На периферии тьмы

II.II. Наизнанку

Грохот подземки… Я не слышал его с тех самых пор, как выпустился из универа и переквалифицировался из нищего студента в бедного переводчика, так что едва моих ушей достиг этот знакомый до ностальгической боли шум, я открыл глаза, одолеваемый безумной смесью самых смутных чувств, какие только можно испытать, когда засыпаешь в одном месте, а просыпаешься совершенно в другом.

Слух не обманул меня и я действительно очнулся сидящим в вагоне метро, в котором не было никого, кроме меня, а за окном дрожала густая непроглядная темнота. И я всё ещё в теле Сомбры, а значит — мир поней мне не приснился мне по дороге в универ, как и вся моя дальнейшая жизнь. А жаль! Если бы было так, то по приезду в альма-матер я сразу бы помчался забирать документы с лингвистического и переводится на политический. А что, рабочие руки заменятся машинами, рабочие мозги — ИИ, а политики всегда остаются, и имеются среди них люди такой степени долбоебизма, с которой лучше бы сидеть в психушке. Я там точно не пропаду.

Несмотря на реалистичность окружения, его сюрреалистичность я чувствовал всеми фибрами моего существа и что делать я решительно не знал. На какой остановке выходить? Куда идти? Впрочем, размышлениям над этими вопросами мне помешал такой звук, будто что-то шлёпнулось о стекло позади меня.

Рефлекторно обернувшись, мне предстал оставленный на окне кровавый отпечаток ладони. А мигом позже рядом с первым появился второй, затем третий, четвёртый… Сотни невидимых дланей начали биться в окна вагона, будто целый авангард неупокоенных душ стремился попасть внутрь, в этот состав, который должен был увести их в Аид.

— Хе-хе-хе, неплохая аналогия, — вдруг раздался из барахлящих динамиков громкоговорителей едкий голос, принадлежащий будто опереточному злодею, разыгрывающему сцену. — В твоём мире Харон переправлял души через Стикс на лодке, но таков был его образ в Древней Греции, а если бы миф о нём зародился в твоё время, то ему бы куда больше подошло метро.

— Так этот адский трип дело твоих копыт, Сомбра?

— Нет, этот трип — бред твоего больного разума, рак твоей жалкой души, который я лишь обострил, — самодовольно шипели громкоговорители, в то время как каждое окно в вагоне уже было полностью залито кровью, так что за ними ничего нельзя было рассмотреть. — Ущербный, закомплексованный, отнимающий чужие жизни только для того, чтобы потешить своё эго...

— Накидал гавно своего бесценного мнения на вентилятор, называется. Как тебе там сидится в кабине машиниста, кстати? Так же комфортно, как на троне?

— Не могу запретить тебе посмеяться надо мной, всё-таки это последняя вольность, которую ты можешь себе позволить, прежде чем…

— Прежде чем ты вернёшь контроль над телом? Если ты так хорошо покопался в моей голове и воспоминаниях, то должен был понять, что я был к этому готов, — хмыкнул я, направляясь к дверям, ведущим в соседний вагон. — И знаешь, если уж тебе ради этого пришлось срежиссировать целый сон, то это говорит о том, что ты не так могущественен и так просто вернуть тело себе ты не можешь.

Динамики ответили молчанием, что говорило о том, что морально и словесно я-таки задавил Сомбру и он просто ливнул с разговора. Умно с его стороны. Порой молчание пронимает лучше любых слов.

Впрочем, какие бы издевательства не ждали впереди, нужно собрать в кулак всё самообладание и топать в головной вагон, чего недо-королёк наверняка ждёт. В нынешней ситуации главное быть готовым вообще ко всему, ведь сон, бред или наркотрип это — чёртова метастаза сознания, которая нестабильна и может выкинуть всё что угодно.

---

На первый взгляд следующий вагон выглядел куда обыденнее предыдущего за счёт того, что окна не были залиты кровью, а также потому, что там были пассажиры. Студенты, офисные паразиты, вечно обманутые и униженные пролетарии, просто едущие по каким-то своим делам случайные попутчики… И большая их часть пялится в смартфоны, а те, кто пренебрегал этим чудом технологии, наверняка сейчас не видели ничего дальше интерфейса брейнфона — аналога всё тех же смартов, но только встроенных непосредственно в головной мозг посредством чипов.

Никто не обратил внимание на появившегося в помещении чёрного единорога, который выглядел так, будто только что сбежал из нацисткого концлагеря, но надо думать они никак не реагировали потому, что так было задумано.

— Будь готов ко всему, будь готов ко всему, — напутствовал я себя, делая шаги вглубь вагона, преисполняясь решимости дойти до дверей в его конце.

И только я сделал пару шагов, как в окнах внезапно включился новостной репортаж, точно они в один миг обернулись плазменными панелями, который был посвящён теракту 9 января.

— Группа из 32 вооружённых людей ворвалась в Останкинскую телебашню в… В заложниках удерживается более сотни человек, среди которых знаменитый певец Акакий Акакьевич Акакьев и телеведеведущий Пётр Петрович Петров. По переговорщикам был открыт огонь… Помимо тяжело раненых есть и убитые…

Любители теорий заговоров предполагали, что это ФСБ устроило теракт по указке Кремля, чтобы выдать его за дело рук балканских анархистов и замотивировать граждан записываться добровольцами в армию, чтобы отомстить. Официальные власти подогревали эти слухи, поскольку те были им выгодны — лучше выставлять за козла отпущения политического противника, чем признать, что за всем стояли террористы, которых в стране развелось не мало, благодаря социальным потрясениями, и на которых не было никакой управы. Террористами, которым я перевозил оружие и взрывчатку.

— Гордишься тем, что приложил к этому руку? — зазвучал издевательский голос Сомбры. — Ну так взгляни на то, к чему это привело.

На экранах возникли помехи, которые вместо характерного жужжащего звуки сопровождались предсмертными криками и звуками выстрелов, а уже через несколько секунд изображение вновь вернулось, показывая взрыв у основания Останкино, который подкосил башню, после чего та упала прямо на московские улицы.

— А люди в этом вагоне наверняка бы высказали тебе слова признательности за то, что ты посодействовал тому, что они стали участниками этого исторического события.

И словно по команде, пассажиры обернули ко мне мертвецки бледные лица. Экраны переключились с новостного репортажа на кадры бойни в ресторане Седьмое небо, заснятые редкими выжившими и камерами видеонаблюдения. Террористы фаршировали свинцом тех, кто в панике метался по помещению, ища выход или укрытие, почти в упор расстреливали спрятавшихся за опрокинутыми столами людей… И в жертвах того без сомнения исторического дня я узнавал стоящих напротив пассажиров, на телах которых начали проступать пулевые ранения.

Зрелище, должен признать, жуткое, даже для меня, не только видевшего трупы разной степени паршивости, но и не раз отправлявшего в землю других людей. Впрочем, прекрасно зная о фальшивости происходящего, этого было недостаточно, чтобы надломить меня.

— На что ты рассчитываешь? Что я испугаюсь покойников, или что меня совесть замучает? — ухмыльнулся я, подходя к людям и демонстративно ударяя одного из них по лицу, отчего тот свалился с сидения на пол, словно безвольная кукла. — Если бы ты как следует копался в моих воспоминаниях, то понял бы, что меня таким не проймёшь, — заявил я начал протискиваться сквозь пассажиров к противоположному концу вагона.

Дело казалось плёвым, но только до тех пор, пока трупы не начали падать на меня, стоило только мне соприкоснуться с ними. И поскольку я был в лошадином деле, ходящим на четвереньках, туши человеков одна за другой ложили мне на спину и длинную шею.

— Слышала бы тебя Каденс… Своими словами ты бы в один миг убил в ней всякое доверие к себе.

Чёрт… Крови с трупов натекло прилично, так что помимо валящихся на меня тел теперь приходится беспокоиться и о том, чтобы не поскользнуться. И не оглохнуть. Звуки стрельбы, криков и взрыва, доносящиеся ото всех сторон, делались всё громче и громче, болезненно пронзая барабанные перепонки. Особенно сильно верещала какая-то беременная мадам, мужу которой на её же глазах развеяли голову по ветру выстрелом из дробовика, дуло которого теперь угрожающе нацелилось на неё. Вот, кстати, и она, упала на мою многострадальную спину своим раздувшимся брюхом.

— Скажи спасибо, что я спрятал некоторые твои особенно компрометирующие воспоминания от Найтмер Мун, а то участь твоя была бы намного печальней…

Хм… Я-то думал, что она просто пожалела меня и умолчала об особенно громких прегрешениях, а оно вон как оказалась. Ну что же, даже если так, Сомбра даже “спасибо” не заслуживает. В конце концов, он ведь спасал мою жопу только потому, что ему это было выгодно.

А меж тем, я кое-как добрался до дверей в соседний вагон, чувствуя себя при этом хуже, чем после пары часов проведённых в качалке за тяганием тяжёлых весов. И поскольку всё происходит в закромах моего рассудка, ощущать полный спектр чувств физического тела вдвойне странно… Интересно, если Сомбра здесь попытается убить меня физическими методами, то метафизически, как душа, я действительно умру? Или будет что-то иное?

---

Следующий вагон. Как я ожидал, вновь трупы, но на сей раз тех полицейских, которых я перед смертью забрал с собой в могилу. Ха! Нашёл, кем меня стращать! Да и к тому же, от некоторых пахло обгоревшей плотью, так что мне в голову начали лезть мысли о сочном шашлыке или шаурме, несмотря на всю криповость обстановки. И я уже почти добрался до дверей, как вдруг за ноги меня ухватили чьи-то ледяные пальцы, вынудив остановиться.

— Рад, что убил меня, Артур? А самому каково побывать по ту сторону, а?

Пусть у вцепившегося в меня трупа и была отстрелена четверть головы, мне не составило труда узнать его. Бритая голова, рыжая борода, татуировки на мощной, как у быка, шее… Игнат Игнатьевич, мой старый приятель, с которым меня когда-то объединяли занятия по пауэрлифтингу, а потом и криминальное ремесло, из-за которого наши пути, в итоге и разошлись.

— Я понимаю и твоё желание завязать с криминалом, и необходимость принести кого-то в жертву, чтобы власти помогли тебе выйти сухим из воды. Я даже зла на тебя не держу за то, что ты попытался продать меня. В конце концов, мы все здесь друг другу товарищи только до тех пор, пока за яйца не возьмут, но это не значит, что я тебя не убью.

— Артур, бога ради… Ты бы сам вышел, будь у тебя шанс.

— Нет, не вышел бы, потому что меня такая жизнь устраивает. И я даже осознаю, что может быть уже завтра закончу так же, как и ты, а может быть даже хуже, но… Я ничего не буду менять.

— Да тебе и не для кого меняться. Что у тебя, жена есть? Дети? Ты, блядь, кого угодно живьём сожрёшь, лишь бы дожить до завтра.

— А ты что решил, что раз уж ты наплодил пиздюков, тебе автоматом даётся оправдание на любую хрень? О нет, если уж у тебя есть семья, над которой ты трясёшься, думай о том, как сделать так, чтобы её вместе с тобой не грохнули, а не о том, что тебе всё с рук сойдёт, потому что ты у нас гордый семьянин, — менторским тоном назидал я тогда, беря в руки верный пистолет и передёргивая затвор. — Хорошо хоть, что у тебя мозгов хватило жену с пиздюками подальше держать, иначе пришлось бы их убить вместе с тобой…

— Ты так и будешь продолжать давить на мою парализованную совесть, Сомбра? — устало спросил я, с силой наступая на голову Игнату Игнатьевичу, вжимая того в пол. — Придумай что-нибудь получше, — предложил я, протоптавшись по спине своего бывшего подельника, продолжая путь.

Миную тамбур и вот, приветствуй меня, очередной вагон! При чём подозрительно безлюдный, так что мне аж идти через него резко перехотелось, нутром чувствуя подвох. Честное слово, я бы ещё раз прошёлся через толпу из трупов, но деваться некуда…

Один шаг, второй, третий… Светильники под потолком начали беспокойно мигать, словно в каком-то хорроре. Ещё пара шагов и жужжащие лампочки начали лопаться одна за другой, быстро погружая вагон во тьму, в которой помимо того, что ничего нельзя было разглядеть, так ещё и ничего нельзя было расслышать — грохот состава на рельсах сиюсекундно затих, сменяясь вязкой тишиной.

Хоть я настраивал себя на то, что нужно быть готовым ко всему, такой трюк застал меня врасплох и в воцарившемся мраке я не знал, чего ждать. Чтобы совсем не потеряться в пространстве, пришлось сделать шаг в сторону сидений, надеясь для удобства прислониться к ним, но к своему недоумению я прильнул к покрытой обоями гладкой стене.

Не скрою, я растерялся. Так растерялся, что на несколько секунд просто застыл на месте, пытаясь хоть как-то привыкнуть к внезапной смене обстановке. Лишь спустя несколько секунд я неуверенно заскользил вперёд вдоль стены, пока боком не задел выключатель, озарив помещение резко вспыхнувшим светом, который неприятно резанул по глазам.

Из подземки я попал прямиком в свою предыдущую квартиру, в которой жил до тех пор, пока не приобрёл свой домик на колёсах, на котором и вырвался из джунглей мегаполиса.

Не знаю, сколь долго бы я простоял на одном месте, если бы из-за приоткрытой двери, ведущей в спальню, не зазвучали щелчки клавиш, вынудив меня словно очнуться от внезапного наваждения. Что же такого мне приготовил Сомбра из моих же воспоминаний? Аж не терпится узнать…

За дверью оказался… я. Тот самый я, каким я был незадолго до того, как решил сбежать от существования в человейнике, променяв её на вольную жизнь в дороге. Высокий, с доведённой почти до совершенства долгими тренировками фигурой и зачёсанной назад пышной шевелюрой чёрных волос, которые своим превосходным состоянием были обязаны тщательному уходу, я обладал, как говорил отец, кинематографичной внешностью, которую вполне мог бы подарить Т-1000 в очередном ремейке второго Терминатора или Альберту Вескеру в хер пойми какой по счёту киноадаптации Резидента, если бы перекрасился в блондина. Однако единственное кино, в котором я получил приглашение сняться, так это в порнушном.

Однако, что это я, такой красивый, делаю за компьютером, пока за окном мрачнеет ночь? А-а-а-а, я понял…

Вы уверены, что хотите удалить профиль? Прикреплённые к нему работы и рецензии будут безвозвратно утеряны, если по прошествии 180 дней вы не восстановите профиль.

И стрелочка на мониторе безжалостно нажала функцию “удалить”, после чего вкладка сайта переключилась, переходя с того, на котором я публиковал свои литературные бредни на тот, где публиковал бредни изобразительные. И последовал тот же ритуал с отправкой аккаунта в цифровое небытие.

О да, теперь я вспомнил эту ночь… Прошло около двух лет со смерти родителей, год с того дня, как я проводил в последний путь любимую собаку, и пара месяцев с тех пор, как я бросил неблагодарную работу учителя. Прекрасно помню ту депрессию, которая душила, словно закинутая на шею петля.

Тогда я как никогда чувствовал, что поезд в светлый двадцать второй век безнадёжно ушёл, а мне даже не дали возможности сесть на него, отсеяв техническим прогрессом.

Однако убивало не только то, что мой переводческий гений и знания языков, которые я совершенствовал годами, были выброшены на свалку, но и то, что книги и арты, которые я писал и рисовал чуть ли не собственной кровью, не получали никакого отклика. И это было естественно, ведь я не писал про ебучих попаданцев, истории о которых современный читатель уплетал за обе щёки, смачно причмокивая и прося заветную проду.

— Идите на хуй… Идите на хуй вы все, гавноеды ёбанные, — словно проклятья шептал я тогда, потягивая вино, смешанное с пломбирным мороженым.

И убедившись, что аккаунты бескомпромиссно снесены, я переключил на вкладку с неубиваемым ВКакашечкой, чекая сообщения, которых… не было. Да, в тот тёмный час даже попереписываться было не с кем, чтобы дать волю переживаниям и облегчить сердечную муку. Друзья… Друзья не такие уж и друзья, когда у них всё зашибись, а ты тонешь в болоте собственных неудач и потрясений — им некогда обращать на тебя внимание, когда они могут наслаждаться иллюзией нерушимости своей повседневной жизни, того, что всё будет хорошо…

— Чтоб вы все сдохли, уёбки, — шипел я, очищая список друзей от лишних имён и беря в руки беретту, которую я тогда приобрёл для самообороны — преступность била все немыслимые рекорды и многие носили при себе оружие для спокойствия.

О, да… Когда годы моих стараний поделили на ноль, а творчество, которым я горел двадцать лет, так и не воссияло хотя бы скромным светом на небосклоне успеха, я не мог не допустить мысль, что вся моя жизнь — сплошная издёвка судьбы и что пора бы с этим покончить.

И я сидел, приставив дуло handgun’а ко лбу, думая о том, насколько быстро всё произодёт. Бывали же случаи, когда люди выживали с пулевым ранением в голову… Я даже допустил мысль, что для надёжности было бы неплохо ещё и травануться цианидом, чтобы уж точно ничего не почувствовать.

Хоть тогда я и думал о том, какой способ суициднуться самый безболезненный, от рокового нажатия на курок меня удерживало, что я пытался найти причину не делать этого. Однако тогда всё выходило с точностью да наоборот и я только находил ещё больше причин выстрелить. Вот были бы живы родители или собака…

Наблюдая себя за стороны, я начал казаться себе невероятно жалким, но, тем не менее, все те чувства, испытываемые той ночью… Я вновь ощутил их во всей тлетворной красе, так что захотелось вновь взяться за пистолет и пустить пулю в голову. И, кажется, до меня дошло, чего хочет Сомбра, а если так, то я не должен позволить этому случиться.

— Слушай, я знаю, что ты хочешь сделать и почему, — одолевая неуверенность заговорил я-пони и я-человек хмуро посмотрел на меня. — Ты думаешь, что смерть — это единственный выход из ситуации, но поверь, не стоит этого делать и ложиться в гроб раньше времени. Жизнь сама тебя туда уложит, когда придёт время.

Я чувствовал себя так нелепо, будто разговариваю с собственным отражением. И вдвойне странно было наблюдать, как оно живёт собственной жизнью. Но надо продолжать, если я хочу одолеть этот идиотский наркотрип.

— Вместо того, чтобы думать о том, как покончить с собой, лучше подумай о том, как прожить так, чтобы тебе было по кайфу и ты не возвращался к мыслям о том, что всё, чего ты так усердно добивался, поделили на ноль, а то, чем ты жил, оказалось никому не нужно.

— Неплохая тирада для психолога-дилетанта, — внезапно издевательски осклабился отголосок моего прошлого и направил пистолет на меня. — Самое то, чтобы отговаривать девочек подросток прыгать с моста. Но давай, продолжай, послушаю, что ещё ты скажешь.

— А что мне ещё сказать? Что никогда не поздно осознать, что большая часть человеческой жизни — это вообще не жизнь, а существование? Школа, универ, работа… Всё это отнимает твоё время, делая из тебя послушную функциональную единичку в человеческом зверинце, которая должна исправно платить налоги, соблюдать законы и переходить дорогу на ебучий красный свет. Нет… Жизнь — это когда ты делаешь то, что хочешь и получаешь от этого удовольствие. Жизнь — это когда каждый новый день оставляет свои впечатления и тебе есть, что вспомнить. Если ты оглядываешься в прошлое и удивляешься тому, что за десятилетия тебе нечего вспомнить, то ты не жил, а существовал. Ты же смотрел мои воспоминания, должен всё это и так знать.

— О да… Твои последние годы прям богаты на события и впечатления. Что не воспоминание, то либо убийство, либо преступление, либо содействие терактам, — протянул Сомбра в моём обличии, вставая из за стола, продолжая при этом держать меня на мушке. — По кайфу тебе такие воспоминания?

Сомбра в моём обличии состроил презрительную гримасу и я заметил, как лежащий на курке палец чуть напрягся, готовясь нажать на него. Находиться в таком положении было максимально некомфортно, но, несмотря на угрозу быть застреленным, совсем не страшно.

— А тебе по кайфу было гнобить свой народ? Я хоть и преступник, но на моей совести и вполовину не так много напрямую загубленных и косвенно загубленных жизней, сколько на твоей. Убийцы убивают единицы, маньяки — десятками, а вы, правители, тысячами и миллионами. И вы не просто убиваете, вы заставляете делать это других и тем самым только плодите поголовье убийц и преступников. А теперь давай, скажи мне, какой я плохой, ведь у тебя есть право судить меня, твоё величество.

— Всё как и говорила Найтмер Мун, да? Что преступление для холопа, то обычное дело для правителя, — надменно протянул Сомбра, ухмыляясь. — Впрочем, мы здесь не для того, чтобы вести философские разговоры.

— Тем более что ведя их есть риск схватиться за ножи. Однако ты и без этого готов меня убить, но у тебя ничего не получится, — заявил я и сделал шаг в сторону Сомбры.

— Слишком дерзкие слова для того, кого убить — дело одного мгновения, — хмыкнул в ответ низвергнутый король и шагнул навстречу.

— Однако правды в них не меньше, чем дерзости. На кой чёрт ты разыгрываешь всю эту психоделику? Чтобы помучать? Так в этом нет никакого смысла, если ты не следуешь своим садистким наклонностям, — подхожу ещё ближе. — А если ты властен над моей жизнью и в любой момент можешь вернуть себе контроль над телом, то почему ты ещё этого не сделал? А если для этого нужно убить меня в моём подсознании или внутреннем мире, называй как хочешь это место, тогда почему я всё ещё жив? — бросаю контрольный вопрос и упираюсь лбом прямо в дуло пистолета. — Если всё так просто, то не трать ни моё, ни своё время. Стреляй.

Взгляд Сомбры помрачнел, а мышцы лица напряглись, пытаясь сохранить надменное выражение и не выказать испытываемых эмоций. Я уже подумал, что в следующий миг содержимое моей черепной коробки разметается по комнате, но Сомбра не спешил этого делать, держа меня под прицелом и обходя, приближаясь к двери.

— Всё даже проще чем тебе кажется, но к чему спешить? У нас полно времени и я позволю себе вольность ещё тебя помучать. Всё-таки довольно забавно смотреть на муху, которая запуталась в паутине, но не прекращает попыток выбраться из неё.

— Не разорись на метафорах.

— Мои метафоры да на страницы твоих книг, чтобы хоть немного украсить твой графоманский бред, — вызывающе ухмыльнулся Сомбра, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь, перекрывая поток света из прихожей. Теперь мрак ночи кое-как разгонял свет от монитора

Дождавшись пока шаги Сомбры затихнут в глубине квартиры, я так же решил выйти, следом за принявшим моё обличье королём — не в окно же выходить. Однако внезапно на моём пути встало непреодолимое препятствие в виде кирпичной стены, которая внезапно выросла за дверью.

Это было так же неожиданно, как переход из вагона метро прямиком в мою квартиру, но я, уже понявший психоделику этого измерения, был готов к чему-то подобному. Решив, что всё-таки придётся выходить в окно, но за ним меня теперь ждало непреодолимое препятствие в виде заполнившего проём могильного мрамора с надгробной табличкой.

Артур Германович Майер
25.09.2063 — 13.08.2094

— Ну ты и пидор, Сомбра, — вырвалось у меня, в то время как мыслительный процессор в голове заработал на полную мощность, думая, как выбраться из помещения, в котором я был замурован, словно в склепе.

Однако ни до чего дельного я не успел додуматься, так как от размышлений меня оторвал внезапно зазвонивший смартфон, лежащий возле клавиатуры.

Неизвестный номер
Х-ХХХ-ХХ-ХХ

Воистину неизвестный номер, если даже цифры не отображаются… Но даже так, я догадывался, кому он принадлежал. И разговаривать с тем, кто находился на другом конце провода совсем не хотелось, но я ответил на звонок, проведя кончиком морды по сенсорному экрану — на прикосновения копыт он не реагировал.

— Чего тебе?

— Я не успел придумать эпитафию, так что давай подумаем вместе. Как тебе…

Прежде чем Сомбра успел договорить, я сбросил звонок, понимая, что он просто раздражает моё самообладание и тянет время, затрудняя поиск выхода из ловушки.

Что же… Раз уж всё вокруг не подчиняется логике реального мира, значит путь к освобождению нужно искать алогичным путём. Но что в полной заперти может послужить ключом к свободе? Вот телефон, шкаф, окно, ПК…

Точно, ПК! Я пока не придумал, как выбраться с его помощью, но у меня есть одна затея, которую нельзя не попробовать.

Сомбра слишком уж многое разнюхал обо мне за то время, пока скрывал своё присутствие в глубинах моего сознания, а вот я о нём разузнал всего-ничего. Самое время исправить это.

— Как смотришь на то, чтобы я поближе с тобой познакомился? — издевательски спросил я, деловито усаживаясь за комп и поближе пододвигая клавиатуру. — А то мы с тобой говорим только обо мне да обо мне.

Телефон сиюсекундно затрезвонил, что не могло не радовать. Улыбаясь полученной реакцией, кое-как вожу мышкой, переключаясь на вкладку поисковика и начинаю вводить запрос, с горем пополам тыкая клавиши копытами, напевая под нос:

— Свет мой, 电脑, ты скажи,

Да всю правду доложи:

Чего Сомбра так стыдится,

Разоблачения чего до усрачки так боится?

Жмякую enter и браузер начинает пестреть ссылками, но какими-то поломанными, со сплошным набором разных цифровых символов. И среди этого я разглядел превьюшку видео, на которой был изображен какой-то ночной лес. Кликаю на него и, затаив дыхание, жду, пока пройдёт загрузка. Неужели я реально сейчас будут просматривать воспоминания из жизни Сомбры?

Наконец-то… Крутящаяся иконка исчезла, чёрный экран прояснился и началось…

Селестия, как и я, понимала, какому риску подвергает себя, но не смотря на это, она откликнулась на предложение покинуть гремящий во дворце бал и прогуляться по королевскому саду, вдали от шумных увеселений и навязчивых аристократов. Всё-таки оставаясь наедине друг с другом, мы сами даём повод для сплетен, так что глупо будет на них раздражаться, но это необходимая жертва, когда возникает необходимость поговорить вдали от лишних ушей, которыми стены Солнцелунного дворца, да и Кристального, богаты.

— Хоть мне нравятся высокосветские сборища, не могу не признать, что сбегать с них не менее приятно, — с томным придыхание вздохнула Селестия, идя по тропинке, вьющейся меж подстриженных кустиков да под навесом длинноволосой ивы, которая будто укрывала наше свидание своими локонами от неосторожных глаз. — Шум, гам, высокопарное пустозвонье… Всё это утомляет, — и словно сбрасывая с себя ту усталость, которая навалилась на неё за время празднества, Селестия устало вздохнула.

Ах, как я хотел в тот миг быть воздухом, срывающимся с её губ, как я хотел быть магией, которая колыхала её розовую волшебную гриву…

— Тогда тебе придётся по нраву мой сад, — заинтересованно встрепенув ушами, Селестия обратила свой взор на меня. — Я специально спроектировал его таких масштабов, чтобы в нём можно было спрятаться от внимания придворных. Хоть гончих туда пусть запускают — никто тебя не найдёт.

— Тогда поделишься со мной планами своего сада? — улыбнулась тогда Селестия. — Может быть, позаимствую у тебя пару идей.

Переговариваясь и шутя над тяготами, которые доставляет положение правителей, мы вышли к небольшому декоративному пруду, надёжно скрытому от многоглазого Солнцелунного дворца за пышной листвой высоких деревьев, окружавших водоём. Лишь одинокая статуя вооружённого копьём какого-то пегаса наблюдала наше тайное рандевю, стоя в тени, в объятиях плющах. Не знай я, что мы находимся в саду, я бы тогда предположил, что мы зашли в какой-то лесную глушь.

— По сравнению с малым королевским садом, большой выглядит диковато, но хоть где-то хочется отдохнуть от этой дворцовой стерильной роскоши, — поведала Селестия. — Признаюсь по правде, сколько я восседаю на престоле, столько и не могу к ней привыкнуть. Мне куда милее уют походной палатки, скромная лежанка да уют костра.

— До сих пор скучаешь путешествиям?

— Не сколько по путешествиям, сколько по тому образу жизни, который им сопутствовал. Каждый день новые знакомства, приключения, подвиги… А сейчас совещания, важные встречи да бумажная волокита.

Идя на это свидание, я не один час думал над тем, как элегантно завести разговор в нужное мне русло, чтобы моё предложение не звучало слишком внезапно и обескураживающе, но Селестия сделала всё сама. Осталось только подобрать нужные слова…

— Знаешь, за то время, что я восседаю на престоле, я понял, что не сколько Кристальная империя принадлежит мне, сколько я ей — мои время, судьба и сердце в её распоряжении. Уверен, как Принцесса Эквестрии, ты меня понимаешь.

— Ещё как, — ответила Селестия благосклонным кивком, не сводя с меня внимательного взора. — Мы властвуем над миллионами и пишем историю, но даже так, мы едва можем распоряжаться собственными жизнями — они принадлежат нашим подданным.

— Да… И порой нам приходится поступаться своими желаниями ради их блага. Но знаешь, впервые за долгое время, я не разрываюсь между волей моего сердца и королевским долгом.

— Это очень редкое явление в нашей венценосной юдоли, — отметила Селестия, уши который были обращены на меня. — И у тебя наверняка есть что-то на уме... Давай, рассказывай.

— Как король, я должен думать не только о том, как будет жить Кристальная империя в мой век, но и о том, что с ней будет, когда моё властвование подойдёт к концу и я вверю её в копыта потомков, — уверенно взяв нить беседы начал я плести узор своей речи, рассчитывая не сколько впечатлить Селестию, сколько отдать должное её гению, красоте и аликорньему роду. Бросить всё прямо в лицо было бы слишком примитивно, слишком по-крестьянски.

— Только истинный правитель думает о том, что он оставит следующему поколению, — одобрительно улыбнулась Селестия. — У меня с Луной впереди целые века и эпоха нашего властвования обещает быть долгой, но даже так, я предусмотрела, как быть Эквестрии, если с нами что-нибудь случится.

— Да… Я знаю, что в вашей королевской семье есть младшая ветвь Блюбладов, которая имеет претензии на престол, но она не имеет права предъявить их, пока правит хоть один из аликорнов. Даже не смотря на то, что ты с сестрой бессмертны, вам всё равно приходится заботится о преемственности. Как и мне. Я последний представитель своей династии и обязан продолжить её, о чём неустанно напоминают некоторые мои советники, — позволил я себе тогда ухмыльнуться и изящным движением копыта достал из под королевской мантии семицветную розу — символ венценосного расположения в Кристальной империи, которого удостаивались лишь избранные пони. — До сих пор я не избрал себе королеву отнюдь не потому, что не нашёл достойных кобылиц, а потому, что не нашёл не просто достойную, но такую, на которую отозвалось бы моё сердце. Ну… До недавних пор.

Я выдержал паузу, взглянув на Селестию и убедившись, что она всецело находится во власти моей речи. Она слушала, внимала, следила за цветком, который я держал в копытах и аромат которого приятно дразнил меня, соблазняя отведать его. Даже для королевских особ семицветная роза — слишком большая роскошь на трапезном столе.

— Ум и нрав той кобылицы, которую я избрал, окажут честь не только мне, но и всей Кристальной Империи, если она согласится принять моё предложение о помолвке и стать моей королевой. Я хочу верить, что как мы породним наши династии, так же, со временем, породнятся и наши народы.

Отыграл я завершающий аккорд и протянул Селестии розу. Как и ожидалось, на её белом лице не было ни удивления, ни ошеломления, которые она непременно проявила бы, не обладай и половиной своей выдержки.

Продолжая держать лицо, она протянула ухоженное копытце, приняла цветок и прильнула к нему носом, вдыхая исходящий аромат. На какой-то миг в моей груди всё замерло, а потом семицветный бутон скрылся за её белыми устами…

Изображение вдруг замерло и на экране отобразилась иконка загрузки, которая обещала крутиться и крутиться до скончания веков. Не иначе Сомбра замедляет ютуб… Ну ладно, включу другое видео.

— Я думал, что за тобой будет будущее Кристальной империи сын. Но нет, за тобой только её крах и гибель. И я не могу этого допустить.

Лишь на пару мгновений на экране мелькали какие-то неясные образы, прежде чем всё снова зависало. Ладно, что там дальше?

— Хоть ты и носишь корону, но преследуешь весьма посредственные намерения, которые, свели с ума множество смертных. Прояви благоразумие, которым славишься — забудь об аликорнах и продолжи династию со смертной пони, пока твои изыскания не довели до катастрофы.

— Мой слух подводит меня, или я слышу в твоих словах угрозу?

— Это твоя воспаляющаяся паранойя убеждает тебя в том, что я тебе угрожаю, когда на самом деле это ты несёшь угрозу своим подданным, Эквестрии, а также Селестии и Луне. Воспринимай мои слова как попытку предостеречь тебя.

Снова лаги, а значит включаю другой видосик. Однако вместо очередного отрывка какого-то разговора мне предстала… гора. Высокая, с теряющейся за облаками вершиной, но которые не мешали разглядеть проглядывающие за ними очертания величественных города и дворца, достойных самих богов-олимпийцев. Почему именно их? Да потому что это архитектурное великолепие было выполнено в древнегреческом стиле, так что вывод о том, кто мог там обитать, напросился сам собой.

Однако не успел я сполна насладиться возникшим на мониторе видом, как экран начал мерцать, сигнализируя о том, что мой сеанс просмотра воспоминаний Сомбры подходит к концу. И желая увидеть ещё хоть что-то, щёлкаю мышкой в надежде, что ПК выдержит испытание загрузки и что-нибудь да покажет.

Увы, вместо живописных красот очередной горной вершины мне предстала картина, которая заставила меня почувствовать себя неуютно — кристальный саркофаг с тяжёлой крышкой, на которой была вырезана фигура лежащего на спине и спящего упокоенным сном пони-единорога. Однако поразил меня не сей похоронный реликт, а надписи, которые были на нём выгравированы.

Его Величество
Сомбра II
из династии Тенебриев
Король Кристальных земель

И только я успел разглядеть написанное, как экран с хлопком погас, а от монитора начал подниматься дым. Для уверенности, я ещё поводил мышкой да потыкал клавиши, но чудо технологии не реагировало, давая ясно понять, что кино закончилось и надо бы продолжать искать способ выбраться из этой комнаты.

Так… Комп, ютуб, фильмы, трансляция, новостной репортаж, окно… Точно!

Охваченный внезапной догадкой, я швырнул мышку прямо в экран и тот пробил его, открыв в мониторе оконный проём прямо в вагон метро! Видимо, как Сомбра может менять изнанку моего подсознания, выдумывая всякий сюр, так же это подвластно и мне!

Я хотел и обдумать увиденное и порадоваться новым открытиям, но времени на это не было, потому что чёрт его знает, как быстро Сомбра может поменять окружение, испытывая мою выдержку. Ничего не оставалось, кроме как спешно влететь в образовавшийся проход и вновь оказаться в грохочущем по рельсам составе.

Наблюдать в огромное разбитое окно собственную спальню было ещё более странно, чем вагон метро в разбитом мониторе, и как бы меня сей зрелище не захватывало своей сюреалистичностью, долго любоваться им не вышло и пришлось продолжить путь.

Хоть я старался быть готовым ко всему, эта самая готовность ко всему совсем не помогала, потому что ждавшая в следующем вагоне непроглядная тьма таки застала меня врасплох. Потому что… Серьёзно? Опять? Сомбра только этим намерен меня стращать?

Однако рано я начал потешаться над его фантазией, ибо уже в следующую секунду помещение озарилось ударившим в окна солнечным светом, а воздух загремел от взрывов и выстрелов, так что я рефлекторно упал на пол, прикрывая голову передними ногами.

Когда же я приподнялся, то узрел красоты разрушенного боевыми действия Ашхабада, над которым поднимались облака чёрного дыма. Будучи мелким, я нередко смотрел новостные репортажи из раздираемого гражданской войной Турменистана, искренне веря, что в одном из них покажут брата — героя, блядь, который помогал бедной семейке диктаторов Бердымухамедовых вернуть страну, из которой их попёрли злые террористы, ведомые тупыми, но крайне коварными, американцами.

Увидеть раздолбленный Ашхабад было неожиданно, но куда внезапнее оказался дорогой гроб, украшенный венком и российским триколором, стоящий в противоположном конце вагона, у стены, где должны были находиться двери. Что мне предстоит увидеть даже гадать не имеет смысла — и так всё понятно. Нужно только собраться с духом и сделать то, что нужно…

Подойдя к гробу первое, что я сделал, так это сбросил венок и флаг, а затем открыл защёлки и распахнул крышку, за которой предсказуемо увидел своего старшего брата, Ланселота. Увидел таким, каким я его запомнил в день похорон.

Бело-жёлтое лицо с припухшими губами, которое больше напоминало маску из холодного воска, которую слепили с намерением передать безмятежное выражение глубокой отрешённости от окружающего мира, укрывающий лоб венчик, военный костюм… Как в детстве я ощущал исходящий от мёртового брата холод загробного мира, так же почувствовал его и сейчас, спустя столько лет. И это так странно, когда воспоминания о живём Ланселоте, уходящем в армию, и о нём мёртвом, лежащем в гробу, соседствуют друг с другом, как две стороны одной карты.

Как сейчас помню… Мы, всей семьёй, стоим на перроне вокзала, краем уха слушая напёрживаемый оркестром из системы громкоговорителей марш “Прощание славянки”, и Ланселот, уже бритый и облачённый в камуфляж, держит на руках меня, пиздюка, только выпустившегося из детского сада, и обещает, что если я буду хорошо учиться, то он обязательно прокатит меня на танке — последнее самое яркое воспоминание с ним. Самое яркое, и от того бросающее особенно густую тень в виде дня его похорон — открытый гроб стоит в зале, а в нём — напоминающий восковую фигуру Ланселот. Помню, я тогда дотронулся до него и почувствовал, что он был холоднее льда, так что я сразу отдёрнул руку, не веря своим глазам.

— О, Артурка, ну и вырос ты, — внезапно захрипело тело передо мной, тяжело открывая свои водянистые, будто смотрящие сквозь меня в другой конец состава, глаза. — Совсем тебя не узнать…

В этот же момент из динамиков заиграл российский гимн, который звучал и на похоронах Ланселота, ещё больше довершая срежиссированную издёвку.

Мертвенно бледная рука потянулась ко мне, намереваясь потрепать по холке, но я не позволил и пальцем коснуться себя, первым ухватив ожившего покойника за грудки и бросив его на пол.

— И не стыдно тебе брата так с того света встречать, а? — белые губы скрючились в издевательской ухмылке, так что я сразу понял, что устами этой уродливой мертвяцкой проекцией говорит лично Сомбра.

— Не, ни капли. И сейчас я провожу тебя обратно, — пообещал я, привставая на дыбы и с силой опуская копыта на голову этой шизоидной копии Ланселота. А потом ещё и ещё и так до тех пор, пока не убедился, что она больше не пошевелится и не произнесёт ни одного слова.

---

Вход в вагон машиниста находился за гробом, который оказался намертво прикреплён к стене, так что его пришлось проломить, чтобы попасть внутрь. Я думал, что Его Величество удостоит меня своим обществов, но нет, за пультом управления я оказался один. Либо чернь не достойна лицом к лицу столкнуться с коронованным господином, либо он натурально ссыт получить заслуженных пиздюлей. А раз так, остаётся только остановить состав и надеяться, что после этого я приду себя в лесу, окружённый мирно спящими буффаликам, а не перейду на очередной круг персонального ада, который меня уже порядком утомил.

Дёргаю за рубильник и ход начинает постепенно замедляться. И покуда состав не остановился, было бы неплохо перекинуться парой слов с запустившим его машинистом, в чём мне поможет рация.

— Алё, алё, диспетчер! Ты чувствуешь, чем пахнет? Гавном! Ты обосрался!

Я бы не удивился, если бы Сомбра предпочёл высокомерно промолчать, но мигом позже рация закряхтела, зашипела и из неё раздался насмешливый баритонистый голос:

— С твоими образованием и эрудицией я ожидал куда более изысканной насмешки, но нет… Ты говоришь со мной так, будто остановился в развитии на уровне девятиклассника. В моих глазах ты падаешь всё ниже и ниже.

— Чтобы упасть, нужно занимать какую-то высоту, а зная тебя, вряд ли ты был обо мне высокого мнение. Так что падение долго не продлится, а посадка будет мягкой.

— Когда достигнешь дна, можешь поискать там свои книги. Пробежался взглядом по парочке из них — редкостная ерунда, которую даже беллетристикой не назвать.

— Бойся гнева творческого человека, Сомбра. Гитлера мой мир пережил, но меня ты точно не переживёшь.

И прежде чем мой сосед по понячьему телу вновь успел уколоть меня своим острым языком, я выключил рацию — состав остановился у вокзала и нужно было быстрее выходить, пока Сомбра ещё чего не выкинул и путешествие по изнанке моего сознания не затянулось.

Вокзалом, на который я сошёл, был тот, который находился в моём родном городе, сохранившим советско-захолустный антураж, и увидев его совсем рядом с Ашхабадом, посреди пустынного Туркменистана, сложно было не испытать диссонанс. Но вдвойне непривычны были раздававшиеся вдалеке звуки идущих в городе военных действий. Никакого тебе грохота электричек, поездов и объявлений из громкоговорителей…И трели настоящего таксофона, которую я вживую никогда не слышал — они вышли из использования задолго до моего рождения. Однако для того, чтобы сбежать из этой нереальности, пришлось нафантазировать один такой, стоящий у лестницы, ведущей на перрон.

Снимая трубку, я ожидал, что вновь услышу осточертевший насмешливый голос Сомбры, но мне повезло и я смог-таки сбежать в реальный мир из этой вшивой шизо-матрицы.

---

Горящее за навесом из листвы звёздное небо… Увидев его, первое о чём я подумал, так это о том, что до сих пор пребываю там, откуда так стремился вырваться, потому что в реальности такой красоты быть не могло. А потом я вспомнил, что это великолепие принадлежит миру поней и успокоился. Особенно утешительный эффект произвели спящие вокруг буффалики, которые так мимишно прижимались друг к другу. И если им было хорошо, то мне, наоборот, не очень.

Помимо того, что по мне ручьями струился холодный пот, так тело ещё колотила дрожь — такое ощущение, будто я только что выбрался из колодца, наполненного ледяной водой. Хотелось забраться в тёплую ванную и вариться в ней, словно замороженная пельмешка, ближайшую пару часов, после чего улечься в мягкую постель и укутаться одеялом, попутно заправившись горячим чаем. Однако даже если бы я мог удовлетворить эти свои прихоти, то не стал бы это делать, потому что был риск слишком уж расслабиться и заснуть, а я пока не был готов отправиться на встречу с Сомброй. Что-то мне подсказывало, что устроенный сегодняшней ночью хоррор-трип станет для меня привычной практикой.

Поднявшись и стараясь не шуметь, я направился к журчащему неподалёку ручью, намереваясь смочить пересохшее горло. И какое это блаженство, просто испить обычной воды в минуту сильной жажды и сушняка…

И одолев сухость в горле, мне захотелось посидеть в одиночестве, чуть подальше от стоянки буффаликов. И подальше от мантикоры, которая, в отличии от рогатиков, не оставила незамеченным моё пробуждение и теперь подозрительно поглядывала в мою сторону из-под приоткрытых сонных век. К счастью, она не посчитала нужным разнюхивать, куда я собрался, так что уйти поглубже в лес удалось без проблем.

Как бы умиротворяюще не действовало присутствие похрапывающих буффаликов, тот эффект, который оказывала сломанная ветром (или каким-нибудь огромным чудищем) мохнатая ель, в тени коей я и присел, был не менее успокаивающим. Будто оказался в надёжном укрытии от взора звёзд, луны, мантикоры, и от цепких лапищ судьбы, которая будто решила провести на мне некий эксперимент и посмотреть, сколь скоро у меня сдадут нервы. А после нереальности они как раз начали буксовать.

На какое-то время я превратился в машину, пренебрегающую чувствами и эмоциями, пока цель — проснуться — не будет выполнена, но сейчас, когда режим Терминатора is off, все переживания нахлынули на меня разом, словно сквозь прорванную плотину.

Грехов за моей спиной хватает, да и руки от пролитой крови я никогда не отмою, но в отличии от других преступников, я никогда не буду сыкливо оправдывать всю ту хрень, что я натворил, уже избитой отмазкой “не мы такие, жизнь такая”. Я осознанно выбрал преступный путь, когда представилась возможность ступить на него, и никогда не буду каяться за то, что сделал, как и сожалеть о всех тех, кого убил, или чей смерти посодействовал.

Единственное, что не даёт покоя, так это… А хуй его знает! Меня всё бесит! Ненавижу, что этот почивший венценосный уёбок безнаказанно роется в моих воспоминаниях, ненавижу людей, ненавижу построенный ими мир, ненавижу то, что любая человеческая скотина может на моём фоне кичиться своей праведностью и правильностью. Брата тоже ненавижу! Пошёл на войну и помер к херам, как паршивый пёс!

Всё могло быть иначе, всё могло быть иначе, но… Блядь…

— Большой понька, чего не спишь?

Сука! Фиолетовый буффалик! Чего же он такой внезапный, как паршивый скример?

— Не спится. А ты чего не спишь?

— Буффалик спит, только ему не нужно ложиться. Буффалик присядет? — спросил мелкий с блаженной улыбкой на лице, в то время как меня не покидала параноидальная мысль, что он в любую секунду заговорит голосом Сомбры.

— Ну садись, если хочешь...

И Фиолетовый присел, плюхнув свою задницу прямо под игольчатым навесом ели. Настроение у него было хорошим, если судить по тому, как он качал головой из стороны в сторону, балдея от того, как колыхается его длинная чёлка.

— Грустишь ты, большой понька. Почему?

— Да ни по чему.

— Большой понька не хочет говорить с буффаликом? — обиженно поджав губёшки спросил пушистик.

— Только не о личном.

— О личном? — рогатая голова озадаченно наклонилась набок. — Что такое личное?

— Ох, это… Это то, о чём, ты не говоришь ни с кем. Ну может быть только с теми, кто тебе близок и кому ты доверяешь. Я вот ни с кем не хочу говорить о том, что у меня на душе.

— У буффаликов нет личного, — челкастый решительной топнул копытцем. — Каждый буффалик — табунчик, а табунчик — каждый буффалик. Беда одного — беда всех!

Благоразумнее будет промолчать. Да, помолчу и сделаю вид, что ночное небо интересует меня намного больше, чем завязавшийся разговор. Авось челкастый сам отстанет.

— Хм… — протянул Фиолетовый, постукивая копытцем по подбородку. — Хм-м… Хм-м-м… Х-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м!

— Ну чего тебе?

— Думаешь о том, что было? Думаешь о том, почему твоя жизнь сложилась так, как сложилась, а не иначе?

Чего? Эти рогатые умеют читать мысли, или…

— Твои глаза говорят лучше любых слов, — пояснил фиолетовый. — Все грустят о прошлом и о том, чего не будет. Буффалик тоже иногда об этом грустит, знает, что у тебя на сердце. Вот… Как-то буффалик насобирал много еды и должен был нести её к табунчику. И выбор был у буффалика — пойти длинным путём, или быстрым, но опасным. Буффалик выбрал быстрый путь, а там были волки и буффалику пришлось бежать и терять еду. Пошёл бы длинным, всё было бы хорошо. Принёс бы всю еду табунчику и все бы кушали. А так никто не покушал… Однако это было давно и буффалик больше об этом не горюет. Он думает о том, что сделать хорошее для табунчика сейчас, чтобы завтра ему было лучше. И ты тоже так думай, понька.

— Думать о том, что сделать для табунчика?

— Нет, думай о том, что сделать сейчас, чтобы завтра жалеть не пришлось. Буффалик думает о табунчике, а большой понька думает о себе. Так что пусть большой понька живёт так, чтобы меньше думалось о прошлом, а то совсем не будет жить настоящим и не будет стремиться в будущее, — наставил Фиолетовый и похлопал меня по ноге. — И иди-ка ты спать. Когда уставший, в голову лезут плохие думки.

— Не-е-е-ет, я… не хочу спать. Посижу пока здесь, подышу…

Фиолетовый молча посмотрел на меня из-под своей густой чёлки, а потом вдруг подался вперёд и обнял меня за ногу. Обнял так крепко, что я сполна мог прочувствовать густоту его меха и мягкость пухлого тельца. И не буду лукавить, такое внезапное проявление нежности было приятно, и я не мог не отблагодарить буффалика, приобняв в ответ.

Не думать о прошлом, жить настоящим и стремиться в будущее? Очень дельный совет и я хотел бы ему последовать, но воспоминания о былом, о том, что я сделал, что не сделал, что сделали другие или что не сделали… Они затягивают, как трясина, а размышления о том, как бы всё сложилось, если бы хоть один сюжетный ивент забаговался и моя жизнь пошла бы по другому руту, так и вовсе с утроенной силой тянут на дно меланхолии, словно привязанный к ногам якорь. Какая судьба ждала бы меня, не уйди Ланселот воевать в Туркменистан? Где бы я сейчас был, если бы пошёл не на переводчика, а на какого-нибудь юриста? И вот этих “было бы?” я могу задать ещё очень много, но… Какой в этом смысл, если всё уже сложилось так, как сложилось, и без путешествующего во времени делориана ничего не исправить?