Опасный роман лебедей
Глава 28
Семь швов и несколько часов спустя Гослинг почувствовал восход солнца, хотя и находился далеко от окна. Искалеченные доспехи Луны распороли ему плечо почти до кости. Луна так и не сказала, что именно нанесло ей такой урон, не рассказала, с чем сражался ночной патруль.
Что бы это ни было, доспехи Луны были настолько повреждены, что их пришлось срезать, а некоторые части брони казались оплавленными, словно под действием кислоты. Ее раны были тяжелыми. Гослинг оставался с ней, пока ее зашивали и лечили.
Но теперь, с наступлением рассвета, у него появилась работа. Он должен был встретить этот день. Он был весь в засохшей крови — и своей, и Луны. Принцесса Ночи зевала и выглядела сонной, когда рассвет забрезжил в их части мира.
Облегчение Гослинга уже наступило, и теперь пора было уходить.
Когда он направился к двери, то услышал голос Луны, который остановил его на пороге:
— Рядовой Гослинг…
Он стоял и ждал, его уши дрожали:
— Спасибо, рядовой Гослинг. Вы помогли мне, не унизив меня. За это я вам благодарна. Я прошу прощения за ваше плечо. Если бы я знала…
Повернув голову, Гослинг посмотрел на нее через плечо:
— Не думайте об этом. Это всего лишь рана, ничто по сравнению с тем, через что пришлось пройти вам и остальным. Мне было приятно служить вам, принцесса Луна.
— Гослинг…
Навострив уши, он ждал, гадая, что скажет Луна.
— Ты свободен.
Вздохнув, Гослинг опустил уши. Это было не то, что он ожидал услышать. Он не знал, чего ожидал, но не этого. Он чувствовал себя разочарованным и покинутым. Не зная, что еще сказать или сделать, он ушел.
Приняв душ и приготовившись к работе, Гослинг вошел в кабинет Рейвен, зная, что опоздал, но у него было веское оправдание. Он не ожидал, что у него будут неприятности. В кабинете Рэйвен царила суматоха. Он не надел доспехи, зная, что они ему не понадобятся. Он пришел, готовый заниматься ночными депешами, готовый работать на телеграфе. Что-то подсказывало ему, что этого не произойдет, по крайней мере, не сразу.
Кабинет был заполнен помощниками и членами корпуса связистов. Помещение наполнилось глухим гулом, когда все присутствующие пони переговаривались друг с другом возбужденными, напряженными голосами. Гослинг стоял в дверях, не зная, что делать и что происходит.
— Рядовой Гослинг, — сказала кобыла-единорог, повернувшись к нему лицом, чтобы можно было к нему обратиться. — Меня зовут Дейзи Дойли, и я одна из помощниц Рейвен. Сейчас она очень занята. В восемь часов будет большой пресс-релиз.
— О? — Гослинг с любопытством приподнял бровь.
Дэйзи Дойли кивнула, и ее растрепанная грива подпрыгнула на месте:
— Скайфайр Флэш собирается сделать полное признание прессе, и вы должны быть там, в доспехах, как рядовой Гослинг.
Ошеломленный, Гослинг открыл рот:
— Что? Она здесь?
— Да. — Дейзи Дойли кивнула.
— Она здесь, а мне никто не сказал? — Гослинг покачал головой, борясь с нарастающим желанием разозлиться. Он глубоко вздохнул — злости здесь не было места. Дейзи Дойли не сделала ничего плохого. Важно было сохранять спокойствие. Он попытался вспомнить, чему его учили на командных курсах. Мозг подвел его, он не мог вспомнить ничего, что могло бы быть применимо к этой ситуации, но гнев угас, потому что он отвлекся на мгновение.
— Признание — это только начало. Nobilem Atrium Equorum будет созван вместе впервые за почти двести лет…
— Что… подождите, пожалуйста, простите меня, но помедленнее… что вы только что сказали? — Гослинг извиняюще улыбнулся Дейзи Дойли и понадеялся, что его простят за грубость.
— Королевский Суд Эквестрии… высший суд страны. — Дейзи Дойли подняла глаза на Гослинга. — Это значит, что дело рассматривается королевской властью. Как минимум один аликорн будет заседать в качестве одного из судей. Пока не знаю, кто именно.
Ошеломленный, оцепеневший от боли и обезболивающих, Гослинг попятился назад, как будто его ударили. Он почувствовал, как его желудок начинает завязываться в узлы. Горькая желчь обжигала язык Гослинга. Он разлепил губы, почувствовав во рту привкус кислоты. Сдавленным шепотом он спросил:
— Это действительно необходимо?
— Она совершила преступление против королевской семьи, совершила различные преступления, связанные с заговором, и в настоящее время рассматриваются обвинения в государственной измене. — Дейзи Дойли моргнула. — К любым деяниям, совершенным против короны, нужно относиться серьезно. Здесь не обойтись просто пощечиной.
Покачав головой, Гослинг обнаружил, что у него нет слов, чтобы сказать.
— Она приняла значительную сумму денег с намерением обмануть королевскую семью. Она беременна и планировала сообщить прессе, что жеребенок ваш…
— Что? — Гослинг почувствовал, как его кровь похолодела. Ледяной холод, зародившийся в его крупе и поползший вверх по позвоночнику, был настолько холодным, что заставил все его тело содрогнуться от яростной дрожи. Шерсть вдоль позвоночника затрепетала и задрожала, отчего волосы встали дыбом.
— …с намерением получить от королевской семьи деньги, чтобы предотвратить скандал.
Комната начала кружиться вокруг Гослинга, в ушах зашумело, как при ураганном ветре. Он почувствовал давление за глазами, во рту пересохло, затем он наполнился слюной, а затем снова пересохло. Он почувствовал, что его желудок брыкается словно дикий конь, которого кусают пчелы.
По бокам Гослинга струился холодный пот, и на секунду он был уверен, что его сейчас вырвет прямо на Дэйзи Дойли. Он выскочил из комнаты и бегом бросился к ближайшему туалету, не зная, успеет ли добежать.
Проклиная свои доспехи, Гослинг хотел снять их. По какой-то причине он чувствовал себя не в своей тарелке. Они жались к его телу и были неудобны. Шлем казался слишком маленьким. Он не переставал потеть, а во рту появился неприятный привкус, от которого он не мог избавиться, сколько бы ни чистил зубы и ни полоскал рот.
Это был несчастный день. В последнее время у него было много несчастных дней. Угрюмый, не в духе, он завернул за угол и направился в зал для прессы. Он ненавидел этот зал. Он ненавидел прессу. Ну, не всю прессу. Ему понравился Севилья.
И тут он увидел ее. Она была огромной и белой. На ее лице было выражение беспокойства. В ее глазах Гослинг увидел боль. Не думая ни о чем, он бросился к ней. Он поднял голову и увидел, что она смотрит на него сверху вниз. От ее взгляда ему стало трудно дышать, а может, это ремешок шлема затянулся у него на горле, когда он поднял голову.
— Возлюбленная моя, — обратился Гослинг к Селестии.
— Гослинг… как ты держишься? Мне жаль, что у нас не было возможности поговорить прошлой ночью. Ты был в постели. — Опустив голову, Селестия коснулась носа Гослинга и прикоснулась к его носу своим. — Я слышала о том, что ты сделал для Луны. — Когда Селестия заговорила, ее губы прикоснулись к губам Гослинга.
— У меня не все в порядке, — сказал Гослинг, признавая правду, хотя и не решался сделать это. Наклонив голову на одну сторону, он удивил Селестию поцелуем, прильнув к ее губам своими.
— Гослинг, тут столько всего происходит. Я даже не знаю, с чего начать. Тебя должны были предупредить о том, что нельзя покидать дворец без сопровождения. Я считаю, что мы с Луной виноваты в этом нарушении протокола, потому что сами ушли без сопровождения. Мы были плохим примером. Офицер должен был прийти и сообщить тебе… он не справился со своими обязанностями, и теперь на него наложено дисциплинарное взыскание. — Селестия опустила уши. — Гослинг, не знаю, как тебе сказать, но ты тоже будешь подвергнут дисциплинарному взысканию.
— За что? — спросил Гослинг. — За уход?
— За угрозы сержанту Шэмроку, — ответила Селестия тихим шепотом, — Я не знаю всего, что произошло, но есть свидетели, которые слышали, как ты это сделал. Гослинг, дорогой, ты должен научиться следить за тем, что говоришь. Все, что ты говоришь и делаешь, будет тщательно изучаться.
— Он флиртовал с моей матерью, — сказал Гослинг, распушив перья. — Прямо у меня на глазах! Ему повезло, что я его не ударил! — Гослинг глубоко вздохнул и почувствовал, что его щеки заливает жаркий румянец. — Не то чтобы я мог. Я видел, как Шэмрок уложил двадцать пони в честной драке, и он даже не запыхался, когда закончил. Даже пыль к нему не прилипла.
— Гослинг, дорогой, у тебя очень красивая мама. Если честно, у твоей мамы все в порядке.
Ошеломленный, Гослинг уставился на Селестию в оцепенении.
— Над твоей реакцией нужно поработать. Запомни, Гослинг, покерфейс. Рейвен пытается тебя научить. Ты должен ее слушать, иначе она открутит тебе эти очаровательные маленькие ушки, и тогда мне будет не на что шептать свои секреты.
Его лицо исказилось в кислой гримасе, и он опустил взгляд на пол, уставившись на собственные копыта. Он чувствовал, как Селестия дышит на него. Он надеялся, что она не слишком разочарована. Он фыркнул и почувствовал, как заднюю стенку горла обожгло болезненной щекоткой, которая никак не проходила.
— Ты должен спешить, Гослинг. Тебе нужно идти. Преподнеси себя как следует. — Селестия поцеловала Гослинга в белое пятнышко между ушами. — Помни, все, что ты делаешь, находится под пристальным вниманием. Покерфейс. Будь хорошим маленьким пони, каким, я знаю, ты можешь быть.
— Я постараюсь, — пообещал Гослинг, снова глядя на Селестию.
В комнате было жарко от тел. Слишком много пони были зажаты в небольшом пространстве. Вспышки вспыхивали каждые несколько секунд. Гослинг осмотрел сцену. Он увидел Скайфайр Флэш, и сердце его сжалось. Она выглядела до крайности перепуганной, ее глаза были красными, налитыми кровью, и она плакала. Ее испуганные глаза метались из стороны в сторону при каждом крике и вспышке фотоаппарата. Гослинг понимал, что пресса собирается съесть ее живьем.
Мать Скайфайр сидела в углу, спиной к прессе, и он видел, что она рыдает. Она закрыла лицо крыльями и при каждом вспышке вздрагивала, как от удара. Рядом с ней отец Скайфайр смотрел на свою дочь, и Гослинг не мог понять его выражения. Гнев? Ненависть? Это было невозможно определить.
Одно можно было сказать наверняка: какими бы ни были отношения Скайфайр с родителями, они уже никогда не будут прежними. Ничто в ее жизни не будет прежним, как и в его жизни. Что бы они ни делали, ни один из них никогда не сможет вернуться к нормальной жизни. Думая об этом, Гослинг жалел ее.
Ему самому захотелось разрыдаться. Как бы он ее ни ненавидел, она этого не заслуживала. Никто этого не заслуживал. Он посмотрел и увидел Блюблада. Он выглядел усталым и измученным. Гослинг подозревал, что Блюблад не спал всю ночь. Он выглядел именно так.
Застыв на месте, Гослинг медленно пришел к пониманию. Он не мог с этим смириться. Он не мог стоять здесь и смотреть, как это происходит. Просто не мог. Он не чувствовал любви к Скайфайр, не после того, что она сделала, он все еще разбирался с тем, насколько сильно он ее ненавидит, проходя курс терапии и посещая консультанта.
Это было неправильно. Гослинг почувствовал, как его желудок скручивается в узлы. Скайфайр собиралась признаться во всем, что она сделала, а пресса собиралась разорвать ее на куски. После этого ее жизнь не будет стоить ничего. Он не мог смотреть, как это происходит. Его снова начало тошнить, а носовые пазухи горели, когда он пытался проглотить кислую отрыжку.
— Я не буду в этом участвовать, — сказал Гослинг скрипучим голосом. Прежде чем кто-либо из пони успел что-либо сказать или даже отреагировать, он исчез, повернувшись хвостом и галопом выскочив за дверь.
Стуча копытами по мраморному полу, Гослинг бежал, уже не заботясь о последствиях, будь они прокляты. Он оступался и поскальзывался, обходя углы. Он думал о том, как сбежать из Кантерлота. Он думал о том, чтобы уйти в самоволку. Это место пробуждало в пони все самое худшее. Часть его души ненавидела это место. Он думал о Скайфайр — ее жизнь заканчивалась, а его, по крайней мере, ждала позолоченная клетка. Он будет красивой птичкой в еще более красивой клетке.
Он знал, что если захочет, то сможет все отменить. Он может уйти. Его жизнь тоже была бы закончена. Он стал бы пони, который сбежал, когда стало трудно. Он сбежал из дома, когда там стало тяжело. Он не знал, куда идти и куда бежать. Он любил Селестию, но не был уверен, что сможет продолжать в том же духе. Может быть, у него не было того, что нужно, чтобы продолжать эту игру.
Скрипнув подковами по мраморном полу, он остановился и чуть не врезался в Луну. Ее лицо было опухшим и покрыто бинтами. Она хромала с каждым шагом. Одно крыло было в перевязи. Некоторые бинты были окрашены в пунцовый цвет. Она выглядела сонной и страдающей от боли.
Он стоял, задыхаясь, не зная, что сказать.
— Рядовой Гослинг… что вы делаете? — спросила Луна.
— Я не мог… смотреть на это, — ответил Гослинг, задыхаясь.
— Эта… шалава… кобылка, которая сделала тебе плохо… маленькая испорченная шлюшка, которая пыталась опорочить твое доброе имя… — Луна сделала паузу, моргнула, сглотнула, а затем продолжила: — Она хотела причинить тебе вред… причинить Нам вред, она хотела причинить Нам страдания, а ты сбежал?
— Я не могу смотреть, как заканчивается ее жизнь… — Гослинг втянул в себя воздух и покачал головой, борясь с желанием проблеваться. — Не могу. Она плохая пони, она ужасна… но я… я просто не могу!
— И если кто-то из пони запятнает честь моей сестры или меня, ты просто уйдешь? Неужели мы так мало для тебя значим? — Тон Луны был ледяным, как пустота космоса. — Я считала тебя лучшим пони.
— Она просто глупая кобылка! Она этого не заслуживает! — огрызнулся Гослинг. Он наблюдал, как Луна откинула голову назад.
— Она заслуживает этого и даже хуже! А ты позоришь всех Нас, убегая! Будь ты проклят, пустозвон, у тебя не хватает даже смелости, чтобы справиться с врагами!
Внутри Гослинга что-то вскипело. Вместо того чтобы проблеваться, он взорвался:
— ПОСЛУШАЙТЕ, МАЛЕНЬКАЯ МИСС ВЫСОКАЯ И МОГУЩЕСТВЕННАЯ! ИМЕННО ИЗ-ЗА ТАКОГО НАДМЕННОГО ОТНОШЕНИЯ ПОНИ БОЯТСЯ ТЕБЯ И НЕ ХОТЯТ ВИДЕТЬ РЯДОМ!
— Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне! — рявкнула Луна голосом, полным боли.
— Вот так! Вот почему пони любят твою сестру, но боятся тебя до смерти! — Губы Гослинга снова скривились в гримасе.
— Заткни свой непочтительный рот немедленно! — потребовала Луна.
— Знаешь что? Можешь взять свой длинный рог принцессы…
— Молчать!
— …и засунуть его себе в задницу…
— Молчать!
— … и можешь идти и еб…
— МОЛЧАТЬ!
— …нуть сама себя! Возвращайся в темноту ночи, где твое место, кошмар!
Гослинг не видел, как на лице Луны появилось выражение агонии, когда он бросился прочь. Он бежал так, словно за его спиной разверзся Тартар. Набрав скорость, он взлетел и помчался по коридору почти вслепую — слезы жгли глаза и затуманивали зрение.
За биением собственных крыльев он не слышал рыданий Луны.