нём она отныне не видела абсолютно ничего плохого.

— Вот глупышка, ну разве ж могут быть плохие письма? — сказала она жеребятам, на что они одобрительно заугукали. — Ну и я о том же!

— А знаете, что? — Личико Пай искривилось в ехидной улыбке. — А давайте его прочтём и докажем тёте Дерпи, что не бывает плохих писем?

— Угу! — согласно высказали своё мнение дети. Всего одно движение копыта, и конверт оказался без своего содержимого, передав его во власть розовому адресату.

— Оно же от моей сестры Мод! Я же говорила, что не бывает плохих писем! — радостно воскликнула Пай. — Давненько же она мне не писала, а я ведь скучаю, спать спокойно не могу!

— «Здравствуй, Пинки. Прошу тебя перед прочтением сесть на что-нибудь и внимательно вчитаться в эти строки. Я не хотела писать тебе это письмо как можно дольше, дабы выиграть хоть какое-то время для надежды, но всё оказалось напрасным... Поверь, я приложила все усилия, но это оказалось тщетным. Пинки, прости меня, но наши мама и папа погибли под обвалом в карьерной шахте...»

Впервые в жизни Пинки Пай было нечего сказать. Впервые в жизни она потеряла дар речи, не сотрясая воздух звонким смехом и радостными возгласами. Стеклянными глазами она прошлась по соболезнованиям и объяснениям своей сестры, но они, казалось, принадлежали какой-то другой жизни. Врезавшиеся словно нож слова о смерти родителей сейчас были куда важнее.

— Нет... этого не может быть, прошу, нет... — пыталась она уговорить мироздание, но то не откликнулось на её зов. Постепенно, шаг за шагом, новость окончательно осела в её голове, избавив обладательницу от малейшего намёка на улыбку. Пинкамина имела очень много улыбок, но среди них не было той, которая подходила бы этой противоестественной ситуации. От ненависти к самой себе и словам, которыми она высмеяла чёрную ленту, она до боли прикусила язык. Пинки Пай, глядя в никуда, вышла за порог детской. Ей вслед летели вопросительные угуканья и просьбы остаться, но она была глуха ко всему. Та Пинки, что играла вместе с детворой, и Пинки, получившая письмо, были совершенно разными личностями. Первая смотрела на мир с позитивом и дружелюбием, предаваясь игре даже тогда, когда это, казалось, не было необходимо, а вторая молчала, молчала и пыталась пролить хоть слезинку. Именно слёзы были сейчас ей нужны, но судьба вновь сыграла с ней жестокую шутку, полностью убрав грусть и слёзы из своего смешливого творения.

— Всё в порядке, а то Дерпи чуть ли не убегала... — спросила у спускавшейся сверху помощницы Миссис Кейк, но была повержена в шок тем изменением, которое буквально преобразило розовую кобылку. Открытый для всего на свете взгляд был отныне опущен и был полон горечи, улыбка, ещё недавно бывшая неизменной спутницей Пай, превратилась в дрожащую линию. Весь вид хранительницы весёлого и жизнеутверждающего элемента Гармонии был сер и уныл.

— Дорогой, скорее сюда! — испуганно закричала хозяюшка, подскакивая к своей протеже. — Моя ты хорошая, ну что с тобой приключилось?! Это Дерпи тебе что-то сказала?

— Что случилось? — невнятно спросил Мистер Кейк, на ходу дожёвывая вопрос бутербродом. Но увиденная им новая Пинки была столь пугающей, что челюсть невольно приостановила свой ход, приняв отвисшее положение. Хлеб с намазанным на нём одуванчиковым вареньем с тихим шлепком упал на пол.

— Я должна побыть одна, — тихим и совершенно незнакомым голосом ответила Пинкамина Диана Пай, высвобождаясь из объятий сердобольной кобылки. Её никто не остановил, но это было бы бесполезно. Выйдя на залитую дождём улицу, она с отчаянием посмотрела на хмурое небо. Где-то там сейчас её родители, рядом с которыми её не было в столь важный и ответственный момент. Сейчас Пинки казалось, что если бы она находилась там, на каменной ферме, то всего этого не произошло. Ещё бы, ведь с её Пинки-чутьём она почувствовала бы опасность заранее, тем самым обезопасив столь дорогих сердцу пони. Но она выбрала иную судьбу. Ей стали по душе вечеринки и веселье, и прошлая жизнь так и осталось прошлой, уже никому ненужной. Идя по улицам Понивилля, Пинки хотела, чтобы рядом оказались подруги, которые смогли бы посоветовать или утешить её, но сама себя одёрнула. Именно забывшись в друзьях, она отбросила свою семью как часть старой и совершенно неинтересной жизни. Не выдержав очередного укола расшалившейся совести, она побежала, побежала стремительно и без оглядки, лишь бы оказаться как можно дальше. Она хотела хоть на секунду заплакать, излить горе, но её смешливая ипостась упрямо хохотала над своей глупой хозяйкой. Даже слёзы полагались лишь смеху, которому совершенно не было места в новых реалиях. Все улыбки, брошенные ею миру, оказались пусты, ибо мир умел плакать, в отличие от неё.