Оживший кошмар

1. Рождённая по ошибке

Когда сияние Элементов Гармонии поглотило её, мир на мгновение исчез. Пелена безумия, плотная и вязкая, рассыпалась прахом. Голоса, шепчущие ей о вечной ночи, о пожраном солнце и замерзших мирах, умолкли. Словно резкий вдох после долгого погружения под воду, в сознание Луны вернулись тишина, ясность... и боль.

Она стояла — ошеломлённая, сбитая с толку — перед лицом сестры, которую не видела более тысячи лет. Мир вокруг будто рассыпался на осколки сна, и среди них сияли шестеро незнакомых пони, окутанных мерцающим ореолом. Луна не знала, кто они. Но они — были носителями чего-то древнего. Элементы… Гармонии?

Как бы то ни было, вековая привычка держаться с достоинством, пусть даже в тот миг внутри неё всё сжалось, сработала как щит. Спина выпрямлена, подбородок гордо поднят. Как будто никакого изгнания не было.

Очередная история подошла к концу. Очередной злодей, пусть и рождённый из боли и страха, был повержен. Закончилась сказка, написанная звёздами, о двух сёстрах, разлучённых на целые эпохи. Гармония была восстановлена. Века прошли — и вот, они вновь стояли рядом.

---

— Ну и дворец же ты выстроила, — с ноткой ироничного восхищения проговорила Луна, медленно проходя по мозаичному полу нового зала. — Наш старый и наполовину не был столь… утончённым.

Селестия мягко улыбнулась, подходя ближе и обнимая сестру.

— Времена меняются, и нам нужно меняться вместе с ними, — ответила она сдержанно. — Тебе ещё многое предстоит узнать, сестра.

Её голос чуть дрогнул, и после паузы она добавила:

— Но… некоторые вещи… не могут ждать.

Луна нахмурилась, насторожившись.

— О чём ты?

— О том, что история с Найтмер Мун… увы, ещё не закончилась, — тихо произнесла Селестия.

В тот же миг на окна и двери опустился сияющий барьер — прозрачный, но плотный. Звуки затихли. Луна едва заметно отпрянула, взглянув на сверкающие грани, сомкнувшиеся вокруг них, как хрустальный гроб.

— Сестра, — её голос стал холоднее. — Объясни, что происходит. Немедленно.

Селестия тяжело вздохнула. Её белое крыло медленно развернулось, и из-под него она извлекла свёрток — мягкий, обернутый в ткань, что мерцала лунным светом. Свёрток тихо сопел.

Она положила его на стол.

Ткань чуть развернулась… и Луна увидела её.

Маленькая кобылка. Совсем младенец. Аликорн — с крошечными крылышками и слабым рогом, спящей мордашкой… цвета ночи. Её шёрстка была черна, как безлунная тьма, а грива — с фиолетовым отливом. Но главное — на крошечном боку поблёскивала кьютимарка, до боли знакомая, до отвращения узнаваемая.

— Найтмер Мун?! — выдохнула Луна, отшатываясь. — Что это… что это за издевательство?!

Селестия приложила копыто к губам, шикнув:

— Не так громко. Она спит.

Луна всмотрелась в детское личико. Оно было... спокойным. Даже умиротворённым. И тем не менее — каждая черта вызывала у неё прилив злости.

— Откуда?.. Как?! Это невозможно! — проговорила она дрожащим голосом. — Она не была… отдельным существом! Это было... безумие. Моё безумие!

— Я нашла её… там же, где и тебя, — тихо произнесла Селестия. — После того как ты… ты вернулась, она лежала в зале неподалёку. Я… не могла её оставить.

Луна замолчала, с трудом веря в услышанное. Нервно заходила по комнате, то и дело бросая взгляды на младенца.

— Это бред, — наконец выдохнула она. — Осколок души не может стать живым существом просто так! Он не… не спит, не сопит, не выглядит как… как безвинный ребёнок!

Селестия опустила глаза.

— Возможно, этого и не должно было быть. Но… может быть, часть тебя — глубинная, забытая — отторгнула то, чем стала… и та тьма обрела форму. Плоть. Жизнь. В каком-то смысле, Луна… ты — её мать.

— Нет! — воскликнула Луна, сдавленно, с болью. — Я… не мать! Ни ей, ни этому… чудовищу! Пусть она и выглядит как дитя, внутри… внутри это — Найтмер Мун! Ты понимаешь?!

Селестия подняла детёныша, прижав его к груди.

— Посмотри на неё. Она ни в чём не виновата. Это не чудовище. Это новая жизнь. И… она заслуживает своего шанса.

Луна молчала. Смотрела, и только тяжело дышала, едва сдерживая эмоции.

— Это не жизнь… — выговорила она наконец. — Это… эхо проклятия. Отголосок кошмара. Что ты собираешься с ней делать?

Селестия смотрела на спящее чёрное дитя, будто пытаясь разглядеть в её крохотных чертах что-то от чудовища, которым та недавно была.

— Вряд ли она просто так… взяла и переродилась, — негромко сказала Селестия, нарушая хрупкую тишину. — И если звёзды и сама гармония допустили это… мы должны вырастить из неё достойную пони. Ту, чья жизнь не будет отравлена грехами прошлого.

Луна молча смотрела на младенца. Тот слегка шевельнулся, издав тихий, хриплый писк, словно отголосок иного мира, мира холодной луны и пустоты.

— И что ты предлагаешь? — наконец спросила она с глухой усталостью в голосе. — Признать её своей дочерью? Притвориться, что всё это нормально?

Селестия закатила глаза, с усталой улыбкой, столь знакомой и родной.

— Разумеется, нет. Я не настолько оторвалась от реальности, как думаешь. Внезапное появление нового аликорна… да ещё после событий с вечной ночью… вызовет бурю вопросов. — Она аккуратно погладила младенца по щеке. — Мы не можем сразу раскрыть ей правду. Но и вечно скрывать — невозможно. Она заслуживает честности. Со временем.

Луна нахмурилась.

— Возможно, стоит просто… отдать её в приют. Подальше от дворца, подальше от нас. Позволить ей расти, как обычной пони. Без давления.

Селестия покачала головой.

— Нет, сестра. Она будет расти здесь. Под нашим присмотром. — С этими словами она наклонилась, коснулась рогом лба младенца, и светлая волна заклятия окутала тело кобылки. Её крылья исчезли, оставив видимость простой единорожки. — До поры до времени она будет жить при дворе. Мы будем учить её, вести за собой… и однажды, когда придёт время, она обретёт истинную форму.

Луна осторожно приблизилась, глядя на ребёнка с выражением недоверчивого изумления. Медленно, почти не веря себе, она дотронулась до её бока.

— Она холодная, — прошептала Луна, убирая копыто. — Будто лёд. Неестественно холодная для живого существа.

Селестия мягко кивнула.

— Я тоже это почувствовала. Возможно, это… остаток её природы. Но она — дитя. И ей нужно имя… и сестра.

Луна нахмурилась.

— Сестра? Что ты…

Но не успела она договорить, как Селестия напрягла рог, и свет в зале словно ожил. Воздух задрожал, и среди волны теплого сияния, преломляющегося на мраморе пола, появилось второе дитя. Новорождённая пегаска, с сияющей жёлтой шёрсткой, золотистыми волосами, в которых мерцала голубая прядь, кричала, шевелилась, словно возмущённая самым фактом своего появления. В ней не было ни крохи тени — лишь жизнь, свет и необузданная энергия.

Селестия уже держала её, поглаживая по спинке, и успокаивая.

— Что ты сделала? — сдавленно спросила Луна, сделав шаг назад.

— Отдала часть своей души, — мягко, почти шёпотом произнесла Селестия, не отрывая взгляда от новорожденной. — Чтобы вдохнуть в мир новую жизнь. Чтобы она стала её сестрой. Светом к её тени. Уравновешивающим началом. Я уверена, она станет ей опорой. Другом. И наставницей, если потребуется.

Луна изумлённо покачала головой, ошеломлённо всматриваясь в двух младенцев: чёрного, почти безжизненного… и сияющего, полного энергии и света.

— Ты всегда стремилась всё контролировать… — прошептала она. — Но создавать новую жизнь ради этого?

— В таких делах, Луна… нельзя быть слишком осторожной, — произнесла старшая сестра, не отрывая взгляда от детей.

Аликорн молчала. Её взгляд медленно скользил по маленьким телам, замирая на жеребёнке с бледно-жёлтой шерстью, что лежала чуть ближе к свету. Взгляд принцессы ночи замер на её боку, где, несмотря на возраст, уже расцвела кьютимарка: солнечный диск, прикрытый театральной маской. Символ парадокса. Лжи, оберегающей правду.

— И кто же она такая, скажи мне? — спросила Луна негромко, сдержанно, но с лёгкой настороженностью, всё ещё изучая метку на боку жеребёнка.

Селестия мягко коснулась гривы сияющей пегаски, позволив локону золотистых волос обвить её копыто, как виноградную лозу.

— Это Голден Фезер, — произнесла она почти шепотом, с какой-то особой нежностью, — моё маленькое солнце после долгой ночи, что длилась тысячу лет.

Она замолчала на миг, переводя взгляд на вторую — на ту, чьё дыхание оставалось едва уловимым, будто сам воздух колебался от её присутствия.

— А вот ей… — Селестия помедлила, подбирая слова, — ей нужно новое имя. Настоящее, что станет первым шагом к новой судьбе.

— Муншэдоу, — вдруг резко произнесла Луна, будто имя само вспыхнуло в её памяти. Оно… идеально для неё.

Селестия слабо улыбнулась, опускаясь рядом, и аккуратно укладывая двух младенцев плечом к плечу, словно противоположности, разделённые и соединённые в одном дыхании.

— Добро пожаловать в этот мир, маленькая Голден Фезер… и принцесса Муншэдоу, — сказала она торжественно, но с материнской теплотой, и лёгким движением потрепала пушистый хохолок пегаски. — Я обещаю вам… мы сделаем всё, чтобы вы выросли в любви. В гармонии. В счастье, которого, быть может, не познали мы сами.

Луна тяжело вздохнула, её лицо помрачнело, словно тень вновь легла на её сердце.

— Восстанавливать ночной двор, возвращать утраченное за столетия влияние… и параллельно следить за двумя жеребятами. — Она криво усмехнулась. — Даже для принцессы это, скажем так, непростая задача. Быть может… может, стоит найти им приёмную семью? Пускай растут под надзором, но не на глазах у всего двора. Без лишнего внимания.

Селестия повернула к ней голову, уголки её губ дрогнули в загадочной улыбке.

— Я знаю, кто сможет помочь нам растить их, — мягко сказала она, опуская взгляд на пегаску, что зашевелилась во сне. — За все эти годы, Луна, у тебя появилась племянница. К счастью, она умеет ладить с детьми. Вам определённо стоит познакомиться.

— Племянница? — недоверчиво приподняла бровь Луна, но тут же отвернулась, будто уже поняв, о ком идёт речь. — Ах… она.

На мгновение в голосе Луны промелькнула усмешка — колючая, но не злая. Потом она снова стала серьёзной, глядя на спящих жеребят.

— Надеюсь, — тихо прошептала она, — я не совершаю ошибку. Что бы ты там ни думала, Тия… такие игры с судьбой редко заканчиваются как в сказке.

Селестия слегка склонила голову, позволив свету скользнуть по её гриве, как по волнам рассветного неба.

— А может, настало время, чтобы сказка началась. Пусть и с трудной главы.

Тишина вновь воцарилась в зале. Две сестры, две судьбы… и два крошечных сердца, бьющихся рядом, в начале пути.

2. Мой маленький кошмар

— Ты что… ты только что сдвинула солнце!? — раздалось резкое шипение, будто хлёсткий удар хлыста, эхом прокатившееся по сводчатому залу.

Принцесса Луна стояла посреди комнаты, держа в копытах взъерошенного жеребёнка с чёрным оттенком шерсти, чьи крошечные копыта всё ещё подрагивали. Её уши слегка дрожали от сдерживаемого раздражения. Внизу, на мраморном полу, жёлтая пегаска тянула копытца вверх, к сестре, что-то невнятно скуля, издавая тонкие повизгивания, будто просясь: «Ну пусти, ну пожалуйста...»

— Прекрати, Голден, — буркнула Луна, бросив сердитый взгляд вниз. — Уж если ты мечтаешь стать актрисой, научись сначала притворяться невинной после преступления, а не до него.

Она тяжело вздохнула и, нахмурившись, опустила Муншэдоу на пол. Маленькая единорожка прижалась к сестре, повиснув на её крыле, словно и не подозревая, что только что чуть не устроила катастрофу вселенского масштаба.

— Слишком рано, — пробормотала Луна себе под нос, отходя к письменному столу. — Слишком рано пробуждаются твои силы... Если так пойдёт и дальше, ты солнце на орбиту загонишь раньше, чем научишься выговаривать «астрономия».

Свинцовая тишина повисла на пару мгновений, нарушаемая лишь звонким хохотом Голден Фезер, что уже вовсю носилась по залу, волоча за собой сестру. Муншэдоу неохотно позволяла себя тащить, но в уголках её губ затаилась скрытая улыбка.

Луна вновь наклонилась к столу, взгляд её скользил по свиткам, расстеленным перед ней. Они пахли старой пылью, грифелем и крошащимся временем — воспоминания, заключённые в бумаге. Это были уцелевшие документы времён Восстания Найтмер Мун. Фрагменты приказов, рапорты, наброски тактических планов… Всё, что осталось от тех нескольких, долгих, горьких лет, когда её имя внушало страх.

Она уже углубилась в один из манускриптов, когда послышался лёгкий скрип — дверь медленно отворилась, пропуская струю золотого света и знакомый, мягкий голос:

— Голди, перестань таскать сестру за хвост. А ты, Муншэдоу, — голос наполнился легким смешком, — пожалуйста, не двигай больше солнце…

Селестия грациозно вошла в зал, с улыбкой на губах и лёгким взмахом крыла. Она подошла к Муншэдоу и ласково потрепала её по гриве:

— Никакой вечной ночи, юная принцесса, пока ты не съешь всё, что тебе положили. Такой вот у нас теперь государственный порядок.

Луна фыркнула, отложив свиток:

— Это невозможно. Я пытаюсь воссоздать хронологию восстания, а вокруг мечутся эти двое, словно кометы. Если так пойдёт, я к утру вместо отчёта по архивам составлю план эвакуации дворца от разбушевавшихся жеребят.

Селестия лишь усмехнулась, её взгляд стал загадочным:

— Не переживай, сестрёнка. Та, кто поможет нам в этом… уже здесь.

Дверь вновь отворилась. В комнату вошла стройная фигура в простом, но изящном плаще. Её шаги были мягкими, почти танцующими, а густая розовая грива была аккуратно заплетена в тугой хвост. Она остановилась, опустилась в грациозный поклон.

— Ваше высочество, — произнесла она с лёгким оттенком волнения. — Моё имя — Ми Аморе Каденс. Мы… возможно, встречались, когда я ещё была младенцем.

Луна приподняла бровь, потом чуть усмехнулась.

— Как я могу забыть то милое создание, которое я выносила на своих крыльях из пылающей Кристальной Империи, спасая от когтей обезумевшего Сомбры? — проговорила она, с лёгкой грустью в голосе. — Да… теперь ты выросла. И стала красавицей. Я рада видеть тебя, дорогая.

Каденс чуть покраснела от похвалы и тепло улыбнулась:

— У меня так много вопросов к вам… столько всего хочется узнать. Но… — она перевела взгляд на носившихся по залу жеребят, — кажется, сейчас куда нужнее услуги няни, верно?

Луна устало махнула копытом в сторону ночного гвардейца — мрачного фестрала, на спину которого уже влезла Голден, а Муншэдоу, слегка кося глазами, пыталась дотянуться до его уха. Фестрал не издавал ни звука, но весь его вид кричал о смирении с судьбой.

— Они делают вид, что он скала. А он делает вид, что скале это нравится, — прокомментировала Луна.

Каденс весело рассмеялась:

— Какие чудесные жеребята! Просто прелесть.

Обе малышки вдруг замерли, заметив незнакомку. Несколько мгновений они изучали её, нахохлившись, как две пугливые синицы. Но затем, будто поддаваясь на тёплую, сияющую ауру, что словно исходила от самой Каденс, они бросились в её распахнутые объятия. Она прижала их к себе, шепча ласковые слова, пока Селестия наблюдала за сценой с мягкой, одобрительной улыбкой.

Момент прервало вежливое покашливание.

— Прошу прощения за вторжение, ваше высочество, — в зал вошёл канцлер Нейсей. Он был, как всегда, сух и точен, словно вырезан из пергамента. На его спине покоилась высокая стопка свитков.

Поклонившись, он подошёл к Лунe и аккуратно сложил бумаги перед ней.

— Как вы и просили, всё, что нам удалось собрать по архивам времён Восстания Лунной Пони. Увы, многое сгорело в старом замке, но… кое-что сохранилось.

Луна кивнула, принимая свитки.

— Благодарю, канцлер. Даже не представляете, как это важно.

Луна уселась по удобнее, низко опустив голову над свитками, тусклый свет лампы бросал длинные тени на древние пергаменты, исписанные выцветшими чернилами. Она молчала, её взгляд блуждал по строчкам, но мысли были где-то далеко. Наконец, с долгим, утомлённым вздохом она проговорила, не отрывая взгляда от документа:

— Даже не знаю, что страшнее... — её голос звучал глухо, почти с отголоском усталости. — Быть увековеченной в памяти как воплощение предательства… или вовсе быть забытой. Как будто никогда и не существовала.

Наступила тишина. Даже жеребята, только что вертевшиеся вокруг, замерли, ловя настроение комнаты. Каденс бросила быстрый взгляд на Селестию, словно ища у старшей наставницы слов, но та лишь мягко качнула головой. Тогда канцлер Нейсей, с заметной долей неловкости, кашлянул в копыто и шагнул ближе, стараясь звучать как можно почтительнее:

— Ваше Величество… прошу простить мне дерзость. Я ведь один из немногих, кому открыли правду о… происхождении этих двух кобылок, — он покосился на жеребят, которые с весёлым озорством продолжали покушаться на его бородку. — Но, смею заметить, что для нации рождение ещё одного аликорна… особенно с такой, гм, направленностью, как у Муншэдоу…

— А что ты вообще знаешь об аликорнах, канцлер? — перебила Луна резко, поднимая взгляд. Её глаза, холодные и глубокие, застыли на нём. — Какие там “направленности”? Вы может теперь специалист по природе бессмертия?

Селестия поспешно вмешалась, её голос был тёплым, но настойчивым:

— Луна… он не хотел ничего дурного. Просто… после всего, что ты пережила, всё звучит иначе, я понимаю…

— Всё в порядке, — неожиданно мягко сказал Нейсей, и даже слегка улыбнулся. — Я прекрасно понимаю вашу реакцию, Принцесса Луна. И вам не за что извиняться. Однако… — он сделал шаг вперёд, с заметной осторожностью, словно подходя к дикой зверушке, — я изучил всё, что связано с аликорнами. И особенно с теми трагическими событиями.

Луна усмехнулась, мрачно, едва заметно.

— “Трагическими”… Как благородно звучит. Так пишут, когда хотят не вспоминать подробности.

— В летописях… — продолжил Нейсей, чуть понизив голос, — Найтмер Мун описана как… решительная. Если не сказать — жестокая.

Луна фыркнула, поднявшись, словно её тело несло груз не одного тысячелетия, а многих.

— Решительная, говоришь? — её губы изогнулись в кривой усмешке. — Расплывчатая формулировка. По правде — она была чудовищем. Безумной, садистской, одержимой идеей власти. Чудовищем, которое носило моё лицо и говорило моим голосом. — Она тяжело выдохнула. — Иногда мне кажется, что даже луна была рада, когда меня сослали на неё. Хоть немного — но стало тише.

Каденс, опустив глаза, сделала шаг ближе, её голос был тёплым и обволакивающим:

— Но ведь вы — не она. То, что с вами произошло… это не определяет вас целиком. Вы выбрали свет, Луна.

— Свет... — глухо повторила та, вновь глядя на свитки. — Ты знаешь, Каденс, свет утомителен. Он требует постоянных усилий. Постоянного внимания. Тени же приходят сами. Они терпеливы. Они не зовут, но всегда ждут. Стоит лишь отвернуться.

— Но ведь именно мы прогнали их, — мягко ответила Селестия. — Пусть и не без последствий.

— Мы. — Луна посмотрела сначала на сестру, затем на Каденс. — Ты, она… носители элементов гармонии, даже эти маленькие сгустки хаоса, — добавила, кивая в сторону жеребят, которые в этот момент как раз пытались вскарабкаться на стул канцлера.

— Эй, эй! — вскрикнул Нейсей, поспешно убирая бумаги с края стола. — Пожалуйста, только не на документы! Это подлинники, им почти тысяча лет!

— Похоже, теперь у вас будет подлинный отпечаток копытного искусства, — с усмешкой произнесла Каденс, поднимая Муншэдоу на спину. — Надо же, какой у тебя сильный магический фон… и характер в придачу. Прямо как у…

— Не говори этого. — Луна резко подняла копыто. — Пусть она будет собой. Ни Луной, ни Селестией, ни кем-либо ещё. У неё есть право не быть продолжением чьей-то тени.

— И я думаю, именно с этим она справится лучше всех, — уверенно сказала Каденс, глядя на жеребёнка, теперь тихо обнимающего сестру.

— Если, конечно, кто-нибудь убережёт нас всех от её попыток сдвинуть солнце, — буркнула Луна, вновь опускаясь к столу.

— О, мы все тут немного… сдвинуты, — заметила Селестия, не скрывая улыбки. — Главное, чтобы это движение было вперёд.

Каденс, с лёгкой улыбкой на губах, подошла к Муншэдоу, устроившейся у края ковра и что-то жевала с задумчивым видом. Она мягко, но с озорством похлопала её по голове, взъерошив гладкую тёмную гриву.

— Ну скажи мне, — пропела она, почти мурлыча, — ну как у такой очаровательной, пухлощёкой милашки может быть хоть что-то нездоровое? — Она игриво подмигнула. — Кто у нас тут безумный аликорн, а? Кто хотел навеки окутать Эквестрию вечной ночью, а?

Жеребёнок фыркнула, вытянула шею и потянулась к её гриве, как будто желая ухватить её зубами, но Каденс уже защекотала её, весело покатываясь на ковре. Смешок Муншэдоу наполнил комнату — звонкий, глупый, детский — от которого даже стража у дверей не смогла сдержать лёгкой улыбки.

Селестия лишь покачала головой, а Луна, бросив взгляд на сестру, вздохнула, опуская перо на пергамент.

— Она смеётся… — произнесла Луна с тенью в голосе. — А когда-то она же и наказывала за смех. Без пощады. Она карала тех, кто осмеливался не преклониться. И тех, кто просто… вызывал подозрение. Она была параноиком, что вымещал свой гнев на невинных.

Канцлер, что до этого сдержанно наблюдал за сценой, чуть наклонил голову, расправляя складки своего плаща.

— Быть может, — сказал он тихо, но с теплотой, — и всё же… она была могучим воином. Её магия не уступала принцессе Селестии. Так или иначе, Найтмер Мун — это часть истории. И если в этой истории возможно искупить ошибку — то она бесценна. Новый аликорн, с подобной природой… это не проклятие. Это дар. Защитник, а не палач.

— Вы говорите это, как будто знаете, о чём рассуждаете, — Луна чуть прищурилась. — А на самом деле, канцлер, вы едва ли понимаете, как рождались такие, как она.

— Простите, если был неучтив, — канцлер чуть склонил голову. — Но я ознакомился с записями. С летописями. Найтмер Мун… если верить хроникам, вопреки своей безумной идее, обладала решимостью. Да, возможно — жестокостью. Но мир не удержать одними цветами. Кому как ни вам это понимать?

— Решимость? — Луна усмехнулась. — А я теперь, выходит, нерешительная. — Она вздохнула и взглянула на Муншэдоу. — Нет, Найтмер Мун была безумной. Алчным чудовищем, со сломанным разумом. Монстром с гнилью в сердце. Не стоит приукрашивать прошлое ради будущего.

— Даже так… — канцлер развёл копытами. — Возможно, события, что привели к тому… восстанию… не повторятся.

— Вы не знаете, какие события привели к нему, — спокойно, но с твёрдостью перебила Луна.

Канцлер обернулся к Селестии, подняв брови.

— Простите, но разве дело не было в том, что принцесса Луна… считала, что её никто не ценит? Что её ночь — нелюбима, забыта?

Селестия, уловив в его голосе не обвинение, но растерянность, неловко улыбнулась. Её взгляд был тёплым, но где-то глубоко в нём таилось старое сожаление.

— Это была лишь одна причина, канцлер, — произнесла она мягко. Всё было куда… сложнее. Но всё это — в прошлом. И сейчас… — она медленно опустила взгляд на жеребят — …нам нужно смотреть вперёд.

Селестия протянула копыта, бережно поднимая Голден Фезер. Та, пегаска с золотой гривой, заплетённой в аккуратную косу, уютно устроилась у неё на груди, беззаботно повизгивая.

Селестия опустила лоб к её лбу, и коснулась его с ласковой нежностью.

— А ты, моя маленькая Голди… — прошептала она, — ты будешь следить за сестрой. Защищать её, наставлять… оберегать. Я рассчитываю на тебя. И Эквестрия рассчитывает.

Пегаска, ничего не понимая, лишь радостно фыркнула, прижавшись к тёплому телу Селестии ещё крепче, будто угадывая, что здесь — самое безопасное место в мире.

На мгновение в зале воцарилась тишина. Лишь тихий писк жеребят и шелест пергамента в углу.

Муншэдоу, до этого смотревшая на происходящее со стороны, с неуверенностью поднялась и сделала пару шагов к Луне. Она прижала уши, замерла, словно ожидая… Но Луна, не отрывая взгляда от свитков, только вздохнула:

— Иди, понадоедай кому-нибудь другому, маленький монстр.

— Луна! — тут же резко откликнулась Каденс, укоризненно хлопнув крылом.

Луна подняла глаза к потолку, словно обращаясь к звёздам за терпением.

— Хорошо, хорошо, — пробормотала она и с некоторой демонстративной неохотой подняла жеребёнка. — Запомни этот порыв доброты, Муншэдоу. В ближайшее время новых не предвидится. Всё равно осталась такой же ледяной, как и раньше.

Муншэдоу ничего не ответила. Лишь глубоко вдохнула и прижалась к тёплой груди Луны, тихо, почти незаметно. Её глаза закрылись, скрывая под линзами вытянутые, звериные зрачки.

Луна, опустив взгляд, медленно провела копытом по её спине. И не произнесла ни слова. Только один едва слышный выдох скользнул по комнате.

— Монстр… — почти нежно.

3. Ты не получишь ни прощения ни признания

Тишина ночи легла на стены замка, как прозрачный туман, напоенный ароматом лаванды и книг. Сквозь приоткрытую створку окна в комнату проникал бледный свет луны, ложась серебряной вуалью на пол и мебель. В этом мерцающем свете, словно в зыбком сновидении, сидела Луна, укрывшись мягкой тенью. Она склонилась над колыбелью, где тихо посапывали два жеребёнка, и на её строгом лице впервые за долгое время появилась улыбка — тонкая, неуловимая, как лунный отблеск на воде.

Сквозь темноту она поправила сбившееся одеяло, осторожно, как будто касалась крошечных звёзд. И в этот момент, почти беззвучно, один из жеребят дёрнулся, и Муншэдоу, разомкнув веки, уставилась прямо на неё. Два глаза — ледяные, глубокие, с узкими зрачками. Ни капли испуга, ни детской растерянности. Только тишина и взгляд, что проникает сквозь века.

И тогда — словно мир затих и сжался до точки.

Их глаза встретились. И Луна, не осознавая, как, вдруг словно провалилась в глубины её зрачков, как путник в бездонную пропасть. Не просто воспоминание — это было возвращение. Возвращение в то, чего она не хотела вспоминать, к тому, от чего бежала веками.

Мрачные песнопения, эхом качающиеся над льдами Кристальной Империи. Стон рогов, и топот тысяч копыт. Тени сгущаются в снегу, и он идёт — тот, чья душа пылала клятвой. Чудовище из теней — не он, но в его теле. Красные глаза, опустевшие и безумные. Ни мольбы, ни крик не смогли пробиться к нему сквозь эту бездну. Она бежит, унося последний отблеск надежды — жеребёнка аликорна. Армия рабов идёт за ней, ведомая не волей, а проклятием. И на алых реках, стоит он. Снег укрывает тела, покрывает их, как саваном. Стылый закат окрашивает белизну багрянцем. Кристальный град пылал, пока время болезненно замерло.

И когда магия сработала, и всё, что должно было кончиться кровью — завершилось молчанием, он исчез. Не тот, кто должен был исчезнуть, но тот, кто не успел вернуться. Проклятие не поразило чудовище, оно схватило того, кого она любила.

Картина переменилась. И он снова перед ней. Тяжёлые доспехи с выгравированным полумесяцем. Он сидел на одном колене, сжав рукоять меча, вонзённого в мёрзлую землю. Он клялся — беззвучно, от сердца. Он любил — не потому, что хотел, а потому что она так велела. Взгляд мёртвых глаз. Без слов. Без упрёка. Только тишина. И за его спиной — она. Скалится, обвивая его крылья, с пустыми глазами, в которых не осталось души. На фоне заката, среди льда и тьмы. Верность идущая сквозь века и эпохи, что окончилась трагедией.

Там где умерла любовь...

…на закате, где умолк звон колоколов,

где иссохли слёзы вдов,

осталась лишь она…

и смеялась.

---

Крик.

Пронзительный, как осколок стекла.

Луна вскрикнула, резко откинувшись назад. Сердце стучало в висках, дыхание сбилось, глаза распахнуты в ужасе. В копытах — дрожащее тельце.

Слёзы, страх, память — всё смешалось. А за ней — ещё один плач, второе дитя, встревоженное сестрой.

Луна смотрела на неё... и не видела ребёнка.

Только её.

С теми же глазами.

— Монстр… — прошипела она сквозь стиснутые зубы, борясь с неведомым импульсом — оттолкнуть, отринуть, выбросить из объятий то, что было словно ожившим кошмаром.

И когда дверь распахнулась, в комнату вошла величественная фигура, с усталостью на лице и вечностью в глазах.

Она не сказала ни слова. Лишь подошла, с мягкой решимостью перехватила Муншэдоу у дрожащей сестры и бережно, вместе с другой малышкой, заключила их в объятия. Стала медленно укачивать, напевая еле слышно колыбельную, знакомую лишь им...

Луна сидела в тени каминного света. Взгляд её был обращён в пустоту, но копыта судорожно сжимали ткань одеяла. Тишина была тяжела, натянута, как струна, и нарушалась лишь редким посапыванием двух жеребят в колыбели. Луна вскинула голову, встретившись взглядом с сестрой, которая осторожно укачивала проснувшуюся Муншэдоу, белую, почти хрупкую, с ледяными глазами, в которых не было и намёка на детскую наивность.

— Я никогда не прощу это маленькое чудовище, — тихо, но срезав воздух, как ножом, сказала Луна, вставая. — Никогда.

Селестия не сразу ответила. Она продолжала мягко покачивать дитя, её движения были почти медитативны. Она наконец подняла взгляд, полный тяжёлой, изнурённой мудрости.

— Это уже не она, сестра.

— Не смей! — Луна вскинулась. — Не смей говорить со мной этим голосом. Ты навязала мне это! Этот… этот фарс с Найтмер Мун! Ты прекрасно знаешь, как мне больно — как мне отвратительно даже смотреть на неё, после всего, что… что она у меня отобрала.

Селестия опустила взгляд на жеребёнка, прижимая к себе обеих.

— Почему ты так её ненавидишь, Луна? — наконец выдохнула она, устало. — Её ли вина в том, что она родилась на свет? Она же дитя. Почему ты не можешь…

— Она — не дитя. Она — Найтмер Мун! — прошипела Луна, и её голос был раскатом далёкой грозы. — Безумное чудовище… Ты хочешь, чтобы я признала её дочерью? Чтобы я прижала к сердцу воплощение своих худших грехов? Нет. Никогда.

И в тот миг голос Селестии дрогнул. Впервые за долгое время.

— Ты серьёзно сейчас?.. — она выпрямилась, сжав зубы. — Ты действительно так ослеплена своей болью, что не видишь очевидное? Всё, что произошло — твоя вина, Луна! Не её. Не моя. А твоя! Это ты позволила тьме поглотить себя. Ты! Ты играла с судьбами и душами смертных, не думая о последствиях. Ты вела себя, как ребёнок, и похоже, за тысячу лет не изменилась ни на йоту.

— Как я могла повзрослеть, — хрипло прошептала Луна, — если моё тело и разум не принадлежали мне? — Она сжала зубы, голос срывался. — Её присутствие — это боль. Постоянная, гниющая боль. Она — напоминание о каждом проклятом шаге, о каждом крике, о нём…

Селестия тихо покачала головой:

— Это твоя ноша, Луна. Твоя. Ты вправе не звать её дочерью. Ты вправе ненавидеть, даже презирать… но она — здесь. И она останется. Неужели ты предлагаешь… запереть в Тартаре ребёнка?

— Она не ребёнок! — выкрикнула Луна, подошедшая вплотную. — Это убедительная иллюзия, и не более! Всё, чем она является — это оболочка, внутри которой — пустота. Или, хуже того… та же самая тьма. Она вспомнит. Рано или поздно, она вспомнит, кто она… и разрушит всё. Только теперь у неё не будет достойных преград. Мир не выдержит её безумия во второй раз.

— Она ничего не помнит, — спокойно, но твёрдо сказала Селестия. — И не вспомнит. Она проживёт свою жизнь под присмотром, окружённая заботой. И когда придёт время… в том же возрасте, что и Твайлайт, она узнает правду. И, быть может, станет тем, чем была бы… без твоих ошибок.

Луна вскинула голову, в глазах её дрожала ненависть, и боль, и — где-то в самой глубине — страх.

— Ты… ты питаешь себя иллюзиями, сестра. Ты мечтаешь, что существо, выкованное из боли и безумия, можно переделать. Исправить. Спасти. Но тьма не забывает. И она не прощает.

Селестия шагнула вперёд, держала на копытах двух спящих жеребят, и глаза её светились холодным золотом.

— А ты, значит, не можешь даже шанс ей дать?

И Луна, не отвечая, медленно отвернулась. Шагнула к двери, и остановилась.

— Некоторые… вещи не заслуживают шанса, — бросила она. И с гулким хлопком захлопнула за собой дверь, оставив после себя только затихающий звук шагов.

Селестия осталась в тишине. Несколько мгновений она смотрела в темноту, а затем — опустила взгляд на черную, холодную единорожку в своих копытах.

— Я не дам тебя в обиду… — шептала она, мягко гладя тонкую гриву. — Я прослежу, чтобы твоя жизнь шла так, как требует гармония… — Она чуть прижала их к себе. — Я ни за что тебя не оставлю. Ни за что.

И в этой полуночной тишине, под серебром луны, её клятва прозвучала яснее любого приговора.

4. Эхо прошлого

— То есть, Эквестрия существует уже больше тысячи лет? — раздался мелодичный голос Голден Фезер, нарушая тишину, царившую в библиотечном зале. Она чуть наклонилась над раскрытой книгой, её аккуратно заплетённая в косу золотистая грива чуть качнулась, отбрасывая лёгкую тень на страницы. — Правда? Прямо с тех самых времён, как племена объединились?

Каденс, сидевшая рядом, тепло улыбнулась, укладывая крыло за спину маленькой пегаски.

— С тех самых, милая, — мягко ответила она. — С тех пор, как три народа — земли, неба и магии — преодолели свои страхи, объединившись перед лицом вендиго. С тех пор, как Селестия и Луна взошли на трон, не раз и не два тьма пыталась задушить свет. Но Эквестрия выстояла, потому что в каждом сердце жили надежда и единство.

С другой стороны, молчаливая Муншэдоу лишь перевернула страницу, мельком бросив взгляд на иллюстрацию с изображением короля Сомбры. В уголках её рта мелькнула тень усмешки.

— Забавно, — хмыкнула она, не отрывая взгляда от книги. — А вот про этих самых "врагов" почти ничего толком и нет. Всё словно в тумане.

Каденс нахмурилась, в её глазах отразилось лёгкое замешательство.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, — начала единорожка, выпрямляясь, — что никто толком не знает, кто такой этот Сомбра. Откуда он взялся, почему обладал такой силой, что мог бросить вызов аликорнам. А потом — победили, изгнали… и всё. Тишина. А следом, как по волшебству, Луна сходит с ума и пытается затянуть мир в вечную ночь. Странное совпадение, не находите?

— История… — начала было Каденс, но Муншэдоу её перебила.

— История? — её голос стал чуть громче, но не терял холодной ровности. — Простите, но рядом с нами живут участники этих событий. Принцессы, что собственными копытами вершили судьбы. Почему бы им не рассказать, что было на самом деле?

Каденс вздохнула, отвела взгляд в окно, где солнце скользило сквозь витражи.

— Принцессы… они не вмешиваются в историческую трактовку. Это… традиция. Они позволяют пони самим выбирать, как интерпретировать прошлое.

— Что за чепуха, — Муншэдоу закатила глаза.

— Послушай… — голос Каденс стал мягче. — Например, сказание о двух сёстрах. Сначала это была трагическая сага — тяжёлая, мрачная. История о младшей, что сдалась боли и тоске, впала во тьму и восстала против старшей. О войне, короткой, но жестокой. И о том, как Селестия со слезами на глазах изгнала сестру на Луну… на тысячу лет одиночества для обеих. Потом… детали забывались. История стала мягче, превратилась в сказку о Лунной Пони, которой звёзды помогут бежать, спустя ровно тысячу лет заключения, дабы она вновь попыталась скрыть солнце.

Наступила тишина, которую нарушало лишь шелестение страниц. Муншэдоу смотрела вперёд, напряжённо.

— Но ведь всё не так. В хрониках, что я видела… — она запнулась.

Каденс резко повернула голову:

— Ты была в архивах? Ты же знаешь, вам нельзя туда!

Единорожка отвела взгляд. Молчание.

— Я… искала кое-что, — произнесла она, чуть тише.

— Что именно? — Каденс склонила голову, в её голосе звучала забота.

Но прежде чем Муншэдоу успела ответить, Голден, неожиданно серьёзная, прошептала:

— Она хочет знать, что у неё с глазами.

— С глазами?.. — переспросила Каденс, удивлённо моргнув.

И в этот момент Муншэдоу, не говоря ни слова, аккуратно сняла линзу. Под ней открылся холодный синий глаз с узким, вытянутым зрачком. Звериный. И такой чужой.

— Ах, точно… — Каденс слегка усмехнулась. — Я и забыла, что у тебя линзы.

— Они у меня… сколько себя помню, — тихо ответила та. — Но нигде, ни в архивах ни в книгах я не нашла упоминаний о пони с такими глазами.

— Муншэдоу, — ласково произнесла Каденс, — все мы разные. Это нормально.

— Это не нормально! — вспыхнула та, встала с места. — Я видела, какими бывают обычные жеребята! Они не прячут глаза, не живут при дворе, не…

Она запнулась, но слова уже сорвались с губ:

— Кто мы вообще? Кто наши родители? Почему нас приютили здесь, во дворце? Сколько в мире сирот — но почему именно нас?

Каденс глубоко вдохнула, её взгляд стал серьёзным, и она медленно произнесла:

— Потому что вы — очень и очень особенные. Пони, на которых возложена великая надежда. Ваши родители… были героями. Великими. И отдали за Эквестрию свою жизнь.

Наступила тишина. Звонкая, звенящая, почти оглушительная.

Обе жеребёнка замерли, как будто мир вокруг остановился. Голден Фезер, не в силах сдержаться, вскочила и прильнула к Каденс, слёзы скользнули по её щекам.

— Я… я так благодарна… — прошептала она сквозь всхлипы. — Мы не подведём! Я… я обещаю. Мы обязательно станем такими, какими они хотели нас видеть!

— То есть… если наши родители были героями, — с заметной горечью произнесла Муншэдоу, опустив взгляд и сложив перед собой копыта, — почему нам никто ничего о них не рассказывает? Ни имён, ни подвигов… ничего. Просто "герои", словно пустой титул. Как будто этих пони никогда и не было.

Каденс, до этого момента сохранявшая тёплую, ободряющую улыбку, немного смутилась, её взгляд на миг затуманился, словно изнутри пробился болезненный укол совести. Она открыла рот, будто собираясь сказать что-то важное, но в этот момент дверь с лёгким скрипом отворилась, и внутрь шагнул высокий белоснежный единорог в сверкающих доспехах гвардии.

— Простите, что прерываю, — негромко сказал Шайнинг Армор, взглядом скользнув по жеребятам. — Но пора собираться. Кристальная Империя не станет ждать.

— Что?! — вскрикнула Голден Фезер, с такой скоростью вскакивая на копыта, что её перо с книги слетело на пол. — Вы едете в Кристальную Империю?!

Шайнинг замер. Он краем глаза бросил взгляд на Каденс и, осознав, что проговорился, неуверенно пробормотал:

— Эм… упс…

Аликорн покачала головой, хотя и с лёгкой улыбкой на устах. Затем, развернувшись к двум жеребятам, она мягко и спокойно произнесла:

— Да. Всё верно. Мы с Шайнингом уезжаем. В Кристальную Империю.

— Но… разве это не просто древняя легенда? — удивилась Голден, глаза её загорелись от восторга. — Потерянная страна во льдах, покрытая мифами и тайнами?

— Именно так её и описывают, — кивнула Каденс с тихим смехом. — Но, как это нередко бывает с мифами… в каждом из них спрятана правда. И эта правда вот-вот пробудится ото сна. А моё предназначение — спасти ту страну. Я чувствую это каждой фиброй своей души.

Муншэдоу тяжело вздохнула, отводя взгляд к окну, за которым начинал сгущаться вечер.

— Значит, занятий больше не будет… — тихо сказала она, скорее себе, чем вслух.

— Мне было огромной радостью воспитывать вас, — Каденс подошла ближе и ласково провела копытом по гриве Муншэдоу. — Но, увы, я не могу быть рядом вечно. Настанет день, когда и вы отправитесь в путь. Свой путь.

— Возьмите нас с собой! — Голден шагнула вперёд, в глазах её блестели слёзы. — Мы… мы сможем помочь!Пожалуйста!

Каденс печально улыбнулась и покачала головой.

— Кристальная Империя — это холодное и суровое место. После стольких веков в забвении и изгнании… она стала иной. Даже для взрослого пони это испытание. Но мы ещё обязательно увидимся. А пока… Твайлайт будет счастлива поиграть с вами, в моё отсутствие.

Муншэдоу фыркнула, скрестив копыта на груди:

— Эти аликорны… всё куда-то бегут. Всё спешат. Всё делают "великое", но никогда не делятся с другими. Ни прошлого, ни будущего.

Каденс вздохнула, приблизилась и обняла их обеих — каждую по очереди, крепко и с любовью. От неё пахло жасмином и морозным воздухом предстоящего путешествия.

— Возможно, когда вы вырастете, всё станет понятнее. И принцессы… обязательно найдут для вас достойную няню, — прошептала она на прощание, отступая к двери, где уже ждал Шайнинг Армор.

Когда они вышли из комнаты, шаги Шайнинга зазвучали особенно гулко в каменном коридоре. На полуслове он остановился, обернулся к Каденс и тихо, чуть не слышно произнёс:

— Если честно… я рад, что ты больше не воспитываешь Найтмер Мун.

— Не называй её так, — холодно сказала Каденс, не сбавляя шага.

— Но ведь она монстр, — прошептал он, ускоряясь. — Хоть и в теле жеребёнка. Ты сама видела, как она вечно исчезает, ускользает от моих стражников, лазает куда не следует… У меня с первого дня было странное ощущение. Словно она… что-то помнит.

Каденс остановилась. Несколько мгновений тишины. Потом она, не оборачиваясь, ответила:

— Что она может помнить, Шайнинг? Почти вся её прошлая жизнь прошла в изгнании на луне. И даже то, что является аликорном… она не знает.

— Ты, как всегда, права… — Шайнинг Армор усмехнулся безрадостно. — Но всё равно… рад, что теперь это не твоя головная боль.

Каденс не ответила. Только посмотрела вперёд — в будущее, полное льда, теней… и надежды.

Голден Фезер зевнула, вытянулась всем телом и, откинув назад пышную золотую гриву, направилась к двери. На полпути обернулась к Муншэдоу, лениво улыбаясь:

— Всё-таки круто, что наша наставница — аликорн, — сказала она с мечтательной ноткой в голосе. — Настоящая героиня, буквально из легенд. Мы с тобой, выходит, её личные ученицы... У кого ещё такое было?

Муншэдоу не ответила сразу. Она сидела на ковре у окна, глядя в тусклое вечернее небо, за которым загорались звёзды. Её глаза блестели в полумраке, но не от восхищения, как у Голден.

— Герои... — с усмешкой повторила она. — Забавно. А разве у героев бывает столько тайн?

Голди остановилась в дверях, обернулась, приподняв бровь.

— О чём ты теперь?

— Да вот думаю, — тихо произнесла Мун, и в голосе её прозвучал тон, заставляющий насторожиться. — Когда Найтмер Мун подняла восстание… на её стороне тоже были пони, верно? Кто-то ведь должен был ей помогать.

— Наверное, — неуверенно ответила Голден. — Хотя я не припоминаю, чтобы в летописях об этом писали. По крайней мере, в тех, что мы изучали.

Мун качнула головой, её голос стал чуть резче, живее.

— Именно. Я читала об этих событиях в нескольких версиях из закрытой части библиотеки, — в саге Бури, в хрониках Ордена Теней, даже в "Легенде о Звёздной Заре", — она пожала плечами. — Но почти везде — одно и то же. Либо одни домыслы, либо упоминание о "безымянных тенях". Ни имён, ни судеб, будто и не было никого.

Голден, задумчиво поправляя свою аккуратную голубую чёлку, усмехнулась.

— Ну, может, они не заслужили упоминания. Может, она просто подчиняла слабых магией… как какой-нибудь король-колдун из страшной сказки. Обычные пони, ослеплённые чарами, не более.

— А если нет? — почти шёпотом спросила Мун, глядя в пространство, будто искала в нём ответ. — Что если это были добровольцы? Верные ей? Их могла быть целая армия… и она исчезла. Бесследно. Как будто их никогда не было.

Голден пожала плечами:

— Ну, могли сбежать. Или их бросили в Тартар, как особо опасных.

— Но почему тогда об этом никто не говорит? — тихо, почти с болью в голосе произнесла Муншэдоу. — Почему те, кто мог бы рассказать правду… просто молчат? Словно всё это их не волнует. Даже не интересует.

— Потому что у них, может быть, забот хватает, — с лёгким раздражением ответила Голден. — И тебе, сестричка, стоит перестать донимать их своими вопросами. Лучше бы подумала о Гранд Галопинг Гала. Может, хоть это поможет тебе немного расслабиться.

Муншэдоу вздохнула, затем, помолчав, произнесла:

— Я слышала, как слуги шептались. Они называли нас "бастардами". Я так окончательно и не поняла смысла… но звучало это, как ругательство.

Голден фыркнула и отмахнулась:

— Обычные дворцовые сплетни. Мало ли что им в голову взбредёт. Я вообще не уверена, что понимаю, что это значит.

Мун опустила глаза:

— Это значит, что никаких родителей у нас не было. Принцесса Луна… она смотрит на меня, как на пустое место. Или вовсе отворачивается, когда я прохожу мимо. Как будто стыдится чего-то. Или боится.

— Ты просто всё это себе напридумывала, — резко перебила Голден. — Честное слово, ты уже заросла своими комплексами, как мхом. Тебе просто нужно… выдохнуть. Подышать свежим воздухом. Перестать копаться в прошлом.

Муншэдоу долго молчала. Затем, глядя в темнеющее небо, прошептала:

— Слишком много вещей… вызывают слишком много вопросов. И в прошлом, и в настоящем. А те, кто могли бы объяснить, молчат. Как будто для них… это не важно.

Она резко встала, её голос стал твёрже:

— Иногда мне кажется, что эти бессмертные, богоподобные принцессы давно забыли, что значит быть пони.

Голден молча смотрела на сестру. Свет из окна ложился на её лицо мягкими бликами, а в глазах отражался не гнев, не обида — усталость. Тонкая, глубокая и непреодолимая.

— Так и не поняла, — тихо добавила Мун, — зачем мы здесь. Зачем нас держат в этом дворце. Мы вроде бы и не пленницы, но и не свободны. Мы словно… несуществующие части какой-то чужой истории.

Наступила тишина. И в этой тишине были звёзды за окном, тяжёлое дыхание ночи, и две тени в тишине большой комнаты, полные вопросов, на которые, казалось, никто не собирался отвечать.

5. Гранд Галопинг Гала

Огни кантерлотского дворца сияли в этот вечер особенно ярко, словно сами звёзды небесные решили присоединиться к празднику. Высокие шпили дворца утопали в мягком свете фонарей и магических ламп, заливая белоснежные мраморные галереи тёплым сиянием. На дворе стоял Гранд Галопинг Гала — событие, которого слуги ждали месяцами, кроили ткани, репетировали улыбки и оттачивали этикет до идеала. И пусть великие и знатные пони входили через главный зал с громкими титулами и позолоченными приглашениями, двое маленьких жеребят стояли у внутреннего, скромного входа, прячась в тени.

— Я не могу поверить, что всё это правда! — с замиранием в голосе прошептала Голден Фезер, переливы свечей отражались в её глазах, а крылышки чуть вздрагивали от нетерпения. — Нам обязательно нужно попасть внутрь! Я хочу увидеть зал, увидеть платье принцессы, и музыку, и танцы, и всех этих... и всех этих великолепных пони! Это же настоящее волшебство!

— Волшебство, — фыркнула Муншэдоу, поправляя тёмное бархатное платье, сшитое то ли с намёком на элегантность, то ли из упрямства, — это когда тебя не выгоняют с ужина, потому что ты пролила чай на скатерть. А не это сборище жеманных аристократов, у которых улыбка натянута туже корсета.

— Ты просто вечно бурчишь, — с усмешкой заметила Голден, утягивая сестру за собой ближе ко входу. — Хватит быть такой пессимистичной, как всегда. Сегодня особый день!

— Мне в последнее время только кошмары и снятся, — тихо добавила Муншэдоу, взгляд её скользнул в сторону, к затянутому звёздами небу. — Один страшнее другого. Как будто что-то давит...

— Это всё твои книжки! — всплеснула крыльями Голден. — Хватит таскать эти старинные сказки из библиотеки. Пора бы уже начать читать что-то повеселее. Вот хотя бы о моде.

Они остановились перед высоким серым гвардейцем в золочёных доспехах, который смотрел на них с мягким сочувствием, но решительным выражением.

— Простите, девочки, — сказал он, глядя на них сверху вниз, — проход только по приглашениям.

— Какая невосполнимая утрата, — язвительно буркнула Муншэдоу, отводя взгляд. — Прямо сердце разбилось.

— Но... — Голден с трудом сдержала слёзы, прижав крылья к груди. — Мы ведь буквально живём тут! Мы ведь так готовились... Неужели совсем ничего нельзя сделать?

— Прости, малышка, — с грустью ответил гвардеец. — Именно потому этот бал и зовётся элитным... сюда просто так не пройти.

И тут сзади, мягко, но ясно, послышались шаги. Они были лёгкими, но в них ощущалась такая грация, которой не владел ни один смертный. Головы детей одновременно повернулись, и Голден едва не взвизгнула от радости. В проходе появилась Принцесса Селестия.

— Принцесса Селестия! — завопила Голден, почти взлетев и... буквально влезла к ней на спину. И пусть кто угодно осудил бы подобное бесцеремонное поведение — принцесса лишь рассмеялась, обнимая крылом маленькую пегаску.

— Что тут у нас стряслось, мои дорогие? — её голос был мягок, будто бархат, и в нём слышалась искренняя забота.

— Нас не пускают! — выпалила Голден. — Мы так старались! Мы шили платья, подбирали причёски, я даже хвост расчёсывала два часа! А нас... — голос её предательски дрогнул.

— Ну, только она, — пробурчала Муншэдоу, хмурясь. — Я сюда пришла за компанию, не хочу оставаться ночью одной в комнате.

Селестия перевела взгляд на гвардейца, и тон её стал строже, но не потерял доброжелательности:

— Возникли какие-то проблемы?

Гвардеец поспешно вытянулся по стойке:

— Никак нет, ваше высочество. Никаких проблем. Прошу проходите, юные леди.

Принцесса с осторожностью сняла пегаску с себя и поставила рядом с сестрой.

— Сегодня ваша ночь, девочки. Но я прошу тебя, Голден, побудь немного с сестрой. Её скука куда страшнее кошмаров, и только ты способна прогнать её прочь.

— А Принцесса Луна?.. — спросила Муншэдоу, неожиданно тихо, почти с трепетом. — Она не будет сегодня?

Селестия мягко улыбнулась, глаза её блеснули от света ламп.

— Она готовит нечто особенное. Хочет подарить пони красоту ночи такой, какой её видит только она сама. Думаю, вам стоит дождаться её выступления — поверьте, это будет незабываемо.

Голден с довольной улыбкой обняла сестру и потащила её внутрь, в зал, полный света, музыки и сказочного веселья. Селестия, наблюдая за ними, ещё какое-то время стояла в тени дверей, а потом, медленно развернувшись, исчезла в коридорах дворца — туда, где тихо звучала музыка грядущей ночи.

Бал слабо колыхался огнями в вечернем воздухе. Летние фонари, подвешенные магией к парящим аркам, рассыпали мягкий, почти сказочный свет по мраморным балконам и ухоженным газонам. Ветер осторожно перелистывал завитые кудри и атласные ленты, а над этим всем, словно безмолвный страж, простиралось звёздное ночное небо — прекрасное, как только может быть в эту пору года.

И среди искрящихся мантий, изысканных фраз и выверенных светских поклонов, две фигуры, одетые не по возрасту, но со старанием и трепетом, выделялись не яркостью, а… скорее самим своим присутствием. Голден Фезер, в платье цвета солнечного меда, с сияющими глазами, словно она сейчас вылетит прямо в сердце бала. И Муншэдоу — в черном бархате, как сама полночь, терпеливо ждущая конца этого бала, который ещё даже не начался.

Их присутствие вызывало шёпотки, но не насмешки. Не при слухах, что обе находятся под покровительством самих принцесс. Это делало их почти… неприкасаемыми.

На балконе, откуда открывался панорамный вид на площадь перед дворцом, стояли две фигуры — высокая, величественная, с золотыми регалиями, и вторая — чуть меньше ростом, с озабоченным лицом и фиолетовыми глазами, устремлёнными вниз.

— Это... — Твайлайт Спаркл прищурилась, покачав головой. — Это что, перерождённая Найтмер Мун с вашим альтер эго, ставшим отдельной личностью, пытается оседлать пьяного Соарина?

Селестия выдохнула с лёгким, почти материнским вздохом, граничащим с усталой нежностью.

— Признаю, воспитание жеребят — не мой основной навык, — сказала она, не сводя взгляда с кувыркающейся в толпе Голден Фезер. — Возможно, логичнее было бы поручить их Каденс. У неё доброе Сердце, и безграничное терпение. Но… я не хочу сваливать на неё наши проблемы.

Твайлайт кивнула, но в её взгляде плескалось сомнение.

— Знаете, я всё ещё не могу поверить. Найтмер Мун… и в то же время, не она. Она такая... сдержанная. Тихая. Даже слишком.

— Она любит книги, — с нежной улыбкой ответила Селестия. — Как ты. И тоже не по возрасту мудра. Но да, мрачна. Иногда мне кажется, что в ней живёт осень, вечная и неспешная. Я надеюсь, влияние Луны поможет ей… расцвести.

— Чем дальше, тем больше у меня вопросов, — пробормотала Твайлайт.

— И ты получишь ответы, когда будешь готова, — сказала Селестия, обратившись к ученице с лёгким наклоном головы. — И, возможно… пока Каденс занята в Империи, тебе стоит присматривать и помогать им время от времени, когда будешь в Кантерлоте. Им нужен кто-то, кто уже прошёл этот путь.

— Я вырастила дракона, — усмехнулась Твайлайт, приподнимая бровь. — Думаю, с двумя жеребятами я справлюсь.

И с этими словами она двинулась вниз, по изогнутой мраморной лестнице, навстречу огням, музыке и… двум поджидающим её детям.

Едва Голден Фезер заметила приближающуюся аликорн, как тут же вскочила на копыта, расправив крылья.

— Это же она! Принцесса дружбы! Та, что одолела Найтмер Мун, и Короля Сомбру, и Тирека, и вообще всех! — воскликнула она, глаза сияли почти фанатичным восторгом.

— Ну… и тебе добрый вечер, маленькая непоседа, — мягко улыбнулась Твайлайт, слегка пригладив вихрь на голове Голди. — Рада вас видеть.

Муншэдоу, стоявшая чуть поодаль, без особого энтузиазма кивнула, её взгляд был задумчив и серьёзен.

— Каково это было? — спросила она, тихо, но ясно. — Победить безумную принцессу Луну? Всмысле, это же был настоящий аликорн!

Твайлайт замерла на мгновение. Затем её взгляд стал чуть мягче, голос — глубже, теплее.

— Она пыталась проникнуть в наши головы. Расколоть нас своими страхами, и заставить сдаться. Но дружба... — она сделала паузу, оглянувшись на ночное небо. — Дружба оказалась сильнее.

Муншэдоу нахмурилась, но ничего не сказала. Только кивнула, словно что-то записывая про себя.

— И вообще… — добавила Твайлайт, поднимая глаза к звёздам. — Кажется, скоро должна появиться принцесса Луна. Она готовит нечто особенное.

И как по команде, звёзды начали медленно сдвигаться, складываясь в мерцающий узор. Музыка стихла. Все головы повернулись к небу.

Небо над Кантерлотом сияло особенным светом. Луна, полная и величественная, возносилась над горизонтом, когда внезапно её диск озарился резким, серебряным блеском. Над гостями Гранд Галопинг Галы пронеслась тень, и вскоре в свете ночного светила появилась величественная фигура — Принцесса Луна, в своём полном блеске, парящая над балконом дворца в сопровождении звёздной процессии фестралов. Их крылья были как бархат, глаза сияли янтарём, и каждый их взмах звучал как отголосок чего-то древнего и сказочного.

Свет луны стал ярче, словно сама ночь склонялась перед своей владычицей. Воздух наполнился дивной мелодией — голос Принцессы Луны пронёсся над головами изумлённых гостей:

"Per aspera ad astra, per noctem ad lucem, Et umbra regnat, donec aurora renascitur..."

Восторженные возгласы и аплодисменты эхом пронеслись по залу, балкон заполнился восхищёнными взглядами, но среди всеобщего восторга одно существо замерло в тени.

Муншэдоу стояла, не сводя глаз с луны. Её дыхание участилось, зрачки сузились, а зубы скрипнули... и начали вытягиваться, превращаясь в изогнутые, хищные клыки. Со звоном треснули контактные линзы, и упали на пол, открывая её настоящие глаза. Без сознания, она тихо начала подпевать той самой мелодии, что звучала над головами гостей:

"...Umbrae vocant me, et lumen tremit..."

Серебряный диск луны вдруг начал наливаться алым светом, багровые волны прокатились по его поверхности, и все замерли, не в силах понять происходящее. На балконе стало тихо, даже фестралы остановились в воздухе, настороженные.

Твайлайт Спаркл, изумлённо обернувшись к Муншэдоу, расширив глаза в панике. Она увидела, как платье кобылки искрится от сбоя маскирующего заклинания, и из-под ткани торчат маленькие, трепещущие крылышки. Не медля ни секунды, Твайлайт рванулась вперёд и крепко схватила её за плечи:

— Ох, Селестия! — крикнула она, перекрывая нарастающее торжество. — Нам срочно нужна Селестия! Сейчас же!

Голден Фезер осталась стоять в полном недоумении, глядя на ускользающую пару. — Подождите! Что происходит? — но её голос терялся в звуках музыки и глухом шуме разговоров многочисленных гостей.

Твайлайт почти несла Муншэдоу, оставляя позади громкое торжество, что вопреки казусу и не думало заканчиваться, растворяясь в коридорах дворца, где уже не звучала музыка, только гул и хрип дыхания кобылки, чьё сознание погружалось в бездну. В её голове бушевал иной мир — мрачный, старый, наполненный голосами верных, шепчущих молитвы с забытых алтарей:

"Venit nox aeterna... Regina tenebrarum... Filiam nostram expectamus... Duc nos ad aeternitatem..."

Тысячи голосов, холодных и далёких, пели ей хвалу, обещая трон, обещая, что эра полночного кошмара близка. Что её путь — это путь среди звёзд и теней, и однажды она поведёт их в вечность.

Селестия вошла в покои стремительно, величественным шагом, её взгляд сразу упал на кровать, где лежала Муншэдоу. Вокруг неё мерцала магия, а воздух был неестественно холоден.

— Что с ней? — голос Селестии дрогнул, но остался властным.

Твайлайт, нависая над аликорном, уже сбросив с неё платье, чтобы осмотреть состояние, проговорила:

— Её магия... Она резонирует с магией Луны. И, я... думаю, у них — один и тот же источник силы.

Селестия посмотрела на пульсирующий рог, на крошечные крылья и на, исписанные магией, светящиеся знаки, проступившие на коже. Она молча подошла ближе, и, опустившись рядом, вложила свою магию в успокаивающее заклинание.

— Тьма, зовёт её, — прошептала она.

— Её можно спасти? — с надрывной тревогой в голосе прошептала Твайлайт, не отводя взгляда от закрытых глаз Муншэдоу. — Или… мы уже потеряли её?

Селестия медленно выдохнула. Её взгляд был печален, но полон несгибаемой силы, накопленной веками.

— Она была рождена из боли… — тихо начала она, подходя ближе, — …но это не определяет её судьбу.

Аликорн склонилась и мягко коснулась своим рогом лба юной Муншэдоу. Свет разлился по её телу, нежно, но неумолимо смывая сияющие руны, врезанные в кожу. Они исчезли одна за другой, тая, словно снег на солнце.

— Даже в самой чёрной душе, — продолжила Селестия, её голос был почти шёпотом, — есть свет. И она не исключение.

Твайлайт молчала, заворожённая. Её сердце всё ещё сжимал страх за ту, что только недавно подпевала теням.

— Луна… — сказала Селестия, — ...усилила свои силы до предела ради этой ночи. Шоу было… великолепным, но она не подумала, как резонанс коснётся второго ночного аликорна.

Она выпрямилась и взглянула на Твайлайт со всей своей ласковой, но непреклонной мудростью.

— Восстанови заклятия маскировки для её крыльев. Подбери новые линзы. Пусть она ничего не вспомнит об этом инциденте. Если нужно, сотри память.

— Я поняла, — кивнула Твайлайт, нежно поправляя сбившееся на лбу Муншэдоу одеяло.

Селестия кивнула в ответ и направилась к выходу, где за массивной дверью её уже ждала Голден Фезер. Едва увидев принцессу, юная пегаска сорвалась с места и обвила шею Селестии крепкими крыльями.

— Принцесса! Что с моей сестрой? Она… она будет в порядке?

Селестия, неожиданно для самой себя, обняла её в ответ. Она провела копытом по золотой гриве, осторожно, с материнской теплотой.

— Конечно, моя дорогая. С ней всё будет в порядке. Обещаю.

Она немного отстранилась, глядя на Голден с мягкой, испытующей улыбкой.

— Я хотела бы спросить… вы с сестрой не против переехать в Кристальную империю? Там спокойнее, Каденс будет рядом…

— Нам нравится тут, — тихо возразила Голден, — с вами. Мы чувствуем себя дома.

Она замялась, понизив голос до почти шёпота:

— Вы ведь… моя мама, правда?

Селестия не ответила сразу. В её глазах блеснула едва уловимая грусть.

— Просто приглядывай за сестрой. Замечай её малейшие изменения. Помогай ей пройти через любые испытания, что станут на её пути. Это — то, зачем ты пришла в этот мир.

Она склонилась и прошептала:

— Моё маленькое солнце…

Голден чуть улыбнулась, всматриваясь в горизонт, где серебряный диск луны окрасился рубиновыми красками, словно застывшая кровь на снежной скале.

— Принцесса… а аликорны… они когда-нибудь совершают ошибки?

Селестия закрыла глаза. На мгновение она словно услышала шёпот теней за своей спиной, напоминание о тех, кто когда-то падал вместе с ней.

— Постоянно, — ответила она тихо. — Вечно, неумолимо. Мы ошибаемся, как и все живые. Но… мы можем лишь молиться, чтобы те ошибки… не стали последними.

И ветер с башен Кантерлота донёс до них эхо веселья с Гранд Галопинг Гала, совсем иного — далёкого, сияющего и слепого к тайнам, скрытым за мраморными стенами дворца.

6. Долг верности

Голден Фезер сонно открыла глаза, позволив взгляду задержаться на уже привычном потолке с затейливой лепниной. Едва различимый свет рассвета проникал сквозь тяжёлые шторы, окрашивая комнату в мягкие оттенки золота и синевы. Она зевнула, прикрывая рот копытом, и тут же повернула голову — рядом, укрывшись до самого носа, сопела её сестра. Мягкое храпение, сбившийся плед и книжка, всё ещё зажатая между передними копытами. Классика. Муншэдоу, как обычно, заснула посреди ночного чтения.

— Вставай, Муни, — тихо, но настойчиво сказала Голден, слегка толкнув сестру в бок. — Уже утро, и если ты не хочешь снова выслушивать лекцию от мисс Хорни Хемп, то советую шевелиться.

— Ммм... — промычала единорожка, не открывая глаз. — "...И тогда кристальный король обернулся зверем из льда и стали, но сердце его..." — она зевнула. — ...ещё помнило свет луны...

— Сказки, Муни. Опять ты в своих сказках. — Голден закатила глаза, уже стягивая с вешалки униформу. В этот раз она решила обойтись без заколки — только бы успеть. Быстро и ловко она заплела золотистую прядь, перекликающуюся с её именем, в косу, скрепив её лентой в цвет ночного неба.

— Мы опаздываем, Муни. И если мисс Хемп снова обнаружит нас за отсутствием на построении, я не уверена, что она оставит тебе хоть одну целую подушку. Или будильник. Кстати, куда делся последний?

Раздался хлопок, и очередной будильник, подхваченный телекинезом, с оглушающим звоном разбился о стену.

— Уже шестой за этот месяц, — с усмешкой покачала головой пегаска, натягивая униформу с гербом дневного двора.

— Мразь… — прорычала Муншэдоу, всё ещё не в силах открыть глаза полностью. Она неуклюже сползла с кровати, запутавшись в простынях, и на полусогнутых направилась к шкафу, где хранилась её форма.

— Ненавижу быть взрослой, — пробурчала она, вытаскивая аккуратно сложенное платье цвета полуночи.

— Да ну, — отозвалась Голден, сдвигаясь в сторону и уступая ей место у зеркала. — Есть и плюсы. Мы стали более самостоятельны, принцесса Селестия говорила, что уже через пару лет нам начнут платить. Настоящими деньгами, представляешь?

— Сказала та, кого кормят из королевской кухни, — фыркнула Муншэдоу, вздыхая и поправляя растрепанную фиолетовую гриву. С застёжкой в виде полумесяца на груди и чуть заниженной спинкой, её наряд выглядел мрачнее, строже, но, надо признать, благороднее. — Было бы куда лучше, если бы Селестия прекратила этот фарс и признала наконец, что ты — её дочь, ну, или в худшем случае, — бастард Блюблада.

Голден рассмеялась, мягко, почти как взрослая пони, уставшая от нелепых шуток.

— Опять ты за своё. Слишком много значения придаёшь дворцовым сплетням.

— А я их коллекционирую, — ухмыльнулась Муншэдоу, её взгляд стал чуть мрачнее. — Но серьёзно... Ты и до сих пор веришь, что наши родители — какие-то безымянные герои, павшие за Эквестрию?

Она повернулась к сестре, оглядев её пристально:

— У тебя грива — точь-в-точь как у принца. Знаешь, кого тебе уже только в отцы не записывали.

Голден хмыкнула, чуть нахмурившись:

— Если уж я бастард, — тихо проговорила она, — то и ты тоже. Или думаешь, это работает в одну сторону?

— Ох, не обижайся, — Муншэдоу немного смутилась, но, как всегда, быстро нашлась. — Просто… ты хоть на Блюблада похожа. Я-то вообще… — она усмехнулась, прикладывая копыто к груди. — Полагаю, я дочь Луны.

— Высоко берёшь, сестрица, — Голден фыркнула, застёгивая последнюю пуговицу на вороте. — Принцесса Луна как-то не особо к тебе тянется, если честно.

— А может, — задумчиво протянула Муншэдоу, глядя в зеркало, — ей просто не нравится живое напоминание о том, что даже аликорн может поддаться смертным страстям. — Она замолчала на мгновение, опуская взгляд. — Но знаешь, что?

— Что?

— Мне всё равно. — Она натянула капюшон униформы на плечи. — У нас есть работа. Кем бы мы ни были, в первую очередь, — мы, увы, служанки, Голди. И если я сегодня не донесу поднос вовремя, мисс Хемп мне башку оторвёт, и ни какая Луна меня не спасёт.

Голден усмехнулась, подходя к двери.

— Верно. Пошли, бастард.

— Вперёд, бастард старшей на очереди, — с притворным поклоном ответила Муншэдоу.

Две юные пони, родившиеся в роскоши богатых покоев, шагнули из спальни в бесконечные коридоры дворца — навстречу новому дню, где всё, как всегда, начнётся с полированных полов, искрящихся люстр и непоколебимого голоса старой Хорни Хемп, что не прощала ни одной оплошности.

Распрощавшись у поворота мозаичного коридора, две сестры разошлись в разные стороны, каждая ведомая своей обязанностью.

Голден Фезер, как обычно жизнерадостная, взлетела и устремилась по направлению к дневному крылу, её золотая грива вспыхнула в лучах утреннего солнца. Муншэдоу же, хмурясь и зевая, потащилась прочь в сторону лунных залов, с тенью в глазах и ворчанием на устах.

— Опять опаздываешь, Муншэдоу! — воскликнула старая служанка с туго затянутым чепчиком, хлестнув телом пыльную тряпку по полу.

— А вы всё ещё здесь, мисс Хорни Хемп? — буркнула Муншэдоу, недовольно потирая глаз и оглядываясь на пустой, полутёмный коридор. — Я надеялась, вы уже померли от старости.

— Я не оставлю этот бренный мир, пока ты не научишься приходить вовремя! Должен же тебя кто-то лупить за проступки, — буркнула старушка, и, пыхтя, потащила ведро за угол.

Голден Фезер лишь вздохнула, наблюдая за уходящей сестрой. Её взгляд, полный тихой печали, скользнул по чёрной спине Муншэдоу. В этой чопорной, строгой, почти машинной придворной жизни, сестра казалась чужеродным телом — слишком умной, слишком язвительной, слишком свободной.

Но выбора не было. Все мы играем те роли, что были даны нам при рождении. Или навязаны.

Вскоре Голден уже парила в зале с высокими сводами и мраморным полом, методично орудуя щёткой, старательно полируя плитку до зеркального блеска. Вниз на неё опускались световые пятна, вырезанные витражами, словно солнце само решило добавить красок в её унылую обязанность.

— Осторожнее, безродная мелочь! — послышался презрительный голос, и прежде чем Голден успела отреагировать, её едва не сбили с ног.

Принц Блюблад, как всегда не снизошедший даже до того, чтобы посмотреть на неё, прошествовал мимо, небрежно расправляя складки своего сюртука.

Голден, потеряв равновесие, слегка ударилась крылом о колонну, но ничего не сказала. Только покачала головой и снова взялась за щётку. Она знала, что в другом конце коридора, в тени мраморных арок, вот-вот появится лорд Фэнси Пенс с неизменной конфеткой в кармане и искренней улыбкой на устах.

И он действительно появился. Но в этот раз пегаска не успела к нему подлететь: её внимание отвлекло совсем иное.

Ниже, в саду, на залитом светом мраморе, неспешно прогуливались две фигуры: Принцесса Селестия — высокая, сияющая, как сама заря — и канцлер Нейсей, с вечно нахмуренным лбом, острым, как его язык.

Голден, забыв о своей работе, прижалась к перилам балкона, прячась за высоким вазоном, и ловила каждое слово, спускающееся вверх вместе с ветерком.

— ...до меня доходят крайне тревожные слухи, Ваше Высочество, — говорил канцлер тихо, но чётко. — Некоторые утверждают, что проход в Тартар был взломан. Более того — охранный цербер... мёртв.

Селестия остановилась, её взгляд был по-прежнему спокоен, хотя голос стал холоднее.

— Слухи, Нейсей. Не более. Тартар закрыт, все печати на месте. Мы проверили.

— А Муншэдоу? — канцлер прищурился. — Ничего… необычного?

— Всё идёт так, как и должно, — мягко, но с ноткой твёрдости ответила Селестия. — Она под наблюдением. Мы держим всё под контролем.

— Под чьим именно? — Нейсей вздохнул. — Когда она узнает правду? Когда её воспоминания...

Селестия опустила глаза.

— Она ещё слишком юна. И слишком уязвима. Но я понимаю ваши опасения. В скором времени ко двору прибудет новый капитан ночной гвардии. Его присутствие усилит защиту, и заодно снимет часть нагрузки с нынешнего состава.

Канцлер кивнул сдержанно, явно одобряя решение, но в его глазах всё ещё пряталась тень сомнения.

— Но вы так и не решили, кто займётся обучением её магии, — продолжил он. — Твайлайт Спаркл слишком… прогрессивна. Я бы сказал — чрезмерно. А я, как вы знаете, предпочитаю более консервативную дисциплину.

— Я надеюсь… — Селестия слабо улыбнулась, глядя вдаль, — ...что моя сестра всё-таки найдёт в себе силы. Только Луна сможет понять её по-настоящему.

Канцлер усмехнулся с оттенком печали:

— Не похоже, что принцесса Луна вообще желает лишний раз с ней пересекаться...

И в этот самый момент над их головами раздался глухой стук. На пол с грохотом упала ведёрко, а за ним и сама Голден Фезер, кубарем скатившись с балкона.

Селестия молча посмотрела вверх. Несколько мгновений она и Голден Фезер смотрели друг другу в глаза. Лицо принцессы оставалось спокойным. Даже тёплым.

— Кажется, кое-кто развесил ушки, — с лёгкой, почти весенней улыбкой произнесла аликорн, не поднимая глаз от золотого солнца, играющего бликами на мраморной плитке.

Канцлер Нейсей молча склонил голову — вежливо, но без лишних слов. Широкополая мантия мягко зашелестела, когда он развернулся и неспешно удалился прочь по коридору, оставляя после себя лёгкий аромат сухих пергаментов и ментола.

А в воздухе — неловкость. Сгущающаяся, как предгрозовая тишина.

— Я… Я не хотела… — пискнула Голден Фезер, опуская взгляд, словно надеясь спрятаться под ковром. — Это всё вышло случайно, честно. Я просто…

— Верю тебе, дитя, — тихо сказала Селестия, подходя ближе и ласково коснувшись крыла пегаски своим. — Ты никогда не давала поводов сомневаться. Не переживай.

Затем, с мягкой, но настойчивой добротой в голосе, она задала вопрос:

— Как ты себя чувствуешь среди прочих придворных, милая? Не обижают? Всего ли хватает?

— Всё просто идеально, ваше высо… Селестия, — быстро кивнула Голден, выпрямляясь, стараясь выглядеть собранной. Но потом, словно не удержавшись, добавила тише: — А… та беседа… с канцлером. Причём тут была Муншэдоу?

Селестия сделала вид, что отводит взгляд к вишнёвому дереву в саду, что склонилось к солнечной дорожке.

— Мелочи, — промолвила она чуть легче, чем следовало бы. — Ничего серьёзного, уверяю тебя. Не стоит переживать. Но раз уж зашла речь… как она? Ты ведь всё-таки её сестра. Ты всегда рядом, и знаешь лучше остальных.

— Она… — Голден замялась, потеребила край своей скромной накидки. — Она часто уходит в себя. Рассеянная. Читает втихаря. Особенно любит сказки. О прошлом. Иногда забывает про график, иногда… специально забывает.

— Не снимает линзы? — спросила Селестия, чуть склонив голову, как будто ей не просто было важно, но — по-настоящему дорого услышать ответ.

— Снимает, — кивнула Голден, слабо улыбнувшись. — Комплексует из-за глаз. Хотя уже привыкла. Она же с детства в них… Да и… вообще… мне кажется, жизнь при дворе — не её путь. Или, по крайней мере, не ночной двор.

— Что ты хочешь этим сказать? — глаза Селестии слегка прищурились, голос стал серьёзнее. — Есть что-то конкретное?

Пегаска замялась, опустив взгляд.

— Нууууу… — вырвалось у неё неуверенно, почти виновато.

---

— Где этот маленький монстр?! — рявкнула Луна, выходя из холодной тени колонн во внутренний коридор.

Её голос эхом прокатился по гулким сводам.

— Я вообще не понимаю, зачем вы, ваше высочество, держите её здесь, — торопливо пролепетала идущая рядом служанка. — Она ведь совершенно не хочет работать. Всё время отлынивает, грубит старшим, и… простите, но она демонстративно игнорирует все дворцовые протоколы и этикет.

Луна вздохнула. Тяжело, устало. С печалью, замаскированной под раздражение.

— Она… другая, — пробормотала принцесса себе под нос. — Всего лишь ребёнок.

Двери тренировочного зала отворились, и глаза Луны сузились. Мягкий свет заката проник сквозь витражи, рассыпаясь по каменному полу. В центре площадки, с небрежно сброшенным платьем служанки, стояла та, кто был источником всех её проблем: Муншэдоу.

Её дыхание было тяжёлым, срывающимся, а удары по поникенам — яростными и грубыми. Она била их без капли техники, без магии — только копытами, с каким-то отчаянным остервенением.

— МУНШЭДОУ! — королевский кантерлотский глас пронзил пространство, отозвавшись в каждом окне, как гром среди ясного неба. — ПО КАКОЙ ПРИЧИНЕ ТЫ НАГРУБИЛА СТАРШЕЙ СЛУЖАНКЕ, БРОСИЛА СВОЮ РАБОТУ И ПРОБРАЛАСЬ НА ТРЕНИРОВОЧНЫЕ ПЛОЩАДКИ?!

Пони вздрогнула, на миг застыла, затем соскользнула на пол, едва не влетев в стену. Но, поднявшись, стряхнув дрожь, она посмотрела прямо в глаза Луне.

— Потому что я не хочу больше быть вашей служанкой! Мне это уже осточертело! — голос дрожал, но не от страха, от ярости. — Потому что меня там все ненавидят! Потому что они издеваются надо мной — грузят как вьючную кобылу, прячут инструменты, бьют мокрыми тряпками, чтобы синяков не было! А вы! Вы этого не видите! Или делаете вид?!

Луна приоткрыла рот, желая возразить, но Муншэдоу шагнула вперёд — дерзко, почти вызывающе.

— А знаете почему? Знаете, почему я им не нравлюсь? Потому что каждый, КАЖДЫЙ пони в этом дворце шепчется за моей спиной. Откуда эта выскочка взялась? Как она здесь оказалась? Они говорят, что на это может быть только одна причина…

Её голос стал тише. Почти шёпот. Но в нём звенело что-то холодное.

— И мы оба знаем эту причину, не так ли, "мама"?

На лице Луны застыла смесь ужаса, гнева и чего-то ещё — куда более хрупкого и глубокого. Она молчала. Минуту. Другую. Сердце билось глухо.

— Как ты смеешь?! — выдохнула она, и голос её, хоть и не был криком, отдавался в стенах дворца тяжелым гулом. — Как ты вообще смеешь заявлять мне такое?

Служанка, стоявшая рядом, ойкнула, инстинктивно прикрывая рот копытами, будто сама совершила преступление. Но Муншэдоу — не дрогнула. Она только фыркнула, выпрямив спину, словно это был не гнев богини ночи, а лишь ветер в лицо.

— О, простите, — с фальшивым удивлением произнесла она, — я думала, вы в курсе. Это же ни для кого не секрет… хотя бы среди слуг. С тех самых пор, как я появилась в этом мире, у всех один и тот же вопрос на устах: кто мои родители? Как так получилось, что в год, когда вы вернулись из ссылки, вдруг появились мы с сестрой — странные, без родословной, словно с луны свалившиеся, если вы понимаете о чём я. И ни одного ответа, что бы развеять сплетни.

Лицо Луны дернулось, будто её ударили. В голосе звенела ярость, смешанная с чем-то иным, куда более глубоким.

— Да за такие слова… я просто напросто выгоню тебя. Ты недостойна даже своей комнаты во дворце.

Но Муншэдоу лишь повела ухом, спокойная, как гладь озера.

— Вы не посмеете. Селестия не позволит. И… мне не нужно ваше признание, если уж на то пошло.

— Тогда чего ты добиваешься?! — рявкнула Луна, шагнув вперёд, — Зачем всё это?!

Муншэдоу взмахнула тренировочным мечом, не угрожающе — вызывающе, с дерзкой решимостью в каждом движении.

— Я добиваюсь права решать свою судьбу. Права быть собой, а не чьей-то служанкой с запретами и притворными улыбками. Я хочу знать правду.

— Какую ещё, звёзд ради, правду?!

Муншэдоу не сводила с неё взгляда. Он был ясным, почти холодным.

— Жеребята не берутся из воздуха. Я хочу знать — кто мой отец. Или я уйду. Навсегда.

Молчание, резкое, как хлыст. Потом — тяжёлый вдох Луны. Она медленно обернулась к служанке.

— Вон, — тихо сказала она.

— Принцесса, я...

— ВОН, — крик разрезал воздух.

Они остались одни. Под тенью стен, в зареве вечерних огней. Луна стояла недвижимо, как статуя, потом шагнула к стойке с оружием и, без лишних слов, выбрала меч. Она даже не пыталась скрыть, что дрожит от ярости.

— Ты считаешь, что достойна иной судьбы? Что не рождена быть служанкой? — процедила она сквозь зубы, — Ты хочешь правду? Хорошо.

Она подняла меч.

— Если одолеешь меня — я признаю тебя своей дочерью. Дам тебе место в Ночной Гвардии, и отвечу на все вопросы. Но если проиграешь — ты больше не посмеешь даже думать... поднимать свой голос на меня, и смиренно будешь исполнять возложенные на тебя обязанности.

Муншэдоу усмехнулась. Тихо, почти с теплотой.

— По копытам, — сказала она. И прыгнула.

Бой вспыхнул с ходу — необузданный, бурный, почти первобытный. Муншэдоу бросалась вперёд с отчаянной силой, меч в её копытах свистел, как ураган.

Но Луна… была другой. Грациозной. Безупречной. Она отклонялась, словно сквозь воду, её меч блокировал удары почти лениво, словно насмехаясь.

— Ты неуклюжа, — холодно бросила она. — Клинок — это продолжение твоего тела, твоей воли. А ты им размахиваешь, как дубиной. Так же глупо. Так же яростно. Так же… как Най… — прошептала она и осеклась, кусая язык.

Ошарашенная Муншэдоу попыталась атаковать, но Луна пошла в наступление — удары были точны, как капли дождя, каждый вымерен, каждое движение — отточено веками практики. Муншэдоу отступила, резко телепортировалась вбок, лишь раз задев Луну краем меча.

Капля крови на синей коже.

— Хочешь играть грязно? — прошипела Луна. — Что ж…

И взмыла вверх, расправив крылья. Муншэдоу только открыла рот:

— Это нечестн…

Но удар обрушился раньше слов. Луна спикировала вниз с мощью метеора, сбивая Муншэдоу с ног. Меч хлестнул по её лицу — один точный удар, сокрушительный, со звоном разбивая линзу. Осколки стекла брызнули, один — вошёл под веко.

Муншэдоу вскрикнула, упала, инстинктивно закрыв лицо копытами. Из-под них текла кровь. Она тихо всхлипывала, прижимаясь к земле. Из-под треснувшей линзы тускло сверкал один-единственный, затянутый слезами тёмно-синий глаз с хищным, суженным зрачком. Луна застыла, глядя на неё, как на нечто внезапно ставшее пугающе хрупким. Не враг. А юная, растерянная кобыла, ещё ничего не понимающая в жизни.

Её сердце болезненно сжалось.

Она не могла отвести взгляд от алой струйки, скользившей по щеке юной единорожки. Всё, что минуту назад кипело в её жилах — гнев, презрение, бешенство — исчезло, оставив только тупую вину и нарастающий страх. Осторожно, словно боясь потревожить нечто невидимое, Луна отступила на шаг, и голос её дрогнул, лишённый былой уверенности:

— Ты… ты сама вынудила… ты… сама во всём виновата…

— Луна! — резко раздался голос, мощный, как раскат грома, и как нож по нервам.

На площадку вбежала Селестия, за ней — Голден Фезер. Крылья Селестии вздрогнули, когда она увидела кровь, стеклянные осколки, зияющий порез. Её глаза безжалостно сверкнули на сестру.

— Что ты наделала?!

Луна отшатнулась, опуская меч. Она не знала, что сказать. Всё, что готово было сорваться с её уст, звучало ничтожно перед фактом случившегося.

— Она... — голос сорвался, — она назвала меня... матерью…

Селестия вскинула голову, её грива затрепетала, как пламя на ветру.

— И ты решила за это покалечить её?

— Я... не хотела... оно само... я не думала... — Луна говорила всё тише, будто каждое слово вытесняло воздух из её лёгких.

— Замолчи, — холодно оборвала её Селестия.

Тем временем Голден Фезер дрожащими копытами обнимала свою сестру, прижимаясь к её боку, пытаясь не разрыдаться вслух:

— Ты только держись… мы с тобой… я здесь, слышишь? Сестрёнка… ты не одна…

Селестия склонилась к единорожке, запуская мягкий, сияющий поток магии в рану. И хотя она делала это с осторожностью, ноги её дрожали — не от усталости, а от еле сдерживаемой злобы. Она подняла Муншэдоу в свои объятия, бережно, словно хрупкий фарфор, и, прежде чем расправить крылья, глухо сказала, не глядя на Луну:

— Ты очень… и очень разочаровала меня.

И унеслась прочь, оставляя Луну стоять в одиночестве — будто вновь, как тысячу лет назад, когда весь мир отвернулся от неё.

Она опустилась на колени, копыта бессильно подогнулись, пока внутри всё болезненно жгло.

Вечером, когда тишина снова обволокла коридоры дворца, Селестия сидела у кровати. Белые простыни контрастировали с угольно-чёрной шерстью юной единорожки, чьё лицо было перевязано бинтами. На месте левого глаза покоилась аккуратная повязка, а по другой щеке струилась магия, залечивая глубокий порез. Рядом, в кресле, притихла Голден Фезер, неотрывно следя за сестрой.

— Я не ожидала... такого от неё, — сказала Селестия тихо, не к кому-то, а в пустоту. — Не от Луны. Не теперь…

— Она больше не тронет её, — прошептала Голден. — Вы ведь пообещали… Вы сказали, что не дадите Муншэдоу в обиду…

Селестия кивнула. Её взгляд упал на лицо кобылы. Словно услышав их, Муншэдоу шевельнулась. Губы её зашевелились, но слов не было — только бессмысленные шепоты, отголоски сна или бреда.

Во сне Муншэдоу стояла на поверхности луны.

Безжизненная равнина простиралась вокруг неё до самого горизонта, скованная цепями, что стягивали её тело и душу. Тысячи замков фиксировали её движения, пока она смотрела вниз, на синюю планету, влекущую её как проклятие.

И тогда — голос. Глубокий. Мягкий. Шепчущий, как лёгкий туман на грани рассудка.

— Спустя тысячу лет… когда звёзды помогут тебе сбежать… когда ты вернёшься, чтобы принести вечную ночь… я… я всё ещё буду здесь.

Я буду ждать тебя… как прежде.

И никогда не оставлю… моя королева…

Муншэдоу подняла забинтованную голову. В небе вспыхнули звёзды. Одновременно с этим, никто не заметил, как в зеркале, что висело у двери, промелькнула тонкая тень. Чужая. Невесомая. И исчезла, не оставив и следа.

7. Свет во мгле грядущего

Дождь за окном шёл уже третий час, монотонно и уверенно. Капли барабанили по карнизам, стекали по оконному стеклу, оставляя неровные полосы. В комнате было тихо. Мягкий свет лампы освещал полки с книгами и невысокую фигуру, развалившуюся на диване среди подушек. Муншэдоу листала старую, видавшую виды книгу, больше глядя сквозь строки, чем читая.

С тех пор как она проиграла Луне, прошло почти полгода. Шрам на щеке до сих пор не исчез, хотя над ним работали лучшие маги. Да и сама Селестия пыталась — без толку. След остался. Не особо болел, просто напоминал о случившемся.

За эти месяцы Муншэдоу изменилась — стала молчаливее, больше ушла в себя. Слуг она больше не замечала, разговоры с ними стали редкостью, да и с Голден разговаривала нечасто. Даже книги читала иначе — без прежнего интереса и попыток заполнить многочисленные пробелы в истории.

— Мун! — Голден Фезер влетела в комнату почти бегом, с воодушевлением в голосе. — Каденс приехала! С семьёй!

Муншэдоу подняла взгляд, медленно, без особого удивления. Повернулась к сестре, будто только сейчас поняла, что та здесь.

— Хм. Давно их не было, — сказала она, и даже это прозвучало без выражения.

— Фларри Харт с ними. Она почти наша ровесница, подумай. Когда ты вообще последний раз разговаривала с кем-то не старше сорока? — Голден присела на край кресла и с лёгкой улыбкой добавила: — Кроме меня, конечно.

— Фларри Харт — принцесса. Аликорн. Нам с ней особо не по пути, — Муншэдоу закрыла книгу и положила её на грудь. — Я не думаю, что у нас найдётся много общего. Кроме возраста, разве что.

— Да при чём тут титулы? — Голден всплеснула крыльями. — Она обычная пони, просто... из королевской семьи. Она, может, даже рада будет пообщаться. А ты — снова закроешься в комнате и все пропустишь.

Муншэдоу не ответила сразу. С потолка медленно капала вода — где-то на верхних этажах, похоже, протекла крыша. Она смотрела на потолок и молчала.

— Послушай, — Голден стала тише. — Это не просто приглашение. Селестия хочет, чтобы ты пришла. Сказала, что будет ждать.

Муншэдоу вздохнула, нехотя встала. Медленно подошла к шкафу, вытащила парадное платье.

— Ладно. Раз уж приказ. — Она надела платье небрежно, криво застегнув пару пуговиц. — Прощайте, книжки. Надеюсь, скоро вернусь.

— Уже прогресс, — усмехнулась Голден.

— Не обольщайся, — буркнула Муншэдоу, выходя из комнаты.

---

Воздух наполнял нежный аромат жасминового чая, тонко смешиваясь с ароматом сандалового дерева от тлеющих в углу благовоний. За овальным мраморным столом, украшенным гравировками древних символов, сидела Принцесса Селестия. Её грива, мерцавшая, словно сотканная из света, плавно колыхалась в воздухе, когда она осторожно поднесла к губам фарфоровую чашку.

Напротив неё, чуть поодаль, сидела Принцесса Каденс, с достоинством державшая осанку, несмотря на лёгкую усталость в глазах. Рядом, с лёгкой неуверенностью в напряжённой позе, устроился Шайнинг Армор.

В стороне от них, почти незаметная, скучающе бродила Фларри Харт, изучая старинную стойку с потускневшими доспехами, в которых некогда шествовали герои древних войн.

Селестия сделала небольшой глоток, чуть поморщилась от жара и задумчиво вздохнула:

— Всё хуже, чем я надеялась… Я бы очень хотела, чтобы Муншэдоу и Луна наконец нашли в себе силы поговорить. Поставить все точки над "i". Но Луна… — она замолчала на миг, глядя в чай, как будто в нём можно было разглядеть ответ, — она избегает её. Со странной смесью страха, стыда… и, увы, даже ненависти. Это ведь… всё ещё она. Найтмер Мун. И хотя они больше не единое существо — осадок остался.

Каденс слабо улыбнулась, с трудом пряча вздох.

— Но за что Луна так… ненавидит её? Ведь всё давно в прошлом. Она победила. Всё под контролем. Или я что-то упускаю?

— Вынужден согласится, — вмешался Шайнинг, поправляя плащ. — Я, конечно, понимаю, её тело было захвачено злым демоном, тысяча лет выпали из жизни… но если не прощать даже такое, как двигаться дальше?

Селестия кивнула, но глаза её оставались задумчивыми.

— Для Луны… — её голос стал ниже. — Найтмер Мун — не просто злой двойник. Это воплощённый, оживший грех. Напоминание о множестве изломанных, из-за неё, судеб. О её собственном падении. Ты не представляешь, насколько глубоко эта вина сидит в ней. И, боюсь, чем больше Муншэдоу рядом, тем сильнее этот груз.

Она замолчала, позволяя тишине повиснуть в воздухе, пока чай остывал в чашках.

— Пришлось… изменить планы, — сказала Селестия тихо, почти неуловимо. — Я даже… выпустила кое-кого. Из Тартара.

Каденс резко подняла взгляд.

Шайнинг нахмурился:

— Простите… но кого вообще можно выпустить из Тартара?

Селестия хмыкнула, и в её глазах на мгновение вспыхнула насмешка — почти человеческая, усталая.

— Одного пони. Того, кто знал Найтмер Мун, пожалуй, даже ближе, чем сама Луна. Того, кто был ей предан до последнего. Я не хотела обращаться к нему… он — совершенно не тот, кого я бы хотела видеть на свободе. Но, после нашей беседы, с учётом новых обстоятельств... Он уверил меня, что желает ей добра, и что его цели теперь совпадают с моими.

Каденс нахмурилась, переглянулась с мужем.

— Кто же он? Тот, кто каким-то чудом прожил столько веков… и всё ещё может быть полезен?

Селестия позволила себе лёгкий, почти ленивый смешок, и взгляд её скользнул по витражу с изображением древней битвы.

— Очень… особенный пони. Весьма непростая личность. Его лучше держать на коротком поводке, но, тем не менее, он скоро прибудет. Пока же — я возлагаю надежду на тебя, Каденс, — она мягко кивнула. — И на Фларри тоже.

Фларри, услышав своё имя, повернулась, оторвавшись от осмотра доспехов.

— Муншэдоу… — продолжила Селестия, вновь обращаясь к Каденс, — всю свою жизнь искала правду о себе. Она замкнутая. Настороженная. Мрачная. Слегка… нестабильная, если говорить прямо. Единственным её якорем была Голден Фезер. Но она всегда хотела большего. Хотела настоящую семью. И, в какой-то момент, решила, что её мать — это Луна. По всем признакам. Но, увы… Луна — последняя кто подходит на эту роль. Особенно, когда речь идёт о кобылке, чьё лицо вызывает у неё дрожь.

Каденс чуть склонила голову, задумчиво поглаживая ободок чашки копытом.

— Я сделаю всё, что смогу. Ты можешь на нас рассчитывать, тётушка.

В этот момент в дверь постучали. Резонанс был мягким, но уверенным. Все взгляды устремились к входу. Дверь отворилась — и в проёме появилась она.

Муншэдоу. Высокая, сдержанная, словно вырезанная из ночного неба. Её взгляд был спокоен, но внимателен. На щеке — свежий, тонкий шрам, слабо поблёскивающий в солнечном свете. За ней стояла Голден Фезер, сопровождающая — но все взгляды были прикованы только к ней.

— Муни! — Каденс встала, лицо её расцвело. — Дорогая! Я так рада тебя видеть! Я слышала о… — она замялась, взгляд скользнул к шраму. — О том, что случилось. Мне очень, очень жаль.

— Эм, — вставил Шайнинг, — если честно… он даже придаёт тебе какой-то… шарм.

Каденс тут же ткнула его локтем, склонившись к нему:

— Она же не жеребец, Шайнинг.

Муншэдоу, не замечая всей этой суеты, остановилась у стола и склонила голову в изящном, выверенном церемониальном поклоне. Когда она подняла взгляд, он был направлен исключительно на Селестию.

— Принцесса. Чем могу быть полезна?

Присаживайся к нам, побудь с сестрой. Насладись беседой.

Сдержанно покосившись на Селестию, затем на гостей за столом, она медленно прошла вперёд, не торопясь, но и не мешкая. Её шаги почти не звучали, лишь лёгкий шорох подков по гладкому мрамору. Пустой стул рядом с Фларри Харт манил не столько удобством, сколько возможностью занять место, не привлекая лишнего внимания. Вздохнув, она опустилась на него, скрестив передние ноги и, не поднимая взгляда, уставилась в сервировку.

Фларри уже давно заняла место напротив и теперь с живостью, свойственной её возрасту, наблюдала за гостьей, как если бы та была какой-то редкой и хрупкой статуэткой из далёкой эпохи. Она, не переставая болтать, повернулась к Голден Фезер:

— Интересно, как вам живётся здесь, во дворце? Не скучно? Я то прожила в своём всю жизнь, и понимаю о чём говорю.

Голден усмехнулась и слегка пожала плечами:

— Скучно? Нет. Тут скучать — роскошь. Вечно что-нибудь да произойдёт. То король Сомбра едва всю страну не захватит, то чейнджлинги попытаются подменить всех до кого дотянуться, то Дискорд что-то учудит… жизнь служанки при дворе — как сказка, только иногда без счастливого конца.

Фларри хихикнула, а Каденс, взглянув на Муншэдоу, тепло улыбнулась:

— Рада видеть тебя, Муншэдоу. Столько лет прошло...

Та хмыкнула, не глядя ей в глаза:

— Взаимно. Хотя… если честно, не понимаю, зачем вы вернулись.

Каденс слегка приподняла бровь:

— В каком смысле?

— В самом прямом, — Муншэдоу подняла взгляд, теперь уже смотря прямо на неё. — Я ведь не дура, чтобы не замечать очевидное. Мы с Голден… просто появились. Во дворце. Без предыстории. Родились как-то «непонятно как», вдруг стали жить среди придворных, в окружении бессмертных правительниц. А в наставницы нам — принцесса Каденс. Я что, по-вашему, никогда не задумывалась, почему?

Шайнинг Армор нахмурился:

— Мне не нравится твой тон, юная леди.

Но Муншэдоу проигнорировала замечание, продолжая уже медленнее, сдержаннее, но не менее остро:

— Это всё не имеет смысла. С самого начала, на протяжении многих лет ходят слухи, что принцесса Луна моя мать. Почему я здесь? Почему мы здесь? Что вы от нас хотите? — она повернулась к Селестии. — Что вы хотите, принцесса?

В комнате повисла напряжённая тишина. Фларри перестала жевать печенье. Все взгляды были прикованы к Селестии.

— Я понимаю твою боль, Муншэдоу, — наконец произнесла Селестия, её голос звучал мягко, но с ноткой усталости. — Ты хочешь обрести полноценную семью. Хочешь знать правду. И я обещаю — ты всё узнаешь. Ты заслужила это. Я… я хочу для тебя лучшего.

Муншэдоу опустила глаза, её голос стал тише, почти шёпотом:

— Я знаю… Именно вы заботились о нас всё это время. Не Луна, а именно вы. И, наверное, вы для нас ближе, чем кто бы то ни было.

— Муни… — тихо прошептала Голден, но Муншэдоу лишь качнула головой и подняла голос:

— Вот только... если вы так нас любите… почему не можете признать, что Голден — ваша дочь? Серьёзно, её кьютимарка — это же почти зеркальное отражение вашей. Луна… она — Луна. Я от неё не жду ничего. Но вы… почему вы отбираете у Голден это право? Почему не даёте ей то, чего она заслужила с рождения?

Селестия медленно вдохнула, сдерживая эмоции, и заговорила ровно:

— Всё сложнее, чем кажется. Но одно я могу сказать точно — Голден Фезер действительно твоя сестра.

Каденс вздохнула:

— Я понимаю, как тебе непросто...

— Нет, не понимаете, — перебила Муншэдоу. — Вы бессмертная принцесса аликорн. У вас — власть, титулы, крылья, рога… а я? Я даже не знаю, кто я такая. И никогда не узнаю.

Шайнинг и Каденс обменялись тревожными взглядами. Принцесса Кристальной Империи вздохнула:

— Это правда. Ты не аликорн. Но... у тебя есть семья. У тебя есть мы. Мы с Шайнингом всегда будем рядом, если ты того захочешь. Приезжай к нам в Кристальную Империю. Поживи немного как одна из нас. Может, тебе станет легче.

Муншэдоу уже открыла рот, чтобы резко ответить, но замерла. Её взгляд скользнул по окружающим лицам. Фларри — с печеньем в зубах, будто наблюдала драму в театре.

Она закрыла глаза на секунду, глубоко вдохнула и, чуть склонив голову, сказала тихо:

— Простите… Я… Я сказала лишнего. Обычная служанка не должна себе такого позволять.

Она встала, едва заметно поклонившись:

— Никто из вас не заслужил таких резких слов. Прошу прощения.

И, не дожидаясь ответа, направилась к выходу. Каденс вскочила, было порываясь остановить её, но Селестия мягко, чуть коснувшись её копытом, остановила:

— Оставь. Ей сейчас нужно побыть одной. Она просто… выговорилась. Всё, что копилось в ней последние полгода, наконец вырвалось.

Шайнинг, отставляя чашку, буркнул:

— Как по мне, из неё пока что так себе выходит будущая принцесса…

— Будущая принцесса? — одновременно переспросили Фларри и Голден, вытаращив глаза.

Селестия мягко улыбнулась:

— Да, но… это тема для другого разговора. Фларри, будь так добра, найди её. Утешь. Попробуй… подружиться. Я уверена — вы куда ближе, чем кажется. У вас с ней есть кое-что общее.

Фларри с серьёзностью, нечасто ей присущей, кивнула и встала из-за стола.

Селестия тем временем повернулась к Голден:

— А с тобой… нам нужно поговорить. Наедине.

Шайнинг Армор стоял неподвижно у мраморной колонны, глядя на удаляющуюся Селестию. Рядом, ступая неровно, неуверенно семенила Голден Фезер. Фларри Харт, заметив это, бросила взгляд на родителей, затем перевела глаза на сторону, куда ушла Муншэдоу.

— Мне идти за ней? — тихо спросила она, всё ещё колеблясь.

Шайнинг лишь вздохнул, не сразу находя слова.

— Иди... Только будь осторожна, ладно?

— Осторожна?.. — удивлённо переспросила Фларри, слегка нахмурившись. — Осторожна в чём?

Каденс, стоявшая чуть в стороне, не сразу ответила. Она провела взглядом по коридору, где исчезли фигуры Селестии и Голден, а затем сказала тихо, почти шепотом:

— Постарайся просто подружиться с ней... Без притворства. Просто... по-настоящему.

Шайнинг вновь вздохнул, на этот раз глубже. Его взгляд был мрачен, будто тень легла на сердце.

— Не нравится мне всё это. — Его голос прозвучал глухо. — Нашу дочь втягивают в эти игры.

Каденс посмотрела на него с лёгкой укоризной, но мягко.

— Никуда её не втягивают. Просто... Муншэдоу — не простая личность. Ей тяжело. Очень тяжело. Она—

— Она — Найтмер Мун. — Не забывай об этом.

Каденс на миг опустила глаза, потом снова посмотрела в сторону, где скрылась Фларри.

— Всё будет в порядке, — сказала она тихо. — Я... чувствую это. Она справится.

---

Голден Фезер шла по гравию старой тренировочной площадки, где когда-то маршировали гвардейцы, а теперь лишь редкие фигуры без особого усердия размахивали копьями под ленивым взглядом капитана дневной стражи.

Она остановилась, оглянулась на Селестию, что молча шла позади.

— Зачем вы меня сюда привели? — спросила Голден, повернувшись. В её голосе звучала тревога. — То, что говорила Муншэдоу... это правда?

Селестия посмотрела на неё. В её взгляде было спокойствие, но и усталость.

— Правда — понятие гибкое. — Она подошла ближе. — Всё куда сложнее, чем кажется. Я создала тебя... чтобы удержать самые мрачные проявления твоей сестры. Я знала, что это будет непросто. Но... я недооценила Луну. И упрямство Муншэдоу. Особенно — её упрямство.

Она вздохнула.

— Потому нам нужно быть готовыми. Ко всему.

— Я... я ничего не понимаю, — прошептала Голден, опуская голову. — Ничего.

Селестия подошла вплотную и, не говоря ни слова, коснулась её рогом. На миг — короткий, но вечный — их сознания слились в единое целое. Свет, тьма, страх, любовь, боль и знания бесчисленных веков — всё хлынуло в разум Голден.

Она упала на колени, дрожа, глаза затуманились, губы дрогнули.

— Сестра... — сорвалось с её уст.

Селестия склонила голову.

— Теперь ты знаешь всё.

Голден утерла слёзы крылом. Поднялась. Подошла к оружейной стойке, неуверенно взяла меч.

— Я сделаю всё, чтобы она не оступилась... — сказала она. — Но если это всё же произойдёт...

Она развернулась к Селестии. В глазах у неё больше не было растерянности.

— Я буду готова. Со мной будет сила самого солнца. Благо Эквестрии... — она выдохнула. — …важнее жизни даже моей сестры.

Селестия довольно кивнула.

— Начнём же твою подготовку, моё маленькое солнце.

---

Фларри Харт шла быстро, местами даже почти вприпрыжку — так ей не терпелось найти Муншэдоу. Она свернула в тихий коридор, миновала несколько витражей и наконец вышла на балкон.

На каменной скамье, лицом к горизонту, сидела чёрная фигурка.

— Привет... — сказала Фларри.

Муншэдоу не повернулась.

— То, что ты сказала тогда... — начала Фларри.

— Я сказала, что думала, — перебила Муншэдоу. — И о чём жалею. Я... не имею права ни на что, в сущности. У тебя есть семья. Сестра, родители, место в этом мире. А у меня — только то что даёт мне принцесса. И я должна быть полностью довольна своей жизнью.

— Но ты не одна, — мягко сказала Фларри, подходя ближе. — Даже если чувствуешь себя так. Мои родители... я... мы готовы принять тебя. По-настоящему. Я вообще хотела, чтобы мы стали подругами.

Она села рядом.

— У меня уже есть список, чем мы можем заняться в Кристальной Империи. Гарантирую — тебе понравится. Ты такого ещё не видела.

Муншэдоу хмыкнула, но в этом смешке была не злоба.

— Ты, кажется, считаешь, что у нас много общего?

— Ну... — Фларри пожала плечами.

— Ты — бессмертная принцесса аликорн, — сухо ответила Муншэдоу. — А я — просто странная единорожка, мы по определению не равны.

Фларри легко коснулась её плеча.

— Даже если так... это не повод избегать друг друга, правда?

Муншэдоу резко обернулась. Её глаза, — внезапно ставшие синими, с жуткими узкими зрачками — впились в Фларри. На губах проступила хищная ухмылка, обнажив отросшие клыки.

— Правда, говоришь?

Фларри вздрогнула, чуть не отшатнулась, но осталась на месте.

Муншэдоу подошла ближе, её голос стал тише, но в тоже время злее.

— Думаешь, я слабая? Маленькая, глупая, единорожка-служанка которую все обижают? Думаешь, я сильно страдаю оттого, что моя мать меня ненавидит? Мне всё ровно на Луну, и мне абсолютно плевать, кто мой отец. Мне не нужен никто, кроме сестры.

Она смотрела ей прямо в глаза, вызывая едва заметную дрожь.

— И ты всё ещё хочешь дружить со мной?

Фларри кивнула. Уверенно. Пусть голос чуть дрогнул, но остался четким.

— Как бы ты ни выглядела... я не вижу в тебе зла. И да. Я действительно хочу быть твоей подругой.

Муншэдоу резко села, откинувшись назад. В её взгляде сквозила усталость... и что-то, отдалённо похожее на интерес.

— Ты меня удивила, Фларри Харт. Честно.

Она повернулась к горизонту.

— Знаешь, я давно хотела выбраться из дворца. В одно место. Но моя сестра — слишком правильная, она никогда не согласилась бы на этот небольшой побег.

Она повернулась и прищурилась.

— А ты как, в деле?

Фларри улыбнулась.

— Всегда.

8. Угасшая песнь

Песня, что напевает Муншэдоу: https://youtu.be/DWZ_ljipFkw?si=9lScDLchvs8rM_yp

Во сне всё было иначе. В этом зыбком, хрупком мире, где тени прошлого смешивались с сиянием ночи, Луна вновь и вновь возвращалась к тому, чего давно не хотела помнить.

Мрак был первозданным. Она — крошечное, неумеющее говорить создание, одинокая искра сознания, бродящая по безжизненному миру. Ледяной ветер срывал с неё крохи сил, но не мог унести слёз, беззвучных, вечных, текущих где-то глубоко внутри. Она шла... просто шла. Без цели, без имени, без будущего. Пока не увидела его — странное, юное создание, такое же потерянное, как она сама. И в их встрече зародилось что-то... настоящее.

Они дали друг другу имена, склонив головы в неловком, но искреннем ритуале. А потом — ещё одна встреча, с теми, кто, как и они, забыл свет. Прошли века. Эпохи сменялись, рушились империи, вспыхивали звёзды, гасли боги. А они всё были вместе — маленькие искры, что вели пони сквозь ночь. Их клятва, — как тонкая серебристая нить — не рвалась. Пока…

Пока всё не пошло прахом.

— Нет, нет, нет! Его ещё можно спасти! — Луна рыдала, бежав по хрустальным коридорам замка. Её копыта стучали по полу.

Рядом, почти невесомая, шла Она. Безликая, безвременная, будто сама память старалась забыть её, стереть очертания и голос. И всё же — в каждом её вздохе, в каждом слове звучала древняя, мудрая печаль.

— Поздно, Луна, — сказала Она с тихой грустью. — Его разум разбит. Остались лишь осколки. Даже здесь, в Кристальной Империи, мы не в силах ему помочь. А в молодой Эквестрии… он обречён.

Луна распахнула тяжёлые двери. В центре зала, под занавесом магического свечения, лежал Он.

Тело ещё дышало. Но душа… душа давно утонула во мраке.

— Кто вы?.. Что вы делаете со мной?.. — прошептал Он, едва разлепив губы.

Луна обернулась к своей спутнице. — Что ты предлагаешь?..

Та молча протянула ей кинжал.

— Один удар в сердце. Быстро. Без боли. Лучше, если это сделаешь ты.

— Я… я не могу… — Луна отпрянула, но её копыто уже держало холодную рукоять.

— Времени мало. Он почти ушёл. Если ты колеблешься — то обрекаешь его на участь хуже смерти.

Она осталась с ним. Одна.

— Прошу… вспомни меня… хоть на миг… дай хоть каплю надежды… — голос её срывался. Копыта дрожали.

Он прищурился. Улыбнулся... печально, бессмысленно.

— Кто ты такая?.. Такая красивая…

Луна задохнулась. Резко вскинула кинжал, сердце рвало грудь изнутри. Но в последний миг отвела удар. Лезвие скользнуло мимо — рана неглубока, но кровь пошла, и он застонал.

А затем — закричал.

Тень выплеснулась из него, захлестнув комнату. Луна с воплем сорвалась прочь, едва успев вырваться в коридор, спасаясь от черноты, что пожирала стены и свет.

Крики. Агония. Город содрогался. Она, схватив младенца — последнее, что осталось от той, кто была со своей империей до конца — ринулась в ледяные просторы, мимо плачущих небес и развернутых врат.

А за ней по пятам скользила тень, подгоняя миллионы верных рабов.

Но навстречу уже шли армии. Воинство Эквестрии, возглавляемое Селестией, в сияющих латах.

Воспоминание меркло… Но не исчезло.

Она видит себя, среди тысяч тел. Кровь на снегу, словно алые цветы. А в центре — он. Его тело тает, растворяется в чёрной жиже.

— Нет… не так… не может всё кончиться так… — шептала Луна, уткнувшись в замерзающее покрывало. — Он был моим. Единственным. Я… не хочу отпускать…

Селестия склонилась рядом. Осторожно, нежно коснулась её плеча.

— Мне жаль. Но он… он заслужил покой.

Луна вздрогнула. Вскочила. Оттолкнула её копыто с рыком:

— Нет! Плевать на покой! Плевать на запреты! Слишком долго, я покорно исполняла волю гармонии, ничего не получая взамен. Я весь мир разберу на куски, если это нужно, чтобы вернуть хотя бы осколки его души!

И тогда она увидела — огоньки. Сотни крошечных светлячков, вырывающихся из тела, что ещё недавно принадлежало ему. Осколки того, кто когда-то был един.

Селестия шептала:

— Не делай этого… умоляю… отпусти его… пусть найдёт покой…

Но Луна смотрела вперёд, туда, где ускользали последние крупицы.

— Нет, — прошептала она. — Я верну его. Хоть по частям… но верну. Так… или иначе…

…

Она проснулась с криком, сражённая тяжёлым дыханием. Потолок её покоев был недвижим и спокоен, а сердце билось так, словно в нём билась вся история мира.

До её ночного подъёма оставался час.

— Проклятье, — прошептала она, тяжело вздыхая, — ещё один кошмар… как такое вообще возможно?

Ночные покои были погружены в полумрак — ни единый светлячок луны не пробивался сквозь тяжёлые, бархатные гардины. Только тишина, нарушаемая мерным тиканьем старинных часов и редким потрескиванием поленьев в камине. Луна стояла у окна, задумчиво глядя вглубь сверкающего неба, когда услышала еле различимый шорох. Повернувшись, она сперва не заметила ничего — пока не пригляделась. В тени, словно вытканной самой ночью, на кресле сидела фигура.

— Как ты думаешь, чем пахнет вечность? — прозвучал ровный, как приглушённый колокольный звон, голос.

— Ты… всего лишь глупая галлюцинация, — устало выдохнула Луна, отвернувшись. — Продукт бессонных ночей и слишком тяжёлых воспоминаний. Исчезни.

Фигура рассмеялась, негромко, почти ласково.

— Галлюцинация, говоришь? Забавно слышать это от той, кто разговаривала со звёздами, умоляя их помочь сбежать. Я с тобой полгода, Луна. С тех самых пор, как ты снова всё разрушила. Из-за своих жалких, недостойных бессмертной сущности эмоций. Какая ирония…

— Заткнись, — процедила она сквозь зубы.

— О, с радостью бы, — тень мягко наклонилась вперёд. — Но, увы, не могу. Это не я раздербанил свою душу в клочья, выискивая остатки света и крупицы воспоминаний. Это не я собирал осколки, словно последний нищий, надеющийся на чудо. Это всё ты, Луна. Всё — ты. Ты не могла отпустить, даже тогда, когда всё уже было кончено.

— Замолчи… — голос её надломился.

— Сколько осколков ты нашла? — фигура встала. Медленно, с торжественной обречённостью, приближаясь. — Сколько из них были чисты, не затронуты Тьмой?

— Один… — прошептала она. — Лишь один…

— Один, — эхом отозвался он, и остановился прямо перед ней. Так близко, что она ощущала холодное, мертвое дыхание. — И что ты сделала, Луна? Что ты сделала, когда у тебя в копытах оказался последний шанс спасти хоть часть меня? Не всё. Не целое. Крупицу. И что ты сделала?..

— Всё разрушила… — она не выдержала и опустилась на колени, тихо всхлипывая. — Всё, снова… по моей вине. От тебя осталась только пустая оболочка. Мёртвая. Холодная. Я сама… убила тебя…

Фигура снова отступила в кресло. Молчание повисло, как саван.

— Сколько же душ ты загубила, Луна… — прошептал он. — Всё ради чего? Ради призрачной надежды? Если бы не твоя жадность, если бы не нетерпение… Всё могло бы закончиться иначе. Лучше. Светлее… Разве не так?

Она молчала. Она так и не смогла взглянуть ему в лицо.

---

— Что? — удивлённо спросила Селестия, резко обернувшись. Её крылья расправились от неожиданности, когда в дверях раздался крик — полный ужаса, отчаяния и злобы.

Перед ней стояла Каденс, рыдая в голос, прерывисто, будто с трудом дыша.

— Она пропала! — завопила Каденс. — Фларри исчезла! Её нет!

— Пропала? — Селестия резко подалась вперёд. — О чём ты говоришь?

— Кровать пуста! — всхлипнула Каденс, — Я сама проверила! Покои пустые! И окна закрыты, и двери…

— Кроме неё пропала и Муншэдоу, — раздался хриплый голос Шайнинга. — Слуги говорят, что её не видели с вечера. Она наверняка всё вспомнила. И… и… она увела Фларри. Похитила!

— Не стоит спешить с выводами, — сдержанно проговорила Селестия, пряча волнение за ледяной маской. — Пока у нас нет подтверждений…

— Зря мы вообще приехали! — выкрикнула Каденс.

Селестия медленно вдохнула, опуская голову.

— Приведите ко мне Голден Фезер, — приказала она.

Через несколько минут перед ней стояла дрожащая фигурка — юная пегаска в пижаме, с выцветшими от слёз глазами и простуженным носом. На ней была пижама с рисунками солнца и луны, и она выглядела такой маленькой, такой растерянной...

— Знаешь ли ты, что случилось с твоей сестрой? — тихо спросила Селестия, присев напротив неё, мягко, почти по-матерински.

— Н-нет… — всхлипнула Голден, прижимая уши. — Она даже не… не сказала мне… что уходит. Она… она ничего не сказала. Почему она ушла без меня?!

— Ты думаешь… она могла всё вспомнить? — голос Селестии стал едва слышным.

Пегаска вскинула взгляд, полный ужаса и надежды.

— Я… не знаю. Но… если она правда всё вспомнила… тогда она… — она запнулась, — она, наверное, пошла туда, где… где всё началось.

— Куда? — Селестия наклонилась вперёд.

Кобыла, нервно перебирая копытами край пижамы, прошептала:

— Есть только одно место, куда бы она пошла… Одно, которое она всегда рисовала. Даже когда не понимала почему… там, где камень — как стекло, и воздух — как песня. Там, где… где её сердце когда-то умерло.

Селестия застыла.

— Тогда… мы знаем, куда лететь.

---

Глубокая ночь нависла над Вечно Диким лесом, и каждая его тень казалась шепчущей тайной. Под копытами дрожала земля, деревья шептали сквозь листья, а луна то пряталась за тучами, то тревожно выглядывала наружу, освещая путь двум фигурам, идущим среди заброшенных троп.

Фларри тревожно озиралась по сторонам, дрожа от холода и ещё больше — от нарастающего страха. Она давно жалела о своём согласии на побег. Рядом с ней, шагавшая вперёд с завораживающей уверенностью, будто сквозь собственные сны, Муншэдоу — казалась чужой. Её походка была лёгкой, почти танцующей, словно ветер в лунную ночь подталкивал её вперёд, ведя за собой, и глаза её сверкали загадкой, которую она не спешила делить.

— Эм... Муншэдоу? — Фларри нервно ускорила шаг, чтобы не отставать. — А… куда мы вообще идём?.. Мы уже довольно далеко от Кантерлота... — она оглянулась за спину, где ночь будто бы сомкнулась кольцом.

— Далеко, — почти с мечтательной улыбкой ответила единорожка, даже не оборачиваясь. — Но идём мы туда, куда мне давно надо было попасть. Это место снилось мне… чаще, чем я могла бы вспомнить. Оно будто манило — и я потратила годы, чтобы узнать, где оно на самом деле.

— Ты ведь… сначала говорила, что мы едем в Понивиль… — Фларри сглотнула. — А теперь… это уже слишком. Здесь страшно.

— Мы идём в замок двух сестёр, — проговорила Муншэдоу с улыбкой, в голосе которой звучала одновременно радость и безумие. — И ты не поверишь, сколько раз мне отказывали в праве туда отправится.

Фларри остановилась, с тревогой осматривая мрак вокруг.

— А как мы не заблудимся?.. Здесь всё выглядит одинаково… И деревья… они будто двигаются…

Муншэдоу остановилась и с лукавой улыбкой склонила голову:

— Они нас проведут.

— Кто… они?.. — голос Фларри стал тонким, почти детским.

Единорожка повернула голову, и в её глазах вспыхнул диковатый огонь. Клыкастая улыбка обнажилась в лунном свете.

— Те, кто поют. Ты разве не слышишь? Они зовут нас. Они — наши проводники, наши друзья… наша музыка…

Фларри напряглась.

— Какая музыка?..

Муншэдоу вдруг легко подпрыгнула, закружилась, и начала петь. Голос её, тонкий, мелодичный, словно бы взятый из самого сна, звучал в унисон с ночным ветром:

"Come little children, I'll take thee away,

Into a land of enchantment…"

Она танцевала под свой шёпот, будто забыв о мире. Луна озаряла её движенья, делая их призрачными. Её грива развевалась, а копыта не касались земли.

Фларри попыталась что-то сказать, возразить, позвать назад… но голос застыл в горле. Вместо слов — лишь молчание и ужас. Словно каждая тень тянулась за ней, готовая утащить в себя, если она только осмелится отстать от Муншэдоу. Она прижалась ближе, почти касаясь её бока, как ребёнок, ищущий защиты у старшей сестры, хоть и знал — не найдёт её там.

И вот — они увидели его.

Среди стволов, обвившихся плющом и тьмой, возник серый, мертвый силуэт — замок двух сестёр.

— Мы… мы должны вернуться… — шепнула Фларри, едва не плача.

Но Муншэдоу, напевая всё ту же песню, лишь засмеялась:

— Где же твой дух авантюризма, принцесса?.. Идём. Ты должна это увидеть.

По коридорам мёртвого замка звучали её лёгкие шаги, и песня продолжала звучать в её голосе. Но — не только в её. Каждая стена, каждый камень будто повторял за ней, отзываясь эхом, и замок будто оживал под звуки древней мелодии.

И в глазах Муншэдоу… коридоры расцветали.

Тысячи пони, светлых и улыбающихся, окружили её. Бал — великолепный, блистающий, шумный, и она — хозяйка этого бала. Фларри, замерев в ужасе, смотрела, как та, схватив её за копыта, начала кружить с ней в танце, как будто всё было настоящим.

— Разве может быть что-то прекраснее?.. — прошептала Муншэдоу, заглянув ей в глаза.

Фларри хотела вырваться, закричать, но её воля сдалась. Всё было слишком… неправильно.

И тогда — она увидела витраж.

Чёрный аликорн с горящими, безумными глазами и оскаленными клыками — он скользил по планете, как тень. Он нес вечную ночь. Он был… голоден.

Фларри замерла, забыв дышать.

А Муншэдоу, сияя в лунном свете, склонилась к ней и шепнула:

— Он тоже слышал песни. И он открыл им двери.

Тени в Зале казались живыми. Они не просто дрожали от зыбкого света луны, проникавшего сквозь разбитые витражи, — они ползали, вытягивались по полу, карабкались по стенам, словно искали что-то, кого-то.

Муншэдоу продолжала напевать свою песню, тихо, ритмично, словно убаюкивая саму себя. Ноты, печальные, кружились в холодном воздухе, обвивали готические колонны, проносились сквозь пустые своды, как давно забытые голоса.

— Come little children, I’ll take thee away… — её голос звенел, как колокольчик в зимнем лесу, нежный и отчётливо мертвый.

Её шаг замер. На полу, прямо под проломом в потолке, где лунный свет струился подобно водопаду, чернел отпечаток — нечто странное, неправильное, будто сама ночь выжгла узор в камне. Муншэдоу медленно подошла, взгляд её сделался рассеянным, затуманенным, как у сновидца.

— Муншэдоу? — несмело окликнула Фларри, робко ступая за подругой, — что это за место? Что ты видишь?

Но Муншэдоу не ответила. Её копыто коснулось выжженного следа.

И вдруг — крик.

Резкий, пронзительный, животный. Её тело выгнулось в дугу, глаза закатились, и она рухнула на пол, словно марионетка, у которой перерезали нити.

— МУН! — закричала Фларри, бросаясь к ней. — Мун, скажи что-нибудь! Что с тобой?!

Но Муншэдоу была уже в ином месте.

Во дворце, ослепительно ярком, где стены были выложены чёрным мрамором, полы застилали серебряные ковры, а по обе стороны от трона тянулись ряды стоящих пони. Они не дышали, не говорили — только смотрели на неё, на свою королеву.

На троне сидела она сама — Муншэдоу. Величественная. В гриве её плясали звёзды, в глазах отражалась луна. Рядом стоял он — высокий, прекрасный единорог с тёмной бронёй, в сердце которой сиял выгравированный полумесяц. Он склонился перед ней, благоговейно касаясь её копыта губами.

— Моя королева, — шептал он, — ты вернулась.

Залы заполнил вальс, и она поднялась, закружившись в танце с ним, улыбаясь, напевая…

— …to come little children, the time’s come to play…

…here in my garden of shadows…

Тем временем в реальности Фларри, дрожа от страха, с трудом втащила её в боковой проход, прочь от яркого лунного света, словно спасая от него.

— Ты с ума сошла… Ты… что это было? Что ты… — её голос дрожал, и она вдруг замерла, взглянув вперёд.

Помещение, куда они попали, было древним святилищем. Воздух в нём стоял неподвижно, тяжело. Повсюду висели тёмные знамёна с полумесяцем, выцветшие, но целые. На стенах — изображения чёрного аликорна с горящими глазами и изогнутыми, звериными клыками. Повсюду — тексты, полускрытые пылью и временем: «Она — спасение. Она — возмездие. Она — единственная Королева».

В центре — остатки скелетов, в изношенных доспехах, застывшие в вечной покорности.

— Что… это? — прошептала Фларри, задыхаясь. — Это… это было… настоящее?

И тогда Муншэдоу подняла голову. Её глаза всё так же светились синим, зрачки превратились в узкие щели.

— Они зовут меня… слышишь? — прошептала она с благоговением. — Они любят меня… Они были верны… Они страдали, сражались, умирали за неё… за меня… Они ждут. Они моя семья. И я больше не буду одна.

— Что ты… несёшь… — отступая, пробормотала Фларри. — Это неправильно. Это безумие.

— Безумие? — Муншэдоу усмехнулась. — Безумие — это мир, в котором нас забыли.

Она поползла вперёд, к древнему, запылённому зеркалу. Его рама была украшена символами ночи, по обе стороны — два полумесяца, а стекло, как ртуть, дрожало.

И тогда… отражение ответило.

Из зеркала на них смотрело нечто. Существо, лишь отдалённо напоминающее пони. Его чёрная, как сама тьма, шкура и такие же глаза, как у Муншэдоу, кривой, болезненный оскал… Оно медленно двигалось, напоминая зыбкую тень.

— Как давно… — прошипело оно. — Как же давно никто не навещал нас… Мы ждали. Мы скучали. Нам холодно… Но вот… — глаза существа уставились на Фларри, — вот ты… маленькая… тёплая… такая тёплая. Мы заберём твое тепло. Мы согреемся. Мы обещаем…

— НЕТ! — взвизгнула Фларри, и её рог вспыхнул ослепительным светом.

Барьер — голубой, дрожащий, но сильный — вырвался из неё, окружив обеих пони, отрезав их от теней. Существо в зеркале зашипело, его злобный взгляд полыхнул ненавистью.

— Ты — враг нашей королевы… Ты не заберёшь её у нас… — прошипел голос с другой стороны.

— Она не ваша! — кричала Фларри, дрожа. — Она… она моя подруга! Ты не заберёшь её! Не заберёшь!

Темнота сгущалась за пределами магического барьера, струясь, как чернила в воде, клубясь зловещими волнами. Силуэты, некогда, быть может, похожие на пони, теперь были искажены временем, болью и тьмой. Они скрежетали по хрустальной грани защиты, издавая звуки, от которых стыла кровь. Их голоса — то шепчущие, то хриплые — проникали сквозь барьер, обволакивая уши тихими проклятиями.

— Неужели, — протянул один из них, склонив своё уродливое подобие головы, — для старых солдат не найдётся и крупицы гостеприимства? Неужели память столь хрупка, что забыла верных?

Другой, будто вытянувшийся из самой стены, добавил, сверкая глазами цвета мороза:

— Мы не враги… мы семья. Мы ждали. Мы помнили. И мы пришли за ней.

У всех как у одного, глаза были такими же, как у Муншэдоу — яркие, синие, с узкими зрачками, бездонные, как сама ночь. Фларри Харт дрожала в углу, закрыв крыльями Муншэдоу, чьё тело билось в спазмах.

— Это... это просто кошмар... — прошептала она, слёзы катились по её щекам. — Просто... дурной сон...

У её копыт Муншэдоу бредила, глаза её были полуприкрыты, губы судорожно двигались:

— Я… заслужила это… разве… разве вечная ночь — это плохо? — голос её был слаб, но каждый слог нес на себе отпечаток боли и сожаления. — Это не я… это она… Луна… глупая, сломленная Луна… кто бы мог знать, сколько безумия она скрывала в себе… Сколько тьмы вобрала… А потом… потом одна жрица… одна наивная глупышка… пожертвовала всем… лишь бы наказать её за то, чего я даже не помню...

Она хохотнула — резкий, сломанный смех отразился от стен, заставляя Фларри вздрогнуть.

— Это не я убила любовь… любовь никогда не была реальной… только иллюзия в её голове…

Смех оборвался, и настала тишина. Она заплакала, беззвучно, с детской беспомощностью.

И вдруг — вспышка. Потолок разлетелся в ослепительном взрыве, осыпая каменную крошку, и в помещение ворвалась Селестия. Её крылья раскинулись, словно щит. Рог горел чистейшим золотым светом, его сияние разогнало тьму, отогнав призрачные фигуры, и заставив их завизжать, отпрянуть в тень.

— Прочь от них! — властно прогремела она. — Вы не получите её душу. Она свет. Она дитя нового мира. И я — солнце, что разгонит остатки вашей ночи!

Силуэты заходили кругами, шипели, будто змеи:

— О, как знакомо… Солнечный тиран вернулся. Мы помним тебя, Селестия. Мы помним битвы. Мы помним, как ты отняла у нас нашу королеву.

Они застонали хором, как единое страдающее существо.

— Но мы вернём её. Мы вернём свою королеву!

Селестия встала перед Фларри, словно ожившая скульптура в свете зари, её голос был твёрд и гневен:

— Вы — лишь эхо. Обломки былого. Тени войны, что закончилась века назад. Вы забыты. И останетесь заперты.

— Ошибаешься, — прозвучал голос из зеркала, куда они стремились вернуться. — Её душа уже наша. Она одна из нас. Мы чувствуем её… Она слышит нас. С ней — мы не одиноки.

Селестия, стиснув зубы, выпрямилась во весь рост. Её свет стал плотным, как ткань. Барьер вспыхнул. С каждым всполохом она отталкивала тени, загоняя их обратно в искажённое зеркало, где их формы деформировались, кричали, царапали стеклянную поверхность изнутри.

— Я верю в тебя, — прошептала она, голос дрожал от напряжения. — Ты — не одна. Ты — жива. А они… они никогда не выберутся.

Но с той стороны зеркала раздался чудовищный вопль. Он был настолько мощным, что стены задрожали. Всё пространство наполнилось болью и ненавистью.

— Может, — ревели они, — мы не выберемся… но ты, солнечная ведьма… умрёшь с нами!

И вдруг зеркало завибрировало, затрещало, и чёрные когти изнутри стали разрывать само отражение аликорна. Селестия закричала, содрогаясь в агонии, будто её душа пыталась вырваться наружу. Из зеркала вырвался последний яростный вопль, что пронёсся по залу, оглушив всё живое.

И затем — тишина.

Отражение исчезло.

Зеркало, теперь покрытое сетью трещин, стояло, будто дыша в последний раз. Селестия, дрожа, поднялась, сделала шаг… и, медленно приблизившись, коснулась поверхности рогом.

Звон — чистый и безжалостный.

Зеркало рассыпалось на сотни осколков.

Селестия осела на пол. Её крылья обвисли, свет погас. Но тень — ушла.

9. Когда заходит солнце

Тело Селестии покоилось на широкой постели, укрытое белоснежным покрывалом, в тишине, нарушаемой лишь приглушённым дыханием и всхлипами. Комнаты не озаряли ни факелы, ни волшебный свет — лишь слабое, мягкое сияние, исходившее от самой лежащей. Её грива уже не колыхалась вечным светом, а лишь тихо спускалась на подушки, как опавшие лепестки с когда-то цветущего дерева.

Уткнувшись лицом в её шею, Голден Фезер дрожала всем телом. Слёзы пропитали ткань покрывала, впитались в солнечную гриву, но она не могла и не хотела сдерживаться.

— Я… я не могу, — прошептала она, скорее себе, чем кому-то ещё. — Ты не можешь… оставить нас вот так…

В стороне, у окна, в полутени стояла Луна. Её тёмные глаза следили за каждым движением сестры, за каждым вздохом, за каждым дрожанием ресниц, которые так и не открылись. На лице Луны не было ни слёз, ни гнева — только тишина, глубокая, как звёздное небо.

Именно в эту тишину ворвалась Твайлайт Спаркл.

— Принцесса! — её голос сорвался, и прежде чем Луна успела что-либо сказать, молодой аликорн бросился вперёд, остановившись, как от удара, при виде безжизненно лежащей Селестии. — Н-нет… нет, пожалуйста, скажите, что это не то, чем кажется… Скажите, что она просто спит…!

Твайлайт прижалась к Луне, её голос дрожал, как пламя на ветру.

— Скажите… пожалуйста, скажите, что она в порядке…

Луна молча обвила её крылом, позволив ей уткнуться в плечо.

— Жива, — тихо произнесла она, как будто каждое слово вытаскивало из неё частичку сил. — Но её разум… не здесь. Он ускользнул вглубь себя, в бездну, где нет времени. Кома, Твайлайт. Это может быть неделя, месяц… или вечность.

Твайлайт всхлипнула:

— Но… как же теперь?.. Что мы будем делать без неё?..

— Мы сделаем то, что она делала тысячу лет. Мы защитим Эквестрию. Я встану на дозор за неё, как она стояла, когда я была в изгнании. До поры до времени… мы не позволим народу узнать. Паника лишь усугубит положение.

— Ты… хочешь, чтобы я молчала?.. — Твайлайт отстранилась, с трудом поднимая взгляд, полный тревоги и неуверенности.

— Прошу тебя, — кивнула Луна. — Я уже известила тех, кто должен знать: Совет, администрацию, глав колледжей магии… Все они восприняли это тяжело, но… согласились помочь. Канцлер Нейсей возьмёт часть публичных обязанностей. И ты, Твайлайт… ты всё ещё принцесса. Я не хочу нагружать тебя, но и не могу не просить тебя о помощи.

— А кому я теперь буду писать уроки дружбы?.. — горько спросила Твайлайт. — У кого спрашивать совета?.. На чьё плечо опереться, когда всё рушится?

— Я заменю её. И пусть мои советы будут менее мудры, а слова менее ласковы… но сестра хотела, чтобы ты продолжала путь. Она спланировала для тебя всю жизнь, и теперь… лучшее, что ты можешь сделать — двигаться дальше.

— Это будет непросто… — наконец ответила Твайлайт. — Но я… я должна знать. Что произошло? Почему?.. Как?

Луна перевела взгляд на Голден Фезер, всё ещё рыдающую, вцепившуюся в гриву Селестии, а затем — на стоящую в углу Муншэдоу.

— Идём, — сказала она, поднимаясь. — Я расскажу тебе всё. Но не здесь.

Тишина, окутывающая покои, казалась тяжелей любого укора. Лишь всхлипывание Голден Фезер раздавалось глухо и беспомощно, срываясь с её губ, как будто из глубины самой души. Она всё ещё лежала, уткнувшись в неподвижное тело своей наставницы — матери, покровительницы и части её самой. Ткань одеяла была тёплой от слёз, но сама она уже едва ощущала холод мира вокруг.

Мягкие шаги прервали тишину. Муншэдоу подошла медленно, будто ступала по льду, готовому треснуть от одного взгляда. Она протянула копыто, коснулась плеча сестры — лёгкое, почти воздушное прикосновение.

— Мне жаль, — прошептала она едва слышно. — Правда, мне так жаль…

Но Голден резко вскинула крыло, сбрасывая её касание.

— Жаль?! — выкрикнула она с отчаянием. — За что ты так с ней? За что ты это сделала?! Она ведь… Она ведь только добра тебе желала! Она буквально всё сделала, что бы твоя жизнь была счастливой и беззаботной!

Муншэдоу отступила, слёзы хлынули из глаз, застилая взгляд, делая расплывчатым очертание той, кто когда-то звалась её сестрой.

— Я… я не помню… — выдохнула она. — Я бы никогда… я клянусь…

— Ложь! — рявкнула Голден. — Она была мне не просто матерью! Не просто наставницей! Она была мной! Частью меня! Большей частью! — голос её задрожал, перешёл в плач. — А ты… ты едва не убила того, кто был мне дороже жизни…

Муншэдоу сжала копыта перед собой, как будто молилась.

— Скажи, что мне сделать? Что угодно! Накажи меня, крикни, ударь… только скажи, как мне искупить…

Голден Фезер отвернулась, сквозь зубы процедив:

— Уйди, оставь меня в покое, просто исчезни.

— Голден, прошу тебя… — Муншэдоу сделала шаг ближе. — Я… Я не хотела. Я просто хотела понять… найти себя… Ты же знаешь, ты всегда была у меня одна…

— И ты ушла. Ты ушла туда без меня. Не сказав мне ни слова. Даже не подумав, что тебя могли бы остановить. Что я могла бы остановить тебя!

— Я не знала… Я не думала… — Муншэдоу задыхалась от слов. — Не отрекайся от меня… Мы же сёстры! Я… у меня больше никого нет!

Голден Фезер молчала. Затем медленно подняла заплаканные глаза на неё, в них уже не было ни гнева, ни ярости — только усталость.

— Ты называла меня сестрой. — Голос её стал глухим, будто уходил вглубь каменной стены. — Но всегда думала только о себе. Пока я изо всех сил держала тебя на плаву, вытаскивала из твоей скорлупы, боялась потерять тебя — ты… ты просто жила, как будто я была декорацией в твоей драме. Я пыталась быть для тебя опорой, тенью, светом — кем угодно… Лишь бы ты не ушла совсем. А ты…

Муншэдоу опустила голову.

— Это не так…

— Это так. — Голден шагнула ближе, теперь их разделяло всего несколько сантиметров. — Это ты никогда не считала меня своей семьёй. Тебе всё было мало. Всё казалось ложью. Всё нужно было раскопать, понять, дожать. Но знаешь что?

Она вскинула подбородок.

— Маленькая Голден, та, что росла рядом с тобой, была настоящей. Я была настоящей. И я старалась — ради тебя. А ты… ты просто не видела.

Слёзы снова побежали по щекам Муншэдоу, и голос её сорвался.

— Я не хотела… пожалуйста…

— Ты заслужила этот шрам, — прошептала Голден. — И отношение Луны тоже. Я больше не могу. Просто… не могу.

Она отвернулась. И в этой тишине, наполненной только плачем, Муншэдоу больше не нашла в себе сил говорить. Она дрогнула — и, всхлипнув, побежала прочь, исчезая в темноте коридора, как исчезает тень под луной.

Голден осталась одна — в тишине, в пустоте и наедине с той, что теперь спала за гранью звёзд.

---

Она шла по коридорам, будто тонущая в чёрнилах сумерек, тщетно вглядываясь в каждый распахнутый дверной проём, вслушиваясь в отголоски шагов, в надежде — призрачной и уже почти безнадёжной — услышать знакомый голос. Имя одно вертелось у неё на губах, но она не решалась произнести его вслух. Фларри… Фларри Харт. Последняя искра в этом ледяном дворце, кто, быть может, не смотрела на неё с ужасом или презрением. Её маленький островок надежды.

Но пустота шептала в ответ. Комнаты были безмолвны. Зал, где обычно звучал лёгкий смех молодой принцессы, — опустел. Подушки смяты, канделябры потушены. Ни её, ни её родителей — как будто их и не было.

Она металась из зала в зал, всё быстрее, всё отчаянней. Проносилась мимо растерянных стражников, не слыша их приветствий, не замечая взгляды — настороженные, испуганные. Но только спустя время, остановившись, задыхаясь от рыданий и беготни, осмелилась спросить одного из слуг.

Ответ был прост, как удар копытом в грудь:

— Они уехали, миледи. Несколько часов назад. Почти сразу после… после того как вас нашли у замка двух сестёр.

Она застыла. В ушах будто зашумел ветер, выдувая всё изнутри. Не было прощания. Не было даже записки. Ни Фларри, ни её родители не посчитали нужным остаться, дождаться, взглянуть… сказать хоть слово. Лишь тишина.

Все были заняты — конечно. Когда сама правительница страны лежит без сознания, у каждого пони есть десяток более важных дел и задач, помимо потерянной и забытой всеми единорожки. У каждого, кроме этой самой единорожки...

Сестра… сестра сказала всё, что было на сердце — и больше не желала иметь с ней ничего общего.

Фларри — тоже ушла.

Её родители… теперь, вероятно, в лучшем случае, боялись её.

А в худшем — винили во всём произошедшем.

И никто, никто даже не заметил, как она перенесла свои вещи — немногочисленные, как оказалось — в крошечную коморку внизу дворца, подальше от сестры, что бы не провоцировать лишний раз её гнев. Без окон. С деревянными стенами, впитавшими в себя вековую сырость и пыль. Место, где прятались когда-то слуги от гнева придворных.

Накрывшись старым одеялом, она опустилась на тонкий матрас, свернувшись калачиком. Тишина снова наступила, уже окончательная, и с ней пришли слёзы. Не шумные, не истеричные — тихие, почти беззвучные, но отчаянные.

Она ненавидела себя. До боли, до рези в горле, до желания исчезнуть. За всё, что было. За всё, что могла изменить, но не захотела.

— У меня была жизнь… — прошептала она в темноту. — Была. Светлая, простая, счастливая. Но я… я хотела большего. Всё было мало… Всегда было мало…

Губы дрожали. Одеяло не согревало.

— Я всё заслужила, — шептала она вновь и вновь, будто мантру. — Всё заслужила. Сама…

И больше ничего не оставалось. Ни воспоминаний, ни любви, ни прощения. Только сны. Только там она ещё оставалась той, кем мечтала быть. Там — в темно-синем дворце из звёзд и света — она всё ещё была прекрасной и великой королевой, парящей над балконами и улыбкой освещающей небо. Там её встречали восторженные подданные. Там звенела музыка.

И среди толпы — он. Таинственный единорог с тёмной гривой, склоняющийся перед ней с грацией древних эпох, мягко целующий её копыто. Его глаза — полны безмолвного обожания, его голос — вальс, в который он уносил её прочь от всего, кружась с ней под звёздами, как будто времени больше не существовало.

И, может быть, только там, среди этого сна, она всё ещё жила.

А здесь — была лишь коморка. И одеяло, пахнущее пылью.

И тишина.

10. Капитан

Зал был погружён в сдержанный полумрак — не гнетущий, но задумчивый. Сквозь витражи текли ленивые полосы лунного света, рассыпаясь на мраморном полу узорами звёзд. Тишина, привычная спутница ночного двора, казалась особенно густой сегодня.

Принцесса Луна восседала на троне, одна из двух спинок которого оставалась пустой. Бледно-голубое мерцание её гривы колыхалось в такт дыханию, но глаза были устремлены не вперёд, а в сторону. На пустующее сидение.

Она глубоко вздохнула, и лишь голос Твайлайт Спаркл, спокойный, ровный и полный напряжённого профессионализма, разрывал тишину:

— …Таким образом, всё указывает на то, что во время конфликта между Найтмер Мун и Принцессой Селестией, который, как мы знаем из уцелевших свидетельств, длился от года до нескольких лет, силы ночи при помощи своего аликорна создали несколько примитивных зеркал-порталов, аналогичных тому, что есть у Селестии.

— Зеркал? — глухо переспросила Луна, вернувшись из мыслей в настоящий миг, — Я и забыла что у нас когда-то были такие вещи.

— Именно так, — кивнула Твайлайт. — Они вели в карманные измерения. Скудные, изолированные, искривлённые пространства. Убежища… и одновременно тюрьмы. Часть войск укрылась там, скрываясь от возмездия. И… видоизменилась со временем.

— Ты хочешь сказать, что это… существо, напавшее на мою сестру… — голос её дрогнул на едва слышимой ноте. — Это… те, кто когда-то называл меня своей повелительницей?

— Похоже на то, — мягко подтвердила Твайлайт. — Они были обычными пони, солдатами Найтмер Мун. Но за тысячелетие, проведённое вне реальности, их форма, их суть... поменялась. Я бы сказала — извратилась. И теперь они ищут путь обратно. И, очевидно, Муншэдоу как-то привлекла их внимание.

Луна вздрогнула, её крылья слегка дрогнули на спинке трона.

— Мы полагаем, — продолжала Твайлайт, чуть понизив голос, — что это, возможно, последнее уцелевшее ночное зеркало. Если так — то они не смогут вернуться. Но в любом случае… стоит наблюдать за ней.

Повисла пауза. Твайлайт сделала шаг ближе, голос стал мягче:

— Как она?

Луна медленно отвела взгляд от пустого трона и посмотрела в глаза ученицы своей сестры.

— Я… — Луна отвернулась. — Не знаю. Она всё ещё числится служанкой при дворе.

— Луна… — Твайлайт тяжело вздохнула. — Это не просто случайная кобыла, вы ведь понимаете?

— Я понимаю, — тихо ответила Луна. — Просто… не знаю, с чего начать.

— У неё недавно был день рождения, — заметила Твайлайт с мягкой укоризной. — Вы даже не вспомнили, в отличии от меня. Вы не думаете, что это должно тревожить?

Луна опустила голову, потупив взгляд.

— Я… я поговорю с ней. Как-нибудь…

— Луна, игнорирование этой проблемы — не решение, — Твайлайт приблизилась ещё на шаг. — Поймите: если вы не найдёте с ней общего языка… если она останется одна… это может закончиться трагедией.

Луна молчала, а затем, почти шепотом:

— Я постараюсь. Обещаю.

Твайлайт кивнула, слабо улыбнулась, и, разворачиваясь, направилась к выходу, её мантия тихо скользила по мрамору, как закатное облако. У самых дверей она остановилась:

— Она похожа на вас, Луна. Больше, чем ты думаешь. Береги её.

И вышла.

Долгое мгновение Луна сидела молча. Затем глубоко вдохнула, возвращаясь в своё тело из далёких мыслей.

— Что дальше на повестке дня? — устало спросила она.

Слуга, ожидавший у подножия трона, почтительно кашлянул в копыто:

— Ваше Величество, капитан Ночной Гвардии… то есть, кандидат на эту должность, прибыл. Он готов заступить на службу. Но по уставу, вы должны лично одобрить и посвятить его.

— Конечно, — глухо ответила Луна. — Всё, как всегда.

Она вздохнула и выпрямилась, вновь надевая на себя маску безупречного величия.

— Впустите его.

В просторный, сумеречный зал, залитый мягким светом лунных ламп и колеблющимися тенями тяжёлых гобеленов, вплотную приглушёнными коврами, шагнул пони. Его доспех, потемневший от времени и множества ремонтов, принадлежал, казалось, иным временам. Металлические накладки были исцарапаны, заклёпки — вдавлены, а пыль, въевшаяся в щели, напоминала о забытых битвах. Лишь голова его оставалась непокрытой: светло-серый единорог с гривой цвета свежего дегтя и темно-красными, сухими, как вино, глазами.

Луна медленно подняла взгляд с документов, лежащих на подлокотнике трона. В её глазах блеснуло любопытство, но голос остался холодным и властным:

— Представься… мой маленький пони.

Он преклонил колени.

— Грей Шторм, ваше высочество. Простите мой неопрятный вид: я прибыл прямо с одного из… не самых публичных заданий. Отчёт о нём, боюсь, вы не найдёте в обычных архивах.

Луна слегка хмыкнула, приподняв одну из бровей. Её магия аккуратно перевернула страницу в тонкой папке, и, не отрывая взгляда от текста, она заметила:

— Прямота всегда ценилась при нашем дворе… — голос её чуть смягчился, как будто поддался воспоминаниям. — Но, смотрю, ты брался за самые неблагодарные и опасные поручения. Даже по меркам нашей, как выражаются некоторые, мирной и счастливой Эквестрии.

— Именно потому она и остаётся такой, — негромко произнёс Грей Шторм, не поднимая глаз.

Луна задержала на нём взгляд чуть дольше, чем полагалось бы. Что-то в его словах задело струну в её собственной душе — то ли старая гордость, то ли чувство забытой ответственности. Она медленно выдохнула и прочитала вслух:

— "Замкнут. Проявляет социопатические наклонности. Возможно, склонен к физическому возбуждению на почве насилия. Уроженец далёкого севера. Воспитан в секте ортодоксальных верующих, боготворящих принцессу Луну." — она подняла на него взгляд, тёмные глаза блеснули сдержанным огнём. — И это та кандидатура, которую выбрала моя сестра?

Он едва заметно пожал плечами:

— Многие из этих оценок… слегка преувеличены. Или, скажем так, представлены без контекста.

— Без контекста? — переспросила Луна с ироничной улыбкой, поднимаясь с трона и медленно начиная обходить его по кругу. — А мне ты кажешься до мозга кости фанатичным головорезом, далёким от привычного эквестрийского общества. Мы... раньше не встречались?

— Не могу знать, ваше высочество, — спокойно произнёс он. — Моя мать была фестралкой… ярой последовательницей веры в вас. Что-то из её преданности, может быть, и передалось мне. И да, внешность, — он чуть склонил голову, — тоже, возможно, от неё.

Луна остановилась перед ним, подняв подбородок.

— И всё же ты говоришь, что ждёшь моего решения? Что, мнение Селестии тебе недостаточно?

Он впервые позволил себе легкую тень улыбки — тонкую, почти невидимую.

— Я скорее бы действовал вопреки её воле… — голос стал чуть глубже, — из одного простого предпочтения. Я всегда выбирал ночь. Во всём.

Повисла короткая, плотная тишина. Затем Луна вновь заговорила, медленно, с чуть большей тяжестью в голосе:

— И скажи мне, капитан, если ты всё же получишь эту титулованную ношу… что будешь делать?

— Первым делом — восстановлю численность Ночной гвардии, доведу её до уровня Дневной. А затем — и выше. Эквестрия привыкла считать нас тенями… но тени, ваше высочество, всегда окружают свет. И мы должны быть сильнее него.

Луна приподняла бровь, не скрывая лёгкого удивления.

— А мой дворец? Он и так полон праздных фестралов, бродящих по коридорам без дела. Ты хочешь заполнить его зелёными новобранцами?

— Я уже разработал планы обучения. У нас есть те, кто предан вам с юности до старости… и кто может научить новое поколение ночной стражи.

Луна медленно подошла к трону и вновь села. Взгляд её стал отстранённым, словно она уже видела ту армию — вымуштрованную, свирепую, до абсурда преданную… и безмолвную, как сама тьма.

— Твоя преданность… пугает, Грей Шторм. — Она говорила не осуждающе, а с грустной искрой в голосе. — Но, может быть, именно такая преданность и требуется нам теперь. Время покоя заканчивается. И сны… становятся тревожнее.

Он молча склонил голову.

— Клянусь, я не подведу вас, моя принцесса.

— Это мы ещё посмотрим, капитан, — прошептала Луна. — Это мы ещё посмотрим. Встань, Грей Шторм. На одно колено.

Принцесса приблизилась и, коснувшись его лба рогом, заговорила:

— Per noctem, per umbras, per constantiam et fidem, te in servitium meum accipio. Sanguis tuus pro regno, voluntas tua pro umbra, fortitudo tua pro nocte.

Она вздохнула, и в её взгляде мелькнула усталость.

— Пока моя сестра… недееспособна, — выговорила она это слово с горечью. — Бремя ответственности ложится на мои плечи… и на плечи тех, кто верен мне по зову сердца, а не только по уставу.

Те, кого я зову своими, служат с куда большей преданностью, чем те, кто всё ещё мечтает о её возвращении.

Она отступила на шаг и кивнула:

— Встань, капитан. Обустройся во дворце. И приступай к своим обязанностям немедленно.

Когда пони узнают что Селестии больше нету, начнутся волнения, и Эквестрия содрогнется. Я хочу, чтобы ты был готов.

---

Муншэдоу в тишине вертела в копыте книгу.

Старая лампа на изогнутой шее бросала жёлтый свет на обложку — строгую, без украшений, с тонким тиснением: «Магические структуры: от классических рун до латентных аур».

Подарок Твайлайт Спаркл.

Кто-то другой, возможно, ожидал бы украшений, драгоценностей, чего-то нарядного к семнадцатилетию. Но Муншэдоу, сидящая в углу своей крохотной коморки, даже не подумала обижаться.

Она аккуратно положила её рядом, на импровизированную полку, составленную из старых ящиков, обитых тканью.

Коморка была узкой, как карман. И каждый день, просыпаясь, она ощущала как будто стены дышали ей в затылок.

Стук в дверь.

— Ну ты даёшь, Мун. — голос за дверью был низкий, чуть хрипловатый, как у всех фестралов. — Опять книжки свои мусолишь? Работа-то, между прочим, не спит!

— У меня выходной, — устало бросила Муншэдоу, не двигаясь с места.

— Ага, был. Пока капитан не запросил тебя.

Наступила пауза.

— Погоди. Меня?

— Угу. Тебя. Именно тебя. — фестралка хмыкнула. — Новый капитан ночной гвардии. Ещё даже ни с кем толком познакомиться не успел, а уже капризничает. Захотел, чтоб именно ты была его служанкой.

Муншэдоу медленно повернулась в сторону двери, будто не до конца поверив в услышанное.

— В каком… смысле служанкой?

— В самом что ни на есть прямом. У капитанов, — фестралка понизила голос, пародируя кого-то важного, — «положено иметь личную помощницу».

Такая вот традиция. Кто-то подаёт чай, кто-то разбирает бумаги, а кто-то стирает плащ, пока великий и ужасный капитан орёт на подчинённых с балкона. У тебя, кстати, балкон — с видом на тренировочный двор. Ну, если согласишься, конечно.

Муншэдоу не ответила. Лишь молча посмотрела на свою узкую кровать, на стопку свитков, аккуратно сложенных в ящике, на подлатанный плед, свисающий с кресла.

— Там жалованье побольше. И комната, говорят, с настоящим окном. — голос фестралки смягчился. — Да и ты вроде как... копишь на что-то? Или я ошибаюсь?

— Ты ошибаешься, — тихо ответила Муншэдоу.

— Ну-ну, — усмехнулась та за дверью. — Я ж просто так, к слову. Значит, ты идёшь?

Единорожка вздохнула. Медленно, но твёрдо поднялась на копыта. Рог её слабо засветился, подхватывая с полки расчёску и магическим движением расправляя неопрятную чёлку.

— Я иду, — сказала она просто. — Веди.

И, чуть повернув голову, бросила последний взгляд на полку с книгой от Твайлайт.

Было бы неплохо... иметь в будущем комнату, где такая книга не будет единственным украшением.

---

Служанка, как и положено по старому уставу, прилагалась к капитану. Для уборки, готовки, и... возможно что бы пони избравшему этот путь было не так скучно. Учитывая распорядок капитанов ночной гвардии, такой служанке требовалось быть терпеливой, молчаливой и желательно невидимой. Муншэдоу к таким и относилась.

Фиолетовая форма сидела на ней привычно, как вторая кожа. Новый капитан был строг, но справедлив, не замечен ни в скандалах, ни в пьянстве, а это уже давало надежду, что дни её службы не будут наполнены унижениями или идиотскими прихотями.

Коридор был прохладным и тихим. Муншэдоу шла размеренно, мысленно перебирая, что нужно будет сделать: сменить бельё, привести в порядок доспехи, наверняка завалены бумаги — надо будет разобрать. Не то чтобы она любила уборку, но определённость в работе её успокаивала.

Остановившись у двери, она выдохнула, постучала — коротко, чётко — и, не дожидаясь отклика, вошла.

Помещение оказалось просторнее, чем она ожидала. Высокие потолки, сводчатые окна, простая, но добротная мебель. Единорог сидел за столом, почти не двинувшись при её появлении. Взгляд у него был спокойный, чуть утомлённый. В первый момент он даже показался ей не таким уж грозным, как его описывали.

— Муншэдоу, полагаю? — спросил он негромко.

— Так точно, — кивнула она. — Преставлена к вам по приказу.

Он поднялся — не спеша, будто прислушиваясь к собственным суставам — и в следующее мгновение исчез во вспышке телепортации, чтобы тут же появиться рядом. От неожиданности она чуть дёрнулась. Капитан молча взял её переднее копыто и поцеловал. Формально. Быстро. Без намёков, без взгляда снизу вверх, как это обычно делали льстецы. Скорее как жест приветствия.

— Этого… можно было не делать, — пробормотала она, чуть растерянно.

— Привычка, — коротко ответил он. — Грей Шторм.

Он посмотрел на неё внимательнее, слегка склонив голову.

— Интересный у тебя шрам. Кто подарил?

Она не сразу ответила. Взгляд её стал жёстче, и он это заметил.

— Лучше не вспоминать, — сказала она наконец.

— Понимаю, — кивнул он. — Ну что ж. Отныне я твой начальник. Условия стандартные: одна ночь, пятьдесят битсов.

— Признаться, для таких условий — довольно щедро, — сказала она, чуть приподняв бровь.

— За такие деньги я хочу полной отдачи, — отозвался он, проходя к креслу и усаживаясь, развалившись в нём, как будто на троне. — Всё, что попрошу. Не только убирать и таскать бумажки. И никаких разговоров о том, что ты здесь увидишь или услышишь. Даже если оно покажется тебе… странным.

Она чуть прищурилась.

— Поясните?

Он посмотрел на неё долго, молча. Потом тихо вздохнул и вдруг усмехнулся.

— Да не волнуйся ты так. Просто… всё, что происходит за этими стенами, остаётся за этими стенами. Договорились?

— Договорились, — кивнула она без лишних слов.

— Отлично. А теперь, — он кивнул на себя, — поможешь снять броню? Спина, знаешь ли, не молодеет.

Она подошла ближе, уже привычным движением подцепляя пряжку.

— Конечно. Только предупреждайте, если где-то больно.

— Вряд ли ты сможешь причинить мне боли больше, чем уже есть от ношения этой железки, — пробормотал он.

Скользнув копытом под крепление на его плечевом доспехе, Муншэдоу аккуратно потянула за пряжку. Металл нехотя поддался, с тихим скрежетом. В полутени комнаты тусклый свет фонаря скользил по его шерсти, открывая под пластинами не просто кожу, а карту — исписанную множеством старых, выцветших и свежих шрамов.

Но её взгляд остановился не на них.

Чуть ниже плеча, на серой шерсти, резко выделялось клеймо — полумесяц, выжженный, неровный, с зазубринами, как будто поставленный в спешке и без всякой жалости. Ужасающе чёткий, и вместе с тем такой… личный.

— Ты это серьёзно?.. — выдохнула она, чуть отступая.

Он уловил её взгляд, и поднял глаза, не пряча их.

— В моей семье у всех такое, — сказал спокойно. — Такая… традиция.

Она прищурилась, прижав мочку уха назад.

— Интересно. И из какой же дыры вы вылезли, если у вас такие традиции?

Он чуть усмехнулся, как будто слышал этот вопрос раньше.

— С севера, — отозвался просто. — Из тех мест, о которых здесь не пишут в книгах и не поют песен. Приятная, счастливая Эквестрия заканчивается далеко не у каждой границы.

Она молчала. Шлем уже лежал на полу, и теперь она стягивала его наплечник, с силой вытягивая ремень, который застрял в пряжке. Он вздохнул.

— Слушай… А давай сыграем в одну игру? — произнёс он задумчиво, с тем спокойным голосом, от которого не сразу поймёшь — шутит он или нет.

Она вскинула бровь.

— Игру?

— Именно. Хочу, чтобы мы стали друзьями, — сказал он, откинув голову на спинку кресла. — Слишком уж тоскливо здесь...

— Друзей у меня особо не водится, — пробормотала она, — но… допустим. Что за игра?

— По очереди называем факт друг о друге. Стараемся угадать. Если угадал — собеседник подтверждает. Если нет — твоя очередь. Просто. Ничего лишнего.

Она кивнула медленно, почти неуверенно.

— Ладно. Начинай.

Он посмотрел на неё, чуть склонив голову, будто изучая.

— У тебя нет семьи. Твой взгляд слишком усталый для молодой пони. А ещё — ты с самого начала держалась отстранённо. Это многое говорит.

Она помолчала, подбирая слова. Потом медленно кивнула.

— У меня есть сестра, — сказала тихо. — Точнее, была. Мы не разговаривали уже больше месяца, она даже не вспомнила про наш день рождения. После того, как я сделала… что-то, что, кажется, навсегда всё разрушило. Я избегаю её.

Он не перебивал.

— А ещё… возможно, у меня есть мать. — Её голос дрогнул. В любом случае — она точно не стремится быть частью моей жизни. Так что… да. Никого у меня нет.

Он улыбнулся. Победа в первом раунде, но без триумфа.

— Моя очередь, — сказала она. — Ты воин, военный. До мозга костей. И фанатично предан Луне. Таких, как ты, я тут ещё не встречала. Даже среди ночных гвардейцев.

Он приподнял бровь, почти удивлёно.

— Почему ты так решила?

Она указала копытом на стену:

— Портрет Луны прямо над кроватью, оружие, шрамы, выражение лица… Серьёзно?

Он хмыкнул.

— Справедливо.

— Моя очередь, — сказал он, чуть выпрямившись. — Ты отчаянно копишь деньги. Возможно, если бы не нужда, ты и не согласилась бы быть служанкой у столь сомнительной личности, вроде меня.

Она открыла рот, чтобы возразить, но он поднял копыто.

— Не строй иллюзий. Я всё понимаю. Но мне интересно — зачем?

Она вздохнула. Немного поразмыслив, кивнула.

— У меня была комната, на двоих с сестрой. После ссоры я сама переехала в небольшое помещение под лестницей. Никому оно не было нужно. Я хочу накопить на свой дом. Настоящий. Пусть маленький, пусть далеко, но мой. Ты — первый, кому я это сказала.

— Почему не попросила другую комнату?

— Никому я особо не нужна. Да и навязываться — не в моих привычках. А если честно… мне даже нравится там. Тихо. Тесно, но по-своему уютно. Я думала пожить там до того момента, как покину этот дворец… с тугим кошельком.

Повисла пауза. Теплая, чуть затянувшаяся.

— А теперь — мой факт, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты солгал. Практически во всём. В своей биографии. Ты вряд ли с севера. И уж точно не из семьи с такими “традициями”.

Тишина затянулась между ними, плотная и наполненная чем-то невыразимым. Он сидел в полутени, облокотившись на стену, не отрывая взгляда от полупустого кубка с остывшим чаем. Не было в нём ни злости, ни досады. Скорее — ленивое, почти усталое безразличие. Если он и смутился от её слов, то умело это скрывал. Разве что веки дрогнули, чуть-чуть.

— И с чего, прости, ты вдруг решила, что я тебе соврал? — его голос прозвучал глухо, без нажима, будто вопрос был задан так — для порядка.

Муншэдоу выпрямилась, скрестила передние копыта на груди. Губы её тронула тень удовлетворения — не злорадной, а той, что приходит с уверенностью в собственной правоте.

— Во-первых… это клеймо, — она кивнула в сторону его бока. — Его не поставили тебе добровольно. Линии кривые, края неровные, сделано грубо . Такое оставляют, когда держат крепко, а ты брыкаешься.

Он слегка дёрнул уголком губ, но ничего не сказал.

— Во-вторых, твоя броня. Это не текущий стандарт. Все ночные гвардейцы носят другую, а твоя... старая. Я видела такую в книгах. Её носила ночная гвардия многие годы назад. — Она чуть склонила голову. — И, в-третьих… тебя бы просто не пустили сюда, если б ты был тем, за кого себя выдаёшь. Ты ведь даже не из Эквестрии, верно?

На это он тихо захлопал копытами. Не громко, почти забавно.

— Браво. Маленькая принцесса всё поняла. До последнего штриха.

— Принцесса? — переспросила она, сморщив нос. — С чего это вдруг?

Он усмехнулся, но уже без насмешки. Тихо, почти тепло. И, опершись копытом о стену, оттолкнулся от неё, подходя ближе.

— Потому что теперь моя очередь. — Он чуть наклонил голову, рассматривая её с каким-то новым вниманием. — Ты носишь контактные линзы.

Она заморгала, на миг утратила равновесие — в мыслях, не в теле.

— Что? — только и успела выдохнуть.

Он подался ближе, в голосе появилась мягкая, но настойчивая уверенность. — Не стоит их прятать. Твои глаза — красивые.

Муншэдоу не ответила. Впервые за весь вечер она по-настоящему растерялась. Обычные слова в горле почему-то застряли.

Он, будто почувствовав это, мягко развернулся.

— Пожалуй, мне пора. Всё-таки я здесь по делу. — Он поправил пояс и надел полуразобранную нагрудную пластину обратно, не спеша. — Отдыхай, Муншэдоу. И подумай над тем, стоит ли продолжать играть в прятки, когда ты сама давно хочешь, чтобы тебя наконец увидели.

Муншэдоу осталась стоять посреди комнаты. Глядя в пустоту, где секунду назад был он, она медленно опустилась на зад, уставившись перед собой.

— Он… Он только что сказал, что у меня красивые глаза?.. — пробормотала она себе под нос, в голосе была почти детская растерянность.

Она уставилась в стену, словно в ней можно было найти ответ, а затем медленно прикрыла глаза, прикусив губу.

Нет. Нет, этого не может быть. Он просто играет. Он...

Она вздрогнула.

...флиртует?

Комната вдруг показалась слишком тихой, а в животе поселился странный, тревожный, но отчего-то тёплый огонёк.

11. Отражения наших душ

В каменных коридорах замка двух сестер глухим эхом разносился лёгкий, неровный топот. Он был почти неразличим, приглушённый коврами и вековой тишиной этих коридоров. Но вместе с ним звучало нечто иное — сбивчивое дыхание, странное, прерывистое, будто на грани рыдания… или смеха.

Двери покоев принцессы Луны распахнулись с глухим стуком. Словно вспышка тени, она вылетела из них, сжимая в копытах нечто хрупкое и завернутое в тёмную ткань. На лице — измученная, но победная улыбка. Глаза, воспалённые от бессонных ночей, сияли каким-то пугающим светом.

— Получилось! — воскликнула она в пустой коридор. — Получилось… получилось!

Она прижимала к груди маленького чёрного единорога, спящего крепко и спокойно, как будто весь окружающий мир вовсе не существовал. Ровное дыхание, слегка дрожащие ушки, чёрная, как безлунная ночь, шёрстка.

Первые гвардейцы на посту опешили. Один из них чуть заметно шагнул вперёд, будто хотел остановить её, но, встретившись с её горящим взглядом, только поклонился. Луна прошла мимо них, как ураган, почти не касаясь копытами пола.

На повороте она едва не врезалась в фигуру, уже устремившуюся ей навстречу.

— Луна?! — голос прозвучал резко, испуганно, но с облегчением. — Наконец… я волновалась. Почти месяц я не могла попасть к тебе! Твои гвардейцы не пускали меня и твердили, что это по твоему приказу!

Селестия стояла прямо перед ней — усталая, тревожная, в глазах — смесь обиды, облегчения и недоумения.

Луна остановилась. На лице всё ещё играла странная улыбка, но уже не победная — детская. Утомлённая. С оттенком чего-то неестественно-прекрасного и опасного.

— Я была занята. — Она слегка дернула плечами. — Сконцентрирована. Работа, ты понимаешь…

Селестия хмуро взглянула на неё.

— Сколько ты не спала?

Луна не ответила. Вместо этого она осторожно повернула к ней пелёночку, приоткрывая лицо младенца. На свет вышла крохотная мордочка — почти чёрная, как вуаль, с нежным серебристым отблеском на ушках и крохотном роге.

— Посмотри… — прошептала Луна. — Посмотри, Селестия. Он вернулся. Я вернула его! Вернула!

Селестия замерла. Несколько мгновений она не могла сказать ни слова. Только вглядывалась в лицо новорожденного, словно пытаясь вычитать в чертах нечто знакомое. Потом медленно, почти беззвучно прошептала:

— Луна… ты… ты действительно научилась… создавать жизнь. Из осколков… душ?

Луна кивнула, уже с тем спокойствием, что приходит после победы, за которую отдано слишком многое.

— Я разрабатывала это заклинание годами, шаг за шагом. Это не просто иллюзия, не тень, не кукла. Это… он настоящий. Существо, полноценно живое. Да, он делит душу с тем, кем был прежде, но… это не просто копия.

Она бережно поправила край пелёнки.

— Пони — земные, пегасы, единороги — их создавать относительно просто. Без существенной потери для донора. Но… например аликорн? Это уже совсем иное. Его создание может искалечить даже нас.

— …И что ты собираешься с ним делать теперь? — спросила Селестия мягко, но прямо. Голос её дрожал от тревоги, и всё же в нём звучала неподдельная забота. Она не отводила взгляда от младенца, который, завернувшись в темно-синюю ткань, тихо посапывал.

Луна прижала его к груди и слабо улыбнулась, усталой, затуманенной улыбкой, в которой горела искра безумной решимости.

— Я буду держать его при себе, — голос её стал чуть глуше, но наполнился теплом. — Я создала его, чтобы унять боль, что разъедает меня изнутри. Он… — она нежно коснулась копытом щёчки младенца, — …он — всё, что у меня осталось от него.

Селестия нахмурилась. В её взгляде читалась не осуждение, но глубокая тревога.

— Луна… Ты понимаешь, что буквально решила вырастить себе… любовника? — она говорила осторожно, как бы пробуя каждое слово на вкус. — Это… это идея, мягко говоря, весьма нездоровая. А жизнь при дворце… она ведь не для него. Он будет расти в искажённой тени твоих желаний.

Повисла пауза. Тяжёлая, глухая, почти ощутимая на языке.

Луна медленно подняла глаза на сестру.

— И что ты тогда предлагаешь? — спросила она сдержанно, без раздражения, но и без уступчивости.

Селестия сделала шаг вперёд, и на её лице появилась мольба, укутанная в ласковую решимость:

— Позволь ему жить обычной жизнью. Пускай вырастет вдалеке от дворца, в кругу простых пони. Дай ему шанс стать самим собой, без наложенного образа. А через двадцать лет, когда он станет взрослым… пригласи его ко двору.

Луна вздохнула. Долго и тяжело. Она опустила взгляд на младенца, будто надеялась найти в этих крошечных чертах ответ, которого сама не могла сформулировать.

— Значит, нам придётся расстаться, — прошептала она, чуть склонившись над ребёнком. — Но это ненадолго… Скоро мы снова будем вместе. Что такое двадцать лет для бессмертных, верно?

---

Где-то далеко, в тусклом настоящем, затянутом вуалью безысходности и пепла, Луна резко распахнула глаза. Она стояла в мрачной палате, у постели неподвижной Селестии. Свет мерцал холодно, отражаясь в слезах на её щеках.

— Из-за своей глупости… — голос её был тих, но наполнен болью, как трещина в стекле. — Я потеряла и тебя…

— Поистине ужасающая ирония, не находишь? — рядом на стуле сидел черноволосый единорог, его красные глаза полыхали то ли насмехаясь над ней, то ли сожалея. — Те, кто искренне любили тебя. Кто служил тебе. Кто, несмотря на всё, предпочли тебя Селестии… даже тогда, когда ты окончательно сошла с ума. Все они в конце концов стали монстрами. Как и ты.

Луна отвернулась, её голос был глухим и дрожащим:

— Всю свою жизнь я совершаю ошибки… Если бы только… если бы я просто дала тебе покой…

— О, ты пыталась заменить меня, — усмехнулся Сомбра. — И это было… трогательно. По-детски. Глупо, конечно, но искренне.

— Ты опять начнёшь меня донимать? — раздражённо бросила Луна, не отводя взгляда от неподвижного лица сестры.

— А с чего ты решила, что мы враги, Луна? — удивлённо произнёс он, склоняя голову набок. — Из нас двоих, при всей трагичности наших судеб, я всегда был рациональнее. Ну, по крайней мере до того момента, как один мерзкий драконикус не сломал мой разум, отравив его тьмой, пока я пытался его остановить. Обидно, знаешь ли… что именно я, из нас двух, умер, а не ты.

— Ты плод моего воображения, — отрезала она, не оборачиваясь. — Мне не стоит тебя слушать.

Он усмехнулся, но голос его стал тише, почти интимным:

— Тогда тебе стоит беспокоиться не обо мне… а о Муншэдоу. Или, если угодно, Найтмер Мун. Ты знаешь, что твоя нерешительность всегда оборачивалась бедой, — продолжил он, поднимаясь с места. — Барьеры, что её сдерживают от пробуждения… они хрупки. И когда они падут — она вернётся. Такая, какой ты боялась стать. Та, что уничтожит этот мир.

— Я не буду убивать её! — резко бросила Луна, вскинув голову.

Сомбра закатил глаза.

— Тогда тебе придётся найти с ней общий язык. А пока... — он вновь уселся, изящно закинув ногу на ногу, — радуйся, что моя гениальность с тобой, даже когда меня самого давно нет.

Он склонился вперёд, голос его стал холоднее:

— Хочешь совет? Элементы Гармонии — не просто красивые безделушки. Они существуют ради одной единственной цели: сохранять порядок в мироздании. Устранять угрозы. Найтмер Мун — угроза. Ты знаешь это. Я знаю это. Их можно использовать. Чтобы отправить её на Луну. Навсегда. Это не убийство.

Луна молчала. Пустым взглядом смотрела в пол.

— Ну же, Луна, — прошептал он. — Разве это не лучше, чем снова потерять всех, кого ты любишь?

— Заключение там... может быть даже хуже смерти.

— Конечно. Лёгкого решения тут нет и быть не может. Но ты ведь знаешь, Луна... ты знаешь, как и я, что где-то в глубине ты уже решилась. Ты устала, ты боишься, и ты не хочешь больше бороться с той, кого когда-то сама и впустила в своё сердце. Просто тебе не хватает решимости, чтобы довести дело до конца. И кто, скажи, будет по ней скучать? Кто будет оплакивать Найтмер Мун, Муншэдоу, или как бы ты её ни называла? Ты делаешь то, что должно. Безжалостно — но правильно.

Луна вздрогнула, словно от удара. Печальный, глухой вопрос сорвался с её губ, почти неслышный:

— Никто?

В этот момент в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Голден Фезер. В полумраке её глаза сверкнули испуганно,. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — напряжённо, молча, будто в поисках слов, которых не существовало.

— Простите, — пробормотала Голден, делая шаг назад. — Я... не знала, что вы...

— Всё в порядке, — мягко перебила Луна, подняв копыто. — Оставайся. Ты имеешь право быть здесь не меньше, чем я. В конце концов... технически ты тоже часть моей сестры.

Пегаска замерла на полпути к выходу, затем с робкой благодарностью прошла внутрь, села рядом с ложем, где покоилась Селестия, и долго не сводила с неё взгляда.

— Скажите... — её голос прозвучал так, будто его не было слышно много дней. — Можете ли вы... сказать мне, что я такое?

Луна опустила взгляд, и в её голосе прозвучала мягкая, убаюкивающая сила:

— Заклинание, что позволяет создать новое существо из части души. Настолько сложное и опасное, что постичь его могут лишь аликорны. И только они способны выдержать его цену, создавая жизнь из собственной сути. Мы вкладываем в тело то, что считаем важным — воспоминания, качества, образы... а недостающее восполняет сама магия. Когда такой дух завершает свой путь... он возвращается, вновь становясь частью того, кто его породил.

Она посмотрела на Голден с лёгкой, почти материнской улыбкой:

— Ты — свет и решимость Селестии. Всё, что она боялась потерять в себе. Ты — её голос совести. И ты вернёшься к ней, когда придёт время. Она станет целой. Снова.

Голден слабо кивнула. Её взгляд дрогнул.

— А... как Муншэдоу?

Луна чуть задержала дыхание, и этот едва уловимый миг выдал её волнение.

— Я думала, что ты скажешь мне это...

Пегаска отвела взгляд, нахмурившись, и её голос стал хриплым, словно сгорел от стыда:

— Я подвела Селестию. Провалила своё предназначение. Я... в тот день, когда всё случилось... я поддалась эмоциям. Сказала слишком много. Обидела её. И когда пришла к себе... её уже не было. Я искала. Несколько раз. Но... Так и не решилась довести до конца. Потому что не знала, что скажу, если встречу. Как посмотрю ей в глаза.

Луна опустила копыто ей на плечо. Её голос был тихим, но полным силы:

— У нас с тобой, как ни странно, немало общего. Даже слишком. И если ты всё ещё часть моей сестры... быть может, мне стоит узнать тебя по лучше?

Она попыталась улыбнуться, слегка наклонив голову:

— Может, разделишь со мной вечернюю трапезу? Я... давно не ела в чьей-то компании.

Голден кивнула, медленно, с почти детской серьёзностью:

— Для меня это была бы честь.

Она сделала паузу, затем посмотрела на Луну пристально, словно всматриваясь глубже, чем могла позволить сама себе:

— Муншэдоу... она тоже появилась из осколка души, да?

---

Муншэдоу тяжело дышала, осторожно балансируя на копытах под тяжестью странной конструкции — амальгамы, похожей на зеркало, но с вырезанным нутром, где стекло, казалось, когда-то было, а теперь зияла лишь пустота. Рамка была из черного дерева, инкрустированного серебристыми лунными символами, со вставками из опала, и переливалась в тусклом свете коридорных ламп масляным блеском. Тащить её через весь дворец было тем ещё испытанием, особенно для единорожки не самого крепкого телосложения, которая всё ещё привыкала к новому месту службы.

Прошло всего несколько дней с того момента, как она была назначена личной помощницей капитана... и этого короткого времени хватило, чтобы сердце юной Муншэдоу успело выстроить целую драму. Его вкрадчивый голос, подчёркнутое внимание к манерам, мягкая улыбка — сперва она приняла всё это за флирт. Но чем больше он говорил, чем доброжелательнее становился, тем яснее ей становилось: он просто вежливый. Галантный. Возможно, чуть старомодный, как какой-нибудь персонаж из старой пьесы, но не более

Муншэдоу с трудом скрывала разочарование в себе самой. Он просто хороший жеребец. Она лишь юная, злобно-язвительная, по уши застрявшая в своих комплексах пони, прячущая собственную неуверенность под маской едкости и хмурого нигилизма. А шрам, тянувшийся вдоль щеки, ей казался уродством.

— Как я вообще могла подумать иначе... — пробормотала она себе под нос, таща на спине тяжеленную амальгаму. Зеркало без стекла, увенчанное тонкими коваными полумесяцами, громоздкое и неудобное, будто оно создано лишь для того, чтобы портить ей настроение. — Он старше меня на десяток лет... а может и больше...

Она сглотнула, не столько от усталости, сколько от острого, болезненного ощущения, что элементарные манеры она приняла за личный интерес, и теперь, разоблачённая собственными фантазиями, чувствовала себя глупо.

«Первый жеребец, что сказал мне, что у меня красивые глаза... и он просто был вежлив.»

«Шрам, конечно... да кого может привлечь пони с таким шрамом?»

Её самооценка, и без того хрупкая, будто хрустальная сфера, покрытая паутиной старых трещин, сжалась ещё сильнее. Особенно после того, как она вспомнила, что он был первым, кто вообще сказал ей что-то приятное о её внешности.

Она выдохнула и сосредоточилась на задаче. Ей оставалось всего ничего — донести это чудовище в покои капитана, и можно будет выдохнуть. Одна лишь проблема — оно было таким громоздким, что закрывало ей почти весь обзор.

Под носками амальгамы что-то скользнуло, раздался звон — и передние копыта задели ведро, стоявшее прямо посреди прохода. С грохотом оно опрокинулось, пролив тёмную мыльную воду по идеально чистому мрамору. Раздалось шипение, и откуда-то из-за угла почти мгновенно вылетела разъярённая служанка.

— Да ты совсем ослепла?! — взвизгнула она, цепляя взглядом лужу, а затем переводя его на Муншэдоу. — Час! Целый час я драила этот участок! У тебя глаза есть, безрогая недоноска?!

Муншэдоу отпрянула, прижимая уши к голове.

— Я… я не заметила, простите. Мне нужно было отнести это капитану, он…

— Ты испортила мою работу, а теперь хочешь просто уйти?! — служанка всплеснула копытами, её голос с каждым словом становился всё более резким и звенящим. — Никакой дисциплины. Ни-ка-кой!

— Я… прошу прощения. Но я не могу оставить это… — попыталась робко возразить Муншэдоу, указывая на тяжёлую конструкцию, покоящуюся у стены.

— Ты не можешь?! — служанка врезалась в её фразу, словно клин. — Ты не хочешь. А должна. Убирай!

Она подошла ближе, размахивая мокрой тряпкой, словно хлыстом, и в следующий миг — шлёп! — ткань с размаху ударила Муншэдоу по шее. Та взвизгнула и отступила, роняя телесный румянец стыда на щеки, но та, не унимаясь, схватила её за ухо.

— Вот так. За лужу — ты. За ведро — ты. За то, что работа пошла коту под хвост — ты!

— П-пожалуйста… — Муншэдоу попыталась было отстраниться, но безуспешно. Служанка тащила её за ухо, как маленькую школьницу, к уже расплывшейся луже.

— Тряпку бери. Полируй как хочешь, но что бы через минуту тут всё сияло, иначе…

Тряпка упала прямо перед ней с мокрым, неприятным чавканьем. В воздухе запахло дешевым мылом и унижением. Муншэдоу стояла, тяжело дыша, вжимая уши и избегая взгляда служанки.

За всю свою жизнь, проведённую в коридорах Кантерлотского дворца, Муншэдоу так и не научилась чувствовать себя здесь своей. Несмотря на то что она родилась в этих стенах, с младенчества дышала их холодным мрамором и тенью древних гобеленов, что томно колыхались под шорох ветра из витражных окон, она всегда ощущала себя здесь гостьей.

Замкнутая, склонная к долгим молчаливым размышлениям, Муншэдоу редко искала компании, а в ответ и сама не находила её. Её юные годы были отмечены одиночеством, иные служанки, помня, как когда-то она резво носилась по тем же самым коридорам, смеясь и распугивая пыль, ныне, повзрослев, не забывали напомнить ей о тех временах, словно она совершила нечто постыдное — быть ребёнком.

Когда-то она ещё пыталась отвечать им — словом, взглядом, порой даже вспышкой магии. Но всё изменилось после того как принцесса оставила на её щеке шрам. От гордой и вспыльчивой юной кобылы осталась тень — покорная и абсолютно не желающая спорить с кем-то.

И вот теперь, на холодных плитах коридора, в позе почти унизительной — с согнутыми передними ногами, вздрагивающей при каждом окрике, она методично вытирала грязную лужу. Грязь впитывалась в мокрую тряпку, смешиваясь с её слезами, капающими почти незаметно, словно исподтишка. Она не рыдала — просто иногда её губы дрожали, а глаза щипало.

Впрочем, её внимание привлек тяжёлый звук шагов, отчётливый, прямой. И, услышав его, Муншэдоу похолодела.

— Что здесь происходит?

Она застыла. Он остановился совсем рядом, и даже не видя его лица, она почувствовала, как в нём постепенно нарастает не гнев — нет — а то странное, холодное недоумение, с которым он всегда смотрел на неразбериху.

— Муншэдоу, что вы... что вы делаете? — спросил он, стараясь быть спокойным.

— Я… убираю… — прошептала она, не поднимая глаз.

— Да, это я уже вижу, — кивнул он сдержанно. — Я спрашиваю — зачем?

Она уже открыла рот, чтобы снова повторить оправдание, но не успела — из-за угла, с громким сопением и уже победоносной интонацией, в разговор влезла та самая служанка:

— Зачем? Да потому что она разлила всё! Это её ведро, её вина, её грязь. Пусть теперь и вытирает, как положено. Нечего ей щеголять перед всеми, думая, будто особенная.

Капитан Грей Шторм резко обернулся к ней. Его лицо стало каменным. В его глазах не было сомнений.

— Простите, но, насколько я помню, она моя служанка. И я решаю, что ей делать, а что нет.

— Она такая же, как и все, — со злостью огрызнулась служанка, почувствовав, как её голос срывается на визг. — Убирать здесь должны все, и нечего ей здесь строить из себя принцессу! Или вы думаете, что она особенная?

Наступила тишина. Лёгкая, хрупкая, как тонкий слой льда. И в этой тишине голос капитана прорезал воздух, как лезвие:

— Да. Думаю, да. Она — особенная.

Он шагнул вперёд, почти грудью нависая над кобылой, неотрывно глядя на служанку, чья наглость только что перевалила предел.

— Потому что она — моя личная служанка. Капитана ночной гвардии. Той самой, что подчиняется непосредственно принцессе Луне. А вы... вы — всего лишь очередная хамка, позволившая себе поднять копыто на мою подчинённую.

Он говорил без крика — медленно, почти сдержанно. С каждым словом, с каждой интонацией, служанка словно становилась всё меньше, всё ниже, всё более сжимающейся тенью.

— И если я ещё раз увижу, как вы обращаетесь с ней в таком тоне… — он на миг замолчал, опуская голос почти до шёпота, — …я не просто добьюсь вашего увольнения. Я лично подам рапорт в дворцовую канцелярию о неподобающем поведении.

Он даже не взглянул на служанку, когда та попятилась назад. Вместо этого, одним движением подхватил трясущуюся, потерянную Муншэдоу под бок, словно чемодан.

Вслед за ним уже парила, зажатая в телекинезе, амальгама. И с ней, и с неуверенной, но осторожно прижатой к боку кобылой, он удалился прочь, не бросив назад даже взгляда.

Оказавшись в своих покоях, Грей Шторм не спешил. Дверь за ним захлопнулась мягко, без резких звуков, и всё вокруг вновь погрузилось в привычную полумглу. Тяжёлый сумрак, такой же плотный, как его мысли, рассеивался лишь бликами на доспехах, отзвуками далёких факелов в коридоре и тусклым, пыльным светом от окна, прикрытого тяжёлой занавеской. Он подошёл к стене, аккуратно опустил амальгаму, и выпрямился, хрустнув суставами. А затем, помолчав, медленно повернулся к Муншэдоу.

Та стояла у порога, словно вкопанная. Всё ещё. Всё так же, как и в коридоре. Словно время застыло вокруг неё. Она упрямо избегала взгляда, изо всех сил стараясь придумать хоть какое-нибудь правдоподобное объяснение. Хоть что-то, что смогло бы оправдать её поведение. Хоть какую-нибудь фразу, не выглядящую жалкой.

— Я... — начал Грей Шторм, не повышая голоса. — Я разочарован. Не в тебе как в служанке — у меня нет к тебе претензий в этом. Я разочарован в тебе как в пони. В том, что ты позволила себя унижать. Что ты... не дала отпора.

Он подошёл ближе, но не с резкостью, не с упрёком. Муншэдоу едва слышно всхлипнула и сжалась, но всё ещё не поднимала взгляда.

— Я понимаю. Мне, правда, хочется тебя защищать, и я это буду делать. Но... почему ты позволила так с собой обращаться?

Та, будто на секунду перестав дышать, лишь прошептала:

— Простите меня...

Он остановился прямо перед ней. Его копыто мягко, но решительно подняло её подбородок, заставляя встретиться взглядами. И когда она наконец посмотрела на него — её глаза были полны чего-то смятого и поломанного.

Грей Шторм молча всматривался в неё несколько секунд, затем негромко сказал:

— Это из-за шрама, да?

Муншэдоу дрогнула. Она будто попыталась что-то сказать, но так ничего и не смогла выговорить. Только беспомощно раскрыла рот и опустила уши. Он лишь кивнул, в полголоса продолжая:

— Кто?

Молчание.

— Честно, Муншэдоу. Кто это сделал?

— Пр... Принцесса Луна... — прошептала она, почти неслышно.

В голове у него что-то щёлкнуло. Как заевший механизм, вдруг встало на место недостающее звено.

— Принцесса Луна?! — недоверчиво переспросил он, но без крика. В голосе звучала смесь удивления и растерянности. — За что? Что ты вообще сделала, что посмела вызвать на себя её гнев?

— Я... — снова промямлила Муншэдоу. — Я сказала... сказала кое-что лишнее. Опозорила её. Публично...

Он выдохнул. Медленно, глухо. Словно воздух вышел не из груди, а из самой души. Повернулся на шаг, будто обдумывая, а затем глянул вновь:

— Кто тебя вообще учил магии, раз ты даже амальгаму не смогла дотащить телекинезом? Хм?

Она вяло покачала головой, как будто сама не хотела отвечать:

— Никто... Принцесса Селестия обещала назначить учителя. Но... потом всё как-то... затянулось.

— Хватит. — Голос капитана стал тверже, но в нём не было раздражения. Скорее решимость. — С меня довольно.

Он подошёл ближе и чуть прищурился:

— Отныне я сам буду твоим наставником. Я научу тебя владеть магией, обращаться с клинком, защищать себя — и других, если понадобится. Ты больше не позволишь никому касаться тебя без твоего согласия. Никогда.

Муншэдоу посмотрела на него с растерянностью. В её глазах промелькнуло что-то почти детское — удивление, неверие, робкая надежда.

— Я?.. Я даже не знаю, что сказать... Я... Спасибо... спасибо вам...

Он усмехнулся, качая головой:

— Кто знает, может, со временем ты и вовсе окажешься в рядах ночной гвардии. А не среди служанок, вечно моющих полы.

Муншэдоу раскрыла рот от удивления, но он уже отвёл взгляд, посмотрев на амальгаму у стены. Его голос снова стал более деловым, ровным:

— К слову. Это зеркало... Одна из тех вещей, которые, как я говорил, не должна выходить за пределы этой комнаты. Ясно?

— А что это? — робко, но с любопытством спросила она, чуть подходя ближе. — Оно... оно ведь кажется пустым?

Он молча подошёл к зеркалу, глядя на пустую, чёрную поверхность, где отражение искажалось, будто в глубине чего-то незримого.

— Когда-то, — начал он тихо, словно рассказывая сказку, но сказку старую, пыльную, мрачную, — это было волшебное зеркало. Оно принадлежало самой Найтмер Мун.

Муншэдоу вновь уставилась на зеркало.

— Оно... красивое, — выдохнула она. — И жуткое.

— Именно так, — кивнул капитан. — Как многое из того, что осталось от Найтмер Мун.

— А, это вообще нормально, хранить его, прямо тут? — неуверенно спросила единорожка.

— Нет, не бойся, оно не опасно. И… — он бросил на Муншэдоу насмешливый, но не осуждающий взгляд — Найтмер Мун не была таким уж чудовищем, как рассказывают в сказках.

— Не была чудовищем? — Муншэдоу приподняла бровь, её голос был полон недоверия, но в нём уже звучал интерес. —Вы о чём?

Грей медленно повернулся к ней, его тень скользнула по полу, словно напоминание о прошлом, что он нес на своих плечах. Он говорил не громко, но каждое слово было насыщено спокойной уверенностью:

— В архивах Ночной гвардии хранится немало того, что тебе недоступно, и, вероятно, никогда бы не стало доступным, если бы не... — он ненадолго замолчал, — если бы не это зеркало. Мы привыкли считать аликорнов носителями добра и гармонии, аватарами света. Но в каждом из них, глубоко внутри, запечатан древний механизм — нечто, созданное самой вселенной. И если мир когда-нибудь нарушит хрупкий баланс, гармония, как холодный и бездушный наблюдатель, даст команду: уничтожить.

Муншэдоу нахмурилась, не сразу решаясь задать следующий вопрос:

— Но… разве Гармония — это не что-то… доброе? Коллективное стремление к лучшему?

Грей покачал головой, мягко, но твёрдо:

— Это скорее древний балансировщик, что не различает добро и зло. Для него важно равновесие. А если весы перекошены — он их ломает, чтобы создать новые. Порой для истинной гармонии нужно разрушить до основания всё, что есть. Даже самые прекрасные вещи. Даже самых благородных из нас.

Он замолчал, обводя взглядом комнату, словно в ней жили призраки прошлого. Потом продолжил, голос его стал тише, как будто он делился откровением:

Найтмер Мун — это не Луна, но её отражение, боль, возведённая в абсолют. И в том облике… она пыталась исполнить своё предназначение — уничтожить мир, чтобы перезапустить цикл. Безумная, жестокая — да. Она вешала невинных, уничтожала деревни, стирала поселения с лица земли — просто за подозрение в верности Солнцу. Но вместе с тем, она была… великой.

— Великой? — Муншэдоу выдохнула, ошеломлённая. — После всего, что вы сказали?

— Да, — ответил Грей с твёрдостью. — Потому что она не боялась. Вела за собой верных в самых безнадёжных битвах. Никогда не отступала. Даже когда понимала, что проиграет. Это и стало её гибелью. Она могла бы отступить, сохранить силы, ждать. Но ринулась в последний бой. Штурм замка Двух Сестёр… был апогеем её славы и величия. И если бы не вмешались Элементы Гармонии — она бы победила. Она была несокрушима. Не чудовище, Муншэдоу. Богиня ночи. Богиня самого конца света. Не каждый монстр вызывает такую преданность, даже погибая.

Муншэдоу сглотнула, поджав уши. Её голос был едва слышен:

— Ну и жуть… конечно.

Она на мгновение замолчала, затем спросила:

— А… что вообще хранится в архивах Ночной гвардии?

Грей будто очнулся, резко повернув голову к двери, словно сам себе вернувшись из слишком глубокой памяти. В голосе появилась будничная строгость:

— О, да, конечно. Об этом как-нибудь потом. Сейчас — собирайся.

Муншэдоу моргнула, не сразу поняв, о чём он.

— Ты ведь не думала, что я пошутил? Раз уж решил обучать тебя — поблажек не будет. Магия, фехтование, копытопашный бой, все нужные дисциплины. Уже жду тебя на тренировочных площадках. Придёшь с заплетённой гривой и сомнениями — сам лично выкину тебя обратно к метёлкам. Всё ясно?

Она кивнула — слабо, неуверенно. А потом, впервые за весь вечер, её губы тронула робкая улыбка. И среди этой улыбки мелькнули крошечные, едва заметные клычки.

— Спасибо… — тихо, почти шёпотом.

Она поклонилась, склонив голову, и медленно вышла.

Как только дверь за Муншэдоу захлопнулась, мягко глухо щёлкнув, единорог устало, почти с печальной нежностью, улыбнулся ей вслед. Несколько секунд он оставался неподвижен, позволяя шагам молодой кобылы раствориться в коридорной тишине. Затем тяжело выдохнул и медленно обернулся к зеркалу.

— Перестань прятаться, — сказал он негромко, но твёрдо. — Ты не настолько глуп, чтобы думать, что тебя можно не заметить. Особенно когда ты глазеешь так бесцеремонно, бог хаоса.

Комната на секунду замерла в странном напряжении, а потом с приглушённым, скрежещущим смешком, как будто воздух сам по себе содрогнулся от удовольствия, настольная лампа затрещала, затрепетала и начала искажаться. Её форма, будто из мягкой глины, начала плавиться, вытягиваясь, закручиваясь, пока наконец на её месте не оказался знакомый облик — вытянутый змееобразный силуэт, с остроконечными зубами и пронзительным взглядом жёлтых глаз.

— Ох, глазастый ты мой, — с притворным восхищением протянул Дискорд, облокачиваясь на невидимую поверхность. — Ладно, раз уж ты хочешь на чистоту... может, и тебе стоит прекратить играть в прятки?

Единорог не ответил сразу. Он продолжал смотреть в разбитое зеркало, словно в нём был не отражённый мир, а чья-то запертая душа. И лишь спустя мгновение, тихо, почти равнодушно, он вздохнул. Его светло-серая шерсть медленно, как расплывающаяся тень, потемнела, словно с неё смыли краску. Грива стала длиннее, приобретая ту самую форму — выверенную, тяжёлую, с повисшими на кончиках прядями. Его фигура стала строже, осанка тверже, взгляд — холоднее.

— Ты знаешь, — заговорил Дискорд, склонив голову набок. — Ты поразительно напоминаешь одного старого знакомого. Жуткая темная фигура, надменная осанка, таинственные паузы. Что дальше, ты начнёшь призывать черные кристаллы и летать по помещению в облике тени?

— Я не он, — отрезал единорог, не поворачиваясь. — Я — то, что от него осталось. Луна взяла обломки и создала меня на замену. Сделав настолько похожим, насколько это возможно.

— О, так значит, Грей Шторм — это просто... псевдоним? — усмехнулся Дискорд. — Как мило. И кем же ты был до этого?

— Это облик случайного ночного гвардейца. Давно умершего. Селестия дала его досье, когда вытаскивала меня из Тартара.

— Уууу, так ты ещё и выпускник этого прекрасного курорта для безнадёжных. Уверен, у тебя есть удивительная, полная страданий и пафоса история... Как ты дошёл до жизни такой?

— Она короткая. И скучная, — глухо ответил единорог. — Меня создали как игрушку, для удовлетворения чужих желаний и потребностей. Я служил Луне капитаном её гвардии. Потом — Найтмер Мун.

— О, но ведь тебя не за это в Тартар упрятали? — фыркнул Дискорд, подскочив вверх и зависнув вниз головой. — Неужели за что-то более... пикантное?

— Нет, не за это, — голос стал тише, но в нём зазвучала ненависть. — Селестия не хотела, чтобы Луна знала, что я ещё жив. Но когда Найтмер вернулась... она призвала меня снова. Теперь её нет. А я остался.

— Так что же ты теперь хочешь? — с интересом прищурился Дискорд. — Желаешь помочь бедной, невинной Муншэдоу не стать новой Найтмер Мун? Или, наоборот, как верный пёс, мечтаешь вернуть свою королеву и помочь ей покорить мир? А может... хочешь спасти Луну от неё? Или наоборот? Столько интересных вариантов...

— Почему тебя это вообще волнует? — устало бросил единорог. — Ты всегда был равнодушен к последствиям.

— Ах, но времена меняются, — криво улыбнулся Дискорд. — Ты не поверишь, но мне... начал нравиться этот мир. Он, понимаешь ли, обретает ценность. И если та кобыла снова превратится в монстра, способного стереть всё живое — как знать, может быть, мне станет жаль.

Наступила долгая тишина.

— Я презираю Луну, — наконец сказал единорог. — Она создала меня... а затем использовала. Сделала своей игрушкой, и вынудила совершать вещи, за которые я никогда себя не прощу. Я бы с радостью стёр этот мир в пыль. Размазал по поверхности бытия. Но...

— Но? — прищурился Дискорд.

— Но у нас, у созданий, собранных как осколки чужих душ, обломков и воспоминаний, есть одно... можно сказать, проклятие. При рождении, в нас закладывается цель, по воле создателя, или же, как решит гармония, что было в случае с Найтмер. И эта цель — как шип внутри черепа. Мы подчиняемся ей, рано или поздно. Хотим мы того или нет.

— И у тебя она тоже есть?

— Да, но речь не обо мне. Луна не желала появления Найтмер, она использовала на себе своё заклинание, стремясь отделить от себя всю накопившуюся в душе тьму. Но её эмоции решили всё за неё, механизм разрушения сработал непроизвольно, породив её темную ипостась, и задав ей цель. Принести вечную ночь. Уничтожить всё живое. И она, поначалу, подчинилась. Но потом... она начала осознавать, бессмысленность её действий. Увидела свою природу. И впервые — пошла против неё.

Комната по-прежнему тонула в мягком свете настольной лампы — точнее, в том, чем она была до недавнего времени. Теперь вместо нее, развалившись на столе, словно бы не нарушая ни одного физического закона, вальяжно раскинулся Дискорд, закинув лапу за голову и лениво вращая стеклянной сферой, в которой мелькали отблески лунного света и эхом бились чужие сны.

— Даже интересно, — сказал он, словно рассуждая вслух. — Что же могло сподвигнуть безумного монстра, вроде неё, отказаться от самой своей сути?

Единорог фыркнул, не отрывая взгляда от зеркала.

— Серьёзно? — произнёс он с кривой ухмылкой. — И это спрашиваешь ты?

Он не повернулся, но в его голосе зазвучал странный, почти насмешливый оттенок:

— А тебя, напомни, что сподвигло отказаться от своей?

Дискорд, готовый уже было начать следующий виток своей театральной болтовни, замер. На долю секунды. Но даже столь краткого момента хватило, чтобы понять — единорог попал в цель.

— Ты… и она, вы… — его глаза расширились, как у ребёнка, увидевшего запретное. Он хлопнул в ладони, воскликнув: — Да ты смотри! И кто бы мог подумать? Осколок жуткого, бессмертного единорога из прошлого и порождение кошмара одного аликорна. Какая, однако… пикантная история.

Единорог вздохнул, глубоко, почти с усталостью.

— Так же, как я — не Сомбра… так и она — не Луна, — сказал он наконец.

— Это всё прекрасно, — хмыкнул Дискорд, поигрывая своими когтями. — Но ты так и не ответил на вопрос. Чего же ты от неё хочешь?

Некоторое время царила тишина. Единорог словно бы прислушивался не к Дискорду, а к своему собственному сердцебиению. Или к тем теням, что жили за разбитым зеркалом.

— Зеркала. Те, что она создала… Все думали, что они были просто убежищем для её слуг. Спасением от праведного гнева Селестии. Но их цель была иной.

— Иной, — протянул Дискорд, закатывая глаза. — И что же это может значить? Насколько я помню, у них всего одна задача.

— Они были не готовы, она не успела завершить планируемое, битва в замке двух сестер перечеркнула все планы. А сейчас, у меня есть возможность закончить то что она начала.

— Осторожнее, — прошипел Дискорд, скаля зубы. — С игрушками нужно обращаться аккуратно. Особенно с теми, что легко ломаются. А твоя маленькая подруга, между прочим, вполне способна проснуться и напомнить миру, кто она такая… если её достаточно потрясти.

— Она в любом случае проснётся, — спокойно ответил единорог. — Возвращение Найтмер Мун — неизбежно, цель заложенная в неё при создании, никуда не делась, а потому, что бы не думала Селестия, либо она, либо этот мир — погибнут, а может, и то и другое. А я, цепляюсь за соломинку, ради того что бы попытаться спасти её.

Дискорд поднял бровь и вдруг исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя лёгкий запах перечной мяты. А потом, как будто вырастая из тени, появился за плечом единорога.

— Во всей этой истории, знаешь, — прошептал он в самое ухо, — есть одно, что меня до сих пор терзает. Как же так вышло, что Найтмер Мун заняла тело Луны? Ведь это заклинание, даже вызванное непроизвольно, под влиянием эмоций, что уже само по себе достаточно странно, разве не должно было создать новую жизнь, в новом теле, а не подменять её… Ты ведь был с ней тогда, когда это произошло. Тебя ведь не за верность Найтмер Мун в Тартар упрятали, правда?

И вот тогда — впервые за весь разговор — единорог повернул голову. Свет от зеркала заиграл на его лице. Его шерсть всё ещё оставалась тёмной, но глаза больше не были алыми, они вспыхнули ледяной синевой, с хищным, вертикальным зрачком. На губах играла тонкая, почти безумная улыбка.

— Да, — только и произнёс он.

12. И холод наших сердец

В залах замка двух сестёр разносилось весёлое, почти детское эхо стремительных шагов и лёгкого смеха. Гулко отдаваясь в арках, куполах и зеркальных витражах, оно словно возвращало дворцу ту живость, что покинула его много лет назад. Принцесса Луна летала из зала в зал, шлейф её звёздного плаща развевался за ней, как хвост кометы. Она придавала себе вид царственного величия, то опуская подбородок с важным видом, то вскидывая копыто с торжественностью древних правительниц, изученных ею по фрескам.

— Подтяните воротник выше, выше, глупцы! — на бегу прикрикнула она на слугу, тот нервно подправил завязки мантии.

Слуги суетились вокруг неё, заплетая гриву в изящные косы, расправляя полуночную ткань мантии, закрепляя лёгкие серебристые доспехи, инкрустированные чёрным обсидианом.

Селестия наблюдала за этой сценой с верхнего балкона, опираясь щекой на переднее копыто. Её белоснежные крылья были сложены, взгляд — усталый, но мягкий, будто бы она уже видела всё это когда-то. Она молча следила за сестрой, и, когда та наконец гордо, с достоинством, заняла своё место у трона, Селестия тихо произнесла:

— Ты придаёшь этому слишком большое значение, Луна.

Луна, поправляя нагрудник, фыркнула, как это делала тысячу лет назад, и ответила:

— Ты ничего не понимаешь, сестра.

Прежде чем Селестия успела ответить, её внимание отвлёк тонкий, неуверенный перестук крошечных копытец. Рядом с тронным залом, в арке, показалась розовая фигурка. Маленький аликорн с блестящей гривой, заплетённой в аккуратный хвостик, выглядывал в зал, словно в неведомый мир. Её глаза сверкали любопытством, а крылья чуть дрожали от нетерпения.

— Каденс, милая, иди ко мне, — позвала Селестия с нежной улыбкой, отодвинувшись от трона и расправив крыло.

Малышка-аликорн сорвалась с места и почти нырнула в объятия Селестии, обвивая её передние ноги, будто плюшевую игрушку, весело выкрикивая:

— Тётя Селестия!

— Я тоже рада тебя видеть, моя маленькая, — тихо сказала Селестия, мягко поглаживая её по спине, точно огромную кошку. — Тише-тише, смотри, твоя тётя Луна сегодня особенно величественна.

Каденс хихикнула, спрятав мордочку под крылом Селестии, но тут зал вздрогнул.

Двери раскрылись.

Вошёл он.

Его лёгкий доспех был выкрашен в чёрный металлик и отливал лунным сиянием. Символ полумесяца, сиявший на груди, был словно вырезан на самой ночи. Грива, цвета вороньего крыла, падала чуть не до плеч, а из-под неё горели алые глаза, исполненные затаённого трепета.

Он приблизился к тронному залу уверенным, но не вызывающим шагом. На полпути к Луне он склонился в низком поклоне, опуская одно колено на холодный мрамор.

— Принцесса ночи, — начал он, но был тут же перебит.

— Мы знаем, кто ты, — Луна говорила резко, голос дрожал от возбуждения. — И знай: тебе оказана честь, какой не удостаивался никто. Ты избран стать капитаном моей гвардии. Ты — лучший из лучших. Ты — мой вернейший и преданнейший слуга. Ты рождён ради этой службы. Готов ли ты принять свою судьбу?

Он не поднимал взгляда. Лишь едва заметно вздохнул — и ответил:

— Признаюсь… когда пришла весть, я не поверил. Я… думал, что это ошибка, шутка, сон. Но теперь, стоя перед вами, я чувствую — я на своём месте. Я не знаю, чем заслужил эту милость, но… — он сглотнул. — Я клянусь, я оправдаю доверие. Моя жизнь— ваша, как и моя воля.

Он замолчал на миг.

— Но… прошу прощения, Принцесса. С глубочайшим уважением… перед тем как я вступлю в должность… у меня есть одна просьба.

Луна подняла бровь, и уголки её губ дрогнули в тени усмешки.

— Для тебя — всё, чего пожелаешь.

Он наконец поднял глаза.

— Я прошу… позволить моей жене… жить во дворце. Со мной.

Тишина упала в зал, как будто сам воздух замер, не зная, имеет ли право дышать.

Селестия вздрогнула. Даже её вечный свет, казалось, потускнел. Каденс всё ещё играла с пышной гривой Селестии, не замечая напряжения.

Луна… не пошевелилась. Но её глаза расширились, как ночные звёзды при падении метеора. Веки дрогнули. Она не моргнула.

— …Жены? — тихо, будто царапиной по стеклу, спросила она.

Тронный зал был наполнен напряжённым, почти физически ощутимым молчанием. В свете витражей, отбрасывающих на пол пятна лунного серебра и солнечного золота, единорог с алыми глазами и чёрной гривой слегка кивнул, взгляд всё ещё опущен.

— Жены, — повторил он спокойно и с уважением, а затем мягко, почти шепотом, обернулся в сторону двери. — Ивнинг Стар, иди сюда.

Тихо ступая, словно боясь потревожить священную тишину, в зал вошла молодая единорожка. Её шёлковые фиолетовые одежды струились по полу, тёмно-русая грива была аккуратно зачёсана назад и переплетена серебряной нитью, а шерсть имела редкий, глубокий оттенок тёплого каштана. Она подошла, не поднимая глаз, и с достоинством, но с явной покорностью, склонилась рядом с мужем, прикоснувшись плечом к его боку.

— Меня зовут Ивнинг Стар, — её голос был тихим, но в нём звучало благоговение. — Я жрица богини ночи… ваша жрица, принцесса Луна. Всё это… всё, что происходит… я до сих пор не могу поверить, что мой муж — удостоился внимания самой богини. Это самый настоящий сон…

Луна, до этого державшаяся, словно статуя, вдруг будто сжалась внутрь себя. Её голос прозвучал неожиданно тихо, почти срываясь:

— И… давно вы… женаты?

— Мы… — единорог впервые чуть улыбнулся, — выросли вместе. В приюте, на севере Эквестрии. Принцесса ночи… вы… всегда были там почитаемой фигурой, гораздо больше чем ваша сестра. Я… всегда мечтал служить вам, но… свою жизнь связал с Ивнинг. Мы были вместе долго, очень долго… но поженились лишь год назад.

Луна отрешённо кивнула. Словно всё существо её осело в троне, как будто великое ожидание, державшее её столетия, внезапно оказалось тщетным. Она вздохнула, без силы, будто обронив последние искры надежды:

— Кто же я такая, чтобы разделять супругов… Конечно, она может остаться. Да будет ей место при дворе. Вы… вы оба можете идти.

Склонившись в глубоком поклоне, супруги медленно покинули зал, не произнеся больше ни слова. Когда двери за ними сомкнулись с тяжёлым эхом, Луна наконец безвольно рухнула на трон.

Селестия, наблюдавшая за всем с почти материнской тревогой, вздохнула глубоко и тяжело.

— Всем… всем покинуть зал, — повелела она.

Слуги, стража и советники поспешно кивнули и исчезли, будто тень от гнева принцессы солнца коснулась каждого. Осталась лишь маленькая Каденс, играющая у копыт Селестии, всё так же беззаботно перебирая её гриву.

Луна прошептала, почти не слышно:

— Выросли вместе… в приюте…

Селестия подошла, осторожно коснувшись плеча сестры, но та отдёрнулась, будто ужаленная.

— Это ты… — прошипела Луна, не глядя. — Это всё ты! Это из-за тебя! Ты отправила его прочь, ты настояла! Конечно, у него будет своя жизнь… своя семья… Я снова его потеряла. Опять!

— Луна… — начала Селестия, стараясь говорить спокойно. — А какова была альтернатива? Растить его здесь, как игрушку? Много ли бы он чувствовал к тебе, если бы понял, что ты сделала из него копию умершего? Может, тебе пора… повзрослеть?

— Неужели всё это было зря? Может… может, он не любит её. А может… если бы я сказала… может, он бы оставил её ради меня? Ради любви самой богини?

Каденс, лениво кувыркаясь на ковре, задумчиво хмыкнула:

— Нет.

Луна обернулась резко:

— Что?

— Нет, — повторила та, на сей раз чуть громче. — Он её любит. А она — его. Я… вижу это.

— Ты уверена?! — Луна бросилась к ней, схватив за плечи. — Ты уверена?! Ты уверена, что он не любит меня?!

Каденс испуганно вжалась в пол, дрожащим голосом шепча:

— Я… я видела. Между ними… нить. Она настоящая.

Селестия резко оттолкнула Луну прочь от племянницы и прижала Каденс к себе, ласково гладя её по гриве.

— Не трогай её. Она всего лишь ребёнок.

Пока она успокаивала Каденс, лицо её вновь стало мягким. Взглянув на Луну, едва сдерживающую слезы, она прошептала:

— Но… возможно, не всё потеряно. Он ведь бессмертен. Как и его предшественник. Рано или поздно, смертная оставит его. И тогда он поймёт… поймёт, что ему нужна такая, как он сам.

Луна фыркнула:

— Это… слишком долго! И кто даст гарантию, что он не найдёт другую?!

Она резко вытерла слёзы подолом платья, лицо её становилось вновь холодным и решительным.

— Но… может, всё-таки… есть другой путь.

— Не смей, — процедила Селестия, уже догадавшись о намерениях Луны.

— Если стереть ему память… — начала Луна, не глядя на сестру. — Сделать так, чтобы он не помнил. Ни её, ни их брака. Только меня. Только свой долг. Разве это… не милосердие? Он не пострадает. Она… найдёт другого. Смертные всегда находят кого-то. А я… я останусь не одна.

— Это неправильно, — сдавленно произнесла Селестия. — Это жестоко, ты просто напросто лишаешь его выбора.

— А у меня был выбор?! — выкрикнула Луна. — Когда его увезли от меня?! Когда ты решила, что знаешь лучше?! Почему я должна вечно страдать?! Один раз — один единственный раз! — за всю свою вечную жизнь… Я имею право. Это не убийство. Это… почти невинно.

Селестия смотрела на неё долго, с печалью.

— Что же с тобой стало, сестра… Если ты уже готова на такое. Луна… ты теряешь себя.

Луна отвернулась. Её голос стал почти шёпотом, но в нём чувствовалась сталь:

— Я просто не хочу быть одна. И если ради этого мне нужно немного… изменить его память, то пусть будет так.

Селестия посмотрела вниз. На крошечную Каденс, свернувшуюся калачиком у неё на коленях. И погладила её по спине.

— Это плохо для тебя кончится, сестра… — прошептала она. — Очень плохо.

В мягком золотистом свете огромной люстры, играющем на старинной посуде и блестящем серебре, Луна медленно пришла в себя. Она сидела в королевской трапезной — длинный зал с высокими окнами, по которым стекал утренний дождь. Воздух пах свежей выпечкой и ещё не остывшим чаем с бергамотом.

— …и Селестия сказала, что если вдруг Найтмер Мун пробудится— и, хотя, я конечно верю, что она не проснётся! — то я должна быть готова, готова остановить её, как бы страшно это ни звучало! Она даже показала мне свои старые воспоминания, представьте! — тараторила сидящая рядом Голден Фезер, энергично машущая копытами и в то же время без устали набивающая рот поджаристой овсяной булкой.

Пегаска глотнула с трудом, расправила крылья и с сияющими глазами уставилась на Луну:

— Вы должны увидеть мои тренировки! Я могу теперь отражать целые потоки магии! Ну… иногда. Если хорошо прицелиться… и ветер не мешает… но я стараюсь, правда стараюсь!

Луна, всё ещё слегка сонная, но с ясным и внимательным взглядом, позволила себе сдержанную улыбку. Она внимательно рассматривала Голден Фезер, как будто смотрела на неё впервые.

— Мне по душе твой пыл, Голден, — сказала она наконец, голосом, в котором звучала мягкая меланхолия. — Такой бодрый дух… такой энтузиазм. Знаешь, я и забыла, что когда-то и моя сестра была такой же.

Голден слегка покраснела, неловко заёрзала и взялась за следующий кусок булки, уже не столь уверенно. Помолчала немного, глядя в кружку с остывающим чаем, и наконец, с некоторым смущением, спросила:

— Принцесса Луна… А как же так вышло… ну… вы же не обидитесь?.. Как так вышло, что вы… стали Найтмер Мун? То, что я видела… Селестия ведь в вас души не чаяла.

Словно налетел холодный ветер — Луна чуть склонила голову, взгляд её потяжелел, губы сжались. Некоторое время она молчала, не отводя взгляда от дальнего окна, в которое тихо постукивали капли дождя.

— Это была… моя вина, Голден. Только моя, — сказала она наконец. Голос её стал ниже, тише, с лёгкой дрожью, в которой чувствовалась вековая усталость. — После объединения Эквестрии, многие пони, особенно на севере, стали почитать меня не просто как принцессу… но как нечто большее. Как богиню. Не потому, что я этого хотела — но потому, что в их мифах Селестия была светом, а я — тенью. Они не понимали, что мы обе — лишь пони, пусть и с дарами, которые нам не всегда под силу контролировать.

Она встала из-за стола, прошлась медленно по залу, словно подбирая слова. Зал наполнялся её шагами, отзвук которых гулко отражался от мраморных плит.

— Они приписывали мне мрачные черты… жестокие, беспощадные, мудрость, граничащую с безумием. Хорошо ещё, что нам удалось отучить их от жертвоприношений. Но в те годы… аликорны были не правителями, а живыми богами. Особенно для тех, кто жил далеко от солнечного света.

Она остановилась у высокого окна, провела копытом по стеклу, и на миг отражение её лица слилось с серыми облаками.

— Когда явилась Найтмер Мун… многие поверили, что это — моё истинное обличье. Моя суть. Пони, что следовали за мной, ночная гвардия, те, кому я помогала во снах, кто видел во мне хранительницу их грёз, все они… приняли её. Они не видели разницы.

Луна вернулась к столу и села напротив Голден Фезер, устало опустив крылья. Голос её стал хриплым, как у того, кто слишком долго молчал:

— Это и стало началом войны. Не просто восстания — войны тотальной, жестокой. Сражения шли не за территорию, а за веру. За образы, которые пони создали в своих умах. И в финале… в том роковом бою в Замке Двух Сестёр… Я… мы сразились, не только друг с другом. Мы сражались с самими собой.

Дождь всё ещё капал за окнами, мирный и убаюкивающий, как дыхание спящего города. В королевской трапезной было тепло и уютно, воздух пах свежей выпечкой и горячим овсяным отваром. Голден Фезер, немного помедлив, прокашлялась, словно решаясь на нечто важное.

— Простите, принцесса, но… — Она осторожно посмотрела на Луну, с тем выражением, какое бывает у учеников, задающих учителю сложный вопрос. — Вы сказали, что у вас были поклонники. Те, кто шёл за вами, кто верил. А ведь в книгах, которые я читала, везде пишется, что вы стали Найтмер Мун потому, что ночь не ценили. Что пони вас забыли. Так… почему вы всё же стали ею?

— Ах, Голден… Какой острый у тебя ум.

Она поднесла чашку к губам, сделала глоток остывшего чая и поставила её обратно с тонким звоном.

— Да, были те, кто любил ночь. Были те, кто знал моё имя, молился мне, искал во мне утешение. Но… их было мало. О, как же мало. Несопоставимо меньше, чем тех, кто восхвалял Селестию. Гимны, праздники, статуи, сказки на ночь — всё было о ней. О её солнце, её доброте, её свете. Меня же… забывали. Не злонамеренно. Просто — не замечали. День — ярок, заметен, всем нужен. А ночь — лишь фон для снов.

Луна вздохнула. Её взгляд стал далеким, устремлённым куда-то сквозь столетия и стены дворца.

— Но мое падение происходило не сразу. Я не проснулась однажды с гневом в сердце. Это был… процесс. Медленный. Подобный коррозии. Каждый день — капля. Каждое забытое слово, каждый праздник, где меня не упомянули, каждое утро, когда благодарили солнце, но не ночь, в которую могли спать безмятежно.

Она вновь встала, прошлась по залу, теперь чуть быстрее. Казалось, воспоминания подгоняли её, как ветер загоняет птицу в бурю.

— Но знаешь, Голден, хуже всего — не пренебрежение. Хуже всего — моя собственная ошибка. Ужасная. Непростительная.

Слова повисли в воздухе, словно лезвия. Голден замерла, ошеломлённая, как будто вдруг поняла, что заглянула слишком глубоко.

— Это было настолько… чудовищно, что даже Селестия, моя сестра, мой единственный близкий пони, отвернулась от меня. И с того дня между нами начала расти трещина. Тонкая вначале, как паутинка на зеркале. А потом — бездна.

Она остановилась и тяжело опустилась обратно на своё место, посмотрела на Голден долгим, уставшим взглядом.

— Селестия стала считать, что после того, что я совершила, я не в состоянии править. Что мои решения вредны. Что меня нужно ограничить. Она делала это… наверное, из любви. Чтобы уберечь меня от самой себя. А я… замкнулась. Перестала говорить. Пряталась от её света, как от боли. Всё больше — внутрь. Всё глубже — в себя.

Некоторое время в комнате царила тишина. Даже дождь за окном, казалось, замер, чтобы не потревожить исповедь. Затем Голден, едва слышно, как будто боясь разрушить хрупкий покой, спросила:

— А… что же вы сделали?

Луна отвела взгляд. Веки её дрогнули, как будто даже мысль причиняла боль.

— Я… — начала она и осеклась. Несколько раз открывала рот, но слова не шли. Наконец, она выдохнула и сказала:

— Прости. Я… не хочу обсуждать это сейчас. Не потому, что ты не заслуживаешь правды. А потому, что... саму себя я до сих пор не могу заставить пройти через это снова. Однажды — да. Мы поговорим об этом. Но не сегодня.

Она сделала паузу, потом вдруг вскинула взгляд и проговорила с неожиданной твёрдостью:

— Но скажи мне, Голден, что ты имела в виду, говоря, что ты должна быть готова дать бой Муншэдоу?

Голден, опомнившись от эмоций, расправила крылья и села чуть ровнее. Её голос стал серьёзным, полным уважения:

— Ну… принцесса Селестия сказала, что я должна быть готова, если зло вновь поднимется. Если Муншэдоу проснётся, то я должна попытаться её остановить, любой ценой. Я знаю, что не обладаю вашими силами… но я готова сражаться.

Луна приподняла бровь, уголки её губ дрогнули. Было в этом вызове что-то вызывающее, что-то… даже знакомое.

— Сражаться, значит? — повторила она задумчиво. — Тогда, может быть, нам стоит потренироваться вместе? Я, как ни крути, одна из великих воительниц древности. Ты хочешь быть готова — так давай проверим, насколько ты к этому близка.

Голден Фезер распахнула глаза, потом, вскочив на копыта, низко поклонилась.

— Для меня это… великая честь, принцесса. Я не подведу!

— Посмотрим, — мягко, почти игриво усмехнулась Луна. — Посмотрим.

---

Ветер бил в лицо, хлестал по глазам и уносил прочь любые мысли, кроме одной: успеть.

Копыта грохотали по мокрому от росы полю, вдавливаясь в мягкую землю, уже пропитанную запахом крови и магии. Одинокая фигура в чёрном плаще мчалась, что есть сил. Он уже не слышал, как хрустят сучья под копытами, не чувствовал ни жара, ни холода — только звон в ушах и удары сердца, вторящие шагам.

Над горизонтом — багровые всполохи. Замок двух сестёр, некогда сиявший в лунном свете, теперь был охвачен войной. Сотни факелов, всполохи молний, рев катапульт и бой рогов... Но хуже всего была вспышка в самом центре.

Магия, такая древняя, такая знакомая. Он знал этот свет. Он знал, кто его вызвал.

— Нет… нет… нет… — шептал он, задыхаясь, — только не сейчас…

Солдаты в чёрной броне расступались перед ним, растерянные. Капитан прорывался сквозь них, спотыкаясь, падая, вновь поднимаясь. Он прорвался к самому краю дворцовой площади.

И увидел — только всполох уходящей силы, как будто небо схлопнулось в молчаливом крике. Магическая воронка замкнулась, оставив после себя лишь серебристое сияние на ночном небосводе.

Он рухнул на колени, вдавившись лбом в землю, срываясь на глухой хриплый крик.

— Я… не мог… я не мог опоздать… я должен был быть рядом… — глухо выдавливал он сквозь стиснутые зубы, — Не после всего… не после клятв, не после битв…

Солдаты вокруг молчали, потрясённые, будто не веря, что всё закончилось. Один из них, осторожно подошёл к единорогу:

— Капитан… её… больше нет. Всё… кончено.

Слезы потекли по броне, оставляя влажные дорожки на чёрной стали. Капитан поднял глаза к небу. На серебряном диске теперь висел тусклый, мёртвый узор: болезненное напоминание о единственной узнице, запертой там.

— Я подвёл тебя, — прошептал он.

Солдат нерешительно приблизился, понижая голос:

— Мы нашли зеркало в замке… одно из тех, что успели доставить. Оно ещё работает… если мы хотим уйти… — Он замялся. — Можно скрыться.

Единорог не обернулся. Лишь тихо произнёс:

— Я не оставлю её… ни за что.

Он лежал, опустив голову, пока вокруг не стихли даже шаги. Армия ночи рассыпалась, как пепел, исчезая в тенях. А за спиной раздался топот копыт — тяжёлый, решительный.

Один из гвардейцев в золотой броне подошёл ближе, толкнув его копьём в бок. Тело не двигалось. Только глаза, глядящие в серебряное небо.

— Я помню тебя… — выдохнул он, словно дыхание уходило навсегда, — и не забуду… сколько бы веков ни прошло…

Сухой звук дерева о дерево. Удар — ещё один. Задержка. Тяжёлый вдох.

Грей Шторм резко открыл глаза.

Площадка была освещена утренним светом, но ему всё ещё чудился багровый отблеск горящего замка. Он моргнул, возвращая взгляд к реальности. Перед ним стояла кобылка с мечом, затаив дыхание, вглядываясь в его лицо.

— Капитан? — спросила Муншэдоу, неуверенно. — Правильно я ударила?

Меч её дрожал в воздухе, застыв над поникеном.

Грей Шторм медленно выпрямился, словно стряхивая с себя вековую пыль. Он посмотрел на неё долго, молча, а затем слабо улыбнулся, устало, почти по-отечески. Его хриплый голос прозвучал мягко, но ясно:

— Почти.

Он сделал шаг вперёд, и, не стесняясь, протянул копыто к её гриве, потрепав по взлохмаченным фиолетовым прядям. Та чуть дёрнулась, но не отпрянула. Наоборот — будто замерла.

— Ты слишком много эмоций вкладываешь в удар, — тихо сказал он, — и слишком много силы. Меч — это не кувалда. Он должен скользить. Быть продолжением твоего тела. Плавным, как дыхание. Понимаешь?

Он подошёл ближе, почти вплотную, и аккуратно обхватил её плечо, разворачивая стойку. Его другое копыто легко легло на её лопатку, мягко толкая вниз.

— Шире расставь передние ноги. Так. Центр тяжести ниже. Ты не нападаешь, ты держишь равновесие. И помни — не целься в поникен, целься в пространство за ним. Удар должен проходить насквозь, как мысль, как поток воды…

Он обошёл с другой стороны, ловко подправляя копыто с мечом. Её дыхание сбилось. Прикосновение чуть более долгое, чем было нужно. Его копыта скользнули по её шее, касаясь кожи под шерстью — не грубо, но ощутимо.

Она покраснела. Лицо её, вдруг потеплело, взгляд дрогнул. Потупив взор, она прошептала:

— Принцесса Луна говорила… почти то же самое.

Он на миг застыл. Тень на лице. Но тут же отступил назад — резко, будто его обожгло. И всё же, улыбка осталась. Словно он смотрел не на неё… а сквозь неё.

Он молча наблюдал, как она развернулась обратно к манекену и с новой решимостью нанесла удар. Один. Ещё один. Яростно, с глухим гортанным выдохом.

— Довольно, — негромко сказал он, вздохнув. — С тебя хватит мечей.

Она обернулась, удивлённо вскинув брови.

— Почему?

— Потому что ты не мечник. — Он подошёл ближе. — Твоё настоящее преимущество — магия.

Он сел, чуть откинувшись на задние копыта, сложив передние на коленях, как будто давал лекцию.

— Магия — это бесконечный инструментарий. Клинок, щит, сеть, глаз, молния, свет… Любой единорог без неё — как без копыт. И уж ты — тем более.

— И что мне… колдовать? — с сомнением спросила она, отложив меч в сторону.

Он чуть пожал плечами.

— Не думай. Просто доверься. Закрой глаза… и сделай первое, что получиться. То, что твоё тело делает автоматически. Как дыхание, как шаг…

Она помедлила, вздохнула, потом медленно закрыла глаза. Рог её засветился мягким фиолетовым светом — ровным, стабильным. Она нахмурилась, сосредоточилась.

Грей Шторм хмыкнул, усмехаясь уголком рта.

— Ну-ну… сейчас будет классика. Телекинез, может, пыльный вихрь…

Он не договорил.

В ту же секунду его скрутило. Весь бок, под бронёй, вдруг сжался в огне. Он вскинулся, как от удара молнии, вырвал крик:

— А-ааах!!

И рухнул.

В воздухе запахло горелым металлом. Он задыхался, корчась на земле, хватаясь за левый бок, где под латами будто что-то выжигало живую плоть. Он заскрежетал зубами, кожа под бронёй обугливалась, и сквозь металлические звенья начал просвечивать узор — полумесяц. Светящийся. Пульсирующий.

Боль, с каждым ударом сердца бившая в левый бок, не утихала — казалось, его внутренности поджаривались изнутри, как на раскалённой сковороде. Но он уже не кричал. Только шептал сквозь стиснутые зубы, дрожа от напряжения и волей преодолевая каждое движение.

Перед ним, всего в нескольких шагах, стояла Муншэдоу, плотно закрывшая глаза, и похоже, плавающая в трансе. Её тело, застывшее, как статуя из чёрного обсидиана, дрожало. По бокам пробегали ломаные линии — не трещины, нет — руны. Мерцающие багровым и лазурным, они возникали изнутри, как узор на стекле, покрытом морозом.

Грей Шторм пополз.

Каждый рывок вперёд отзывался глухим, мучительным стоном. Земля под ним покрывался кровью. Его копыта дрожали, броня гремела. Боль сдавала грудную клетку, сердце билось где-то в горле, но он полз.

— Муншэдоу…

И тут — голос. Тихий. Но такой явственный, будто шептали прямо в ухо.

— Любимый…

Он застыл. Глаза расширились, дыхание на миг сбилось.

— Ты оставил меня…

Он зажмурился, будто пытаясь выдавить голос из головы.

— Ты бросил меня…

— Я верила тебе. Верила… а ты опоздал.

— Ты предал меня. Ты… ты не пришёл. Когда я ждала — тебя не было. Когда я пала — ты лишь смотрел.

— У нас было всё. Ты поклялся… помнишь? Ты клялся!

— И где была твоя клятва, когда они забрали меня? Когда я кричала в муках? Когда я умирала?

Он зажмурился, стискивая зубы, не давая слезам прорваться.

— Хватит… хватит… — прошептал он сквозь хрип. — Я здесь… теперь здесь…

Он дополз. Едва. Последнее усилие. Его рог коснулся её бока — едва заметно, почти случайно — и в тот же миг вспыхнуло ослепительно-белое пламя, короткое, как удар сердца. Грей Шторм отлетел назад, а Муншэдоу, резко вдохнув, рухнула сверху на него.

Он охнул, обмяк, принимая её вес, когда она навалилась грудью на его тело, без сознания. Но в следующую секунду с её спины, медленно раскрылись два крыла— чёрные, с перьями, что мерцали на концах фиолетовым, как ночное пламя. Одно перо медленно оторвалось, покружилось в воздухе и мягко опустилось ему на нос.

— Апчхи! — чихнул он, едва не рассмеявшись сквозь мучительный вздох. — Что за…

Муншэдоу пошевелилась. Очнулась. С усилием приподнялась с его груди, оглядываясь, будто в шоке, а потом… заметила.

— Что…? Что это?! — она вскочила, запнувшись о собственные копыта. — Это… крылья? Это мои крылья?!

Она закружилась, чуть не свалившись снова, неуклюже хлопая.

— Я — аликорн?! Я АЛИКОРН! Ты понимаешь?! — закричала она, смеясь сквозь слёзы. — Они… они теперь не посмеют меня унижать… никто! Ни один из них! Даже… даже Луна!

Она бросилась к нему, с восторгом и силой обняв, прижимаясь, как будто боясь, что всё это исчезнет.

— Спасибо… спасибо тебе! Спасибо! Я не знаю, что это было… не знаю, как… но ты… ты подарил мне… крылья! — она засмеялась, немного нервно, затем почесала новое перо. — Они… такие… странные. Придётся теперь учиться… чистить перья? Ох, сколько возни… Но это же… Это же чудо!

Он тяжело выдохнул, глядя на неё снизу вверх.

— Нет, — проговорил он хрипло. — Это… не я. Не совсем.

Она посмотрела на него в недоумении.

— На тебе… было наложено мощнейшее заклятие иллюзии. Сдерживающее. Я… я просто… разрушил его.

Он медленно поднял голову. Меч, забытый рядом, небрежно валялся на земле. И в полированной стали он увидел — себя. Точнее, своё лицо.

И там… его левый глаз уже не был алым.

Он был тёмно-синим, почти чернильным, с вытянутым зрачком.

Муншэдоу отшатнулась, уловив что-то в его взгляде.

— Что… что с тобой?

Он молчал.

Потом, с усилием, склонился к отражению и прошептал, почти без звука:

— Ты проснулась… и я… тоже.

Изо рта он ощутил знакомый привкус — железо. И ещё… зуд. Там, где когда-то были ровные зубы, теперь под десной медленно росли клыки.

Грей Шторм закрыл глаза.

Тысяча лет… забвения. И вот — снова…

13. Наши страхи и наши надежды

— …Что бы ты сделала с ней, будь ты на моём месте? — тихо, почти неразличимо спросила Луна.

Шаги их почти не нарушали вечернюю тишину: лёгкий, но уверенный стук копыт по коридорам дворца. В воздухе пахло умирающими цветами, сырой листвой и вечерней влагой.

— С Муншэдоу, — пояснила Луна, чуть вздохнув. — Я всё думаю… может, было бы лучше… запереть её. На луне. Навсегда. Если… если элементы всё ещё могут такое, теоретически.

Голден Фезер резко остановилась, повернулась к ней. Выражение её лица не изменилось сразу, но в глазах — в этом чуть дрогнувшем взгляде — что-то кольнуло.

— Луна… вы не можете говорить это всерьёз.

— Почему нет? — спокойно, без нажима. — Возможно, так будет лучше. Для всех. — Она чуть наклонила голову, избегая взгляда. — Даже для неё.

— Это ужасно, — твёрдо проговорила Голден. — Запереть кого-то, кто не сделал ничего плохого, только из страха? Я видела, что пережила Селестия когда изгнала вас. И я не хочу быть на её месте. Не хочу делать то же самое. С тем, в кого… я всё ещё верю.

— Веришь... в неё?

— Да, — Голден выпрямилась. — Пока она не опасна — она заслуживает жизни.

— Но ведь… — Луна сделала шаг в сторону, не глядя. — Это из-за неё… Селестия в этом состоянии. Мы не знаем. Мы не знаем, что ещё от неё ждать. Я…

Она резко повернула голову, голос её стал хриплым, почти сорвался:

— Я не могу даже смотреть на неё. Если бы у ошибок было тело, если бы вся моя вина могла ходить и дышать — ею бы она и была.

Голден медленно подошла ближе.

— Тогда вам нужно… поговорить с ней, Луна.

— Нет.

— Нужно. Потому что, если вы правда хотите поступить правильно — вам придётся это сделать. Она была травмирована, по вашей вине, на кануне произошедшего в замке двух сестер. И, возможно, я ошибалась, когда прогнала её. Она нуждалась во мне. А я… я просто… — Голден вздохнула, уставившись в землю.

— Неужели… — медленно начала Луна, неуверенно, — неужели нет никого другого, кто мог бы с ней… поговорить?

Голден слегка помедлила.

— Она никогда не умела общаться с другими. Единственная, с кем у меня когда-либо была настоящая близость — это я. Я не уверена… но, кажется, если мы продолжим делать вид, будто ничего не произошло — она просто сломается. Совсем. И тогда — да, она станет опасна.

— Я не уверена… — прошептала Луна. — Я боюсь. Боюсь, что сделаю что-то… опять.

— Я помогу вам. И всё снова будет хорошо, — мягко сказала Голден.

— Обещай мне. Если… если её не удастся спасти. Если мы ошиблись… ты поможешь мне запереть её. Ради всех остальных. Обещай.

Голден медлила. Слишком долго. И всё же выдохнула:

— В этом случае… у меня не останется выбора. Я остановлю её. Любой ценой. Потому что… судьба мира важнее моей любви к сестре.

— …Как же ты наивна, Луна, — произнёс голос у самого уха аликорна.

Не громкий. Не резкий. Но от него внутри что-то тонко, едва ощутимо скручивалось, словно прохладный ветер коснулся самого основания шеи. Голос был знакомым, тембрально низким, почти бархатным — и оттого только пугающим.

— Ты правда собираешься слушать эту... мелкую, смертную версию Селестии?

Луна не отреагировала сразу. Она шла ровно, держала выражение лица спокойным, взгляд — прямо вперёд, будто и не услышала. Рядом шагала Голден Фезер, неторопливо, доверчиво молча. А голос продолжал, мягко, словно вкладываясь в каждый гласный звук:

— Если бы на твоём месте была Селестия… она бы даже думать не стала. Она бы уже давно заточила Найтмер Мун. На века. Без колебаний.

— Это не Найтмер Мун, — прошептала Луна, едва слышно, губами. — Это… Муншэдоу.

— Аликорн, — перебил голос, уже ближе. — Бессмертное существо, обладающее силой, о которой сама не догадывается. Ты думаешь, если делать вид, будто всё нормально — она исчезнет? Нет. Пока она существует — сохраняется угроза.

Луна сжала зубы. Копыта шли всё так же ровно, но дыхание сбилось.

— Пока она существует, — прошипел голос, почти касаясь её виска, — она может вспомнить. Вспомнить, кто она. Или кем была. А если вспомнит… — он замолчал на миг, как будто выжидая. — Тебе, может, и самой не мешало бы вспомнить. Причину, по которой ты начала сходить с ума, и в конце концов стала ею.

— Я… я просто пыталась его спасти, — с трудом выдавила Луна.

Воздух перед ней дрогнул, будто от резкой перемены давления.

— Как иронично, — вздохнул голос. — Он возненавидел тебя. Но полюбил Найтмер Мун, твою извращённую версию. Пожалуй, просто… чтобы сделать больнее той, кто убила его жену.

— Я не думала… — прошептала она, голос сорвался, и ей пришлось сглотнуть. — Я не думала, что так всё выйдет. Я не хотела смерти. Ничьей. Я хотела—

— Луна? — раздался сбоку голос Голден. Рядом — и далеко. — Всё в порядке?

Она повернулась. Несколько мгновений — только смотрела, не сразу вспомнив, как включаются мышцы на лице. Наконец выпрямилась, вздохнула:

— Да. Конечно. Просто… задумалась.

— Мы всё ещё идём на тренировочные площадки, верно?

— Да, — чуть хрипло, но сдержанно ответила Луна, начиная идти снова. — Я научу тебя всему, что знаю. Всему, что умею. — Она на мгновение прикрыла глаза. — Надеюсь, эти навыки тебе никогда не пригодятся.

Голден не ответила, но чуть ближе прижалась к ней боком, как бы не замечая всей её дрожи. Вечер опускался, вязкий, тяжёлый. В груди у Луны всё ещё звучал отголосок того голоса, но теперь — как будто из-за стекла.

Шаг. Шаг. Шаг.

Голден Фезер вышла первой. Копыта её сухо щёлкнули по камню. Луна, всё ещё слегка заторможенная после прежнего разговора, следовала за ней, стараясь не выдать дрожи в плечах. Но сделав всего пару шагов, Голден внезапно застыла на месте. Резко, как будто ударилась о невидимую стену. Луна едва не врезалась в неё, растерянно отшатнулась.

— Что ты… — начала она, но замолкла, уловив выражение на лице пегаски.

Замешательство. Смятение. И странное, бессильное напряжение в челюсти. Луна подняла взгляд, вгляделась туда, куда смотрела Голден. И застыла сама.

Прямо на тренировочной площадке, в окружении рассыпавшихся в стороны новобранцев, чёрный аликорн скакал по утоптанной земле, сверкая рогом и расправленными крыльями. Её движения были резкими, напористыми, иногда неуклюжими, но всё более уверенными с каждым прыжком. Она вновь и вновь подлетала, атаковала сверху, издавая короткие, почти ликующие выкрики. Её противник держался крепко, хрипло усмехаясь — Луна узнала капитана гвардии.

На одном глазу у Грей Шторма висела свежая повязка, грубо завязанная. Но меч он держал точно и спокойно. С лёгкой, почти ленивой грацией он отбивал выпады Муншэдоу, будто проверяя её — то приподнимая бровь, то комментируя сдержанно, но с явным удовольствием:

— Ты безусловно быстро учишься. Но, боюсь, тебе ещё многое предстоит познать.

Он сделал мягкий, осторожный выпад — и Муншэдоу не успела увернуться. Её сбило, она рухнула боком, прокатившись по земле. Но не было ни гнева, ни досады. Лишь тяжёлое, учащённое дыхание, азарт в глазах. Она фыркнула, поднялась — и приняла протянутое копыто Грея с неожиданным жаром.

— Я не остановлюсь, — выдохнула она. — Ни перед чем.

Голден Фезер молча смотрела. Затем медленно проговорила, не отрывая взгляда:

— Кажется… у нас проблемы.

Луна едва слышно выдохнула и села на камень сбоку. Тяжело, будто под ней рухнуло что-то. Слов не было. Только пустота — и пульсирующий шепот, как всегда — слишком близко.

— Я же предупреждал, — хохотнул голос у уха. — Но ты же никогда не слушаешь. А ведь… если последуешь моим советам, возможно, у тебя ещё есть шанс всех спасти.

И тут Муншэдоу, встав на все четыре копыта, обернулась. Её взгляд почти сразу упал на Луну и Голден. В глазах сверкнуло. Лицо расплылось в торжествующей улыбке. И с наигранной лёгкостью, грациозно, она подскочила к ним, крылья дрожали на порывах ветра.

— Вот и вы! — воскликнула она с ярким, немного резким весельем. — Моя любимая сестра, что бросила меня, и принцесса, которая едва не покалечила меня. Похоже, вы подружились. Какое трогательное совпадение. У вас ведь и правда немало общего, не так ли?

Луна не отвечала. Голден стояла чуть впереди, её крылья машинально приподнялись, будто прикрывая кого-то за спиной.

— Как вы могли заметить… — продолжила Муншэдоу, — я аликорн. — Она выпрямилась, демонстративно расправив крылья. — Более того, я всегда им была. Просто кто-то… — голос её стал чуть ниже, плотнее, — кто-то отобрал у меня мою судьбу. Скрыл крылья. Магией. Подло, и даже не спрашивая моего мнения.

Она шагнула ближе, и смотрела теперь прямо на Луну.

— И у меня есть подозрение, — сказала она медленно, — что этот кто-то — многоуважаемая принцесса ночи. Та, что всегда точила на меня зуб.

— Как ты можешь… — вырвалось у Голден, и она резко сделала шаг вперёд, преградив путь. — Как ты вообще можешь говорить такое?! — Она с трудом сдерживалась, голос дрожал. Затем чуть тише добавила: — Я… я давно хотела… извиниться. Перед тобой. Я была неправа. В том, что случилось с Селестией… — она опустила голову, — не было твоей вины.

Муншэдоу фыркнула. Ни насмешки, ни улыбки — чистое раздражение.

— О, как удобно. Ты решаешь извиниться сразу после того, как видишь что я стала аликорном. Какое удивительное совпадение.

Голден отвела глаза. Луна не шевелилась.

Но Муншэдоу не ушла. Она стояла, смотрела. И уже спокойнее, с каким-то странным вниманием, произнесла:

— Но, знаешь… это хоть что-то.

— Она вновь повернулась к Луне, смотря прямо. — А вы? Не пришло ли время вам рассказать мне правду?

Луна сглотнула. Почувствовала, как мышцы ног вздрагивают под её весом.

— В темницу её, — выдохнула она.

Пауза была почти комической. Почти.

— Что? — вырвалось в унисон у Голден Фезер и Муншэдоу.

Но Луна уже подняла подбородок, не скрывая напряжения.

— Как принцесса Эквестрии, я отдаю приказ. Муншэдоу — под стражу. Сейчас же.

Муншэдоу пошатнулась. Мелькнуло в лице: это не было бравадой. Она не ожидала этого. Она и правда не знала, что делать. Её копыта едва заметно отступили назад.

Но прежде чем кто-либо успел двинуться, Грей Шторм откашлялся. Сухо. Глубоко. Затем поправил повязку на глазу, сдвинул мундир на плечах, небрежно, но почти демонстративно — и заговорил.

— Я не могу этого сделать.

Луна вспыхнула. Внутри. Её копыта звякнули по камню, она рванула вперёд почти шагом.

— Почему? — выдохнула она, уже почти крича. — Я твоя принцесса!

Капитан Грей Шторм встретил её взгляд с изумительным спокойствием. Даже уважение в его тоне не исчезло. Но это было другое — то, что Луна распознала и не сразу приняла: это было не повиновение.

— Она моя служанка. И она находится под моей защитой. Она не сделала ничего противозаконного.

Муншэдоу, словно по инстинкту, незаметно переместилась ближе к капитану. Почти спрятавшись за его спиной.

А Грей Шторм продолжал спокойно:

— Увы, я не могу арестовать невинного без объективных причин, даже по вашему прямому приказу. Гвардия теперь укладывается в букву закона, принцесса. Простите.

— Кто это вообще придумал?! — выдохнула Луна, дрожа.

Капитан не улыбнулся. Он выдержал паузу, затем ровно, почти сухо сказал:

— Ваша сестра.

Он повернулся чуть, бросив на стоящую за спиной Муншэдоу взгляд.

— То, что она стала аликорном… это не преступление. Это… явление, весьма неожиданное. Но уж точно не основание для ареста.

— Тогда… — Луна запнулась, лихорадочно глядя на их двоих. — Тогда не арест! Хорошо? Не называйте это заключением!

Она шагнула вперёд, будто выталкивая из себя мысль, как больную стрелу:

— Переселите её куда-нибудь... в подвал! Или в караульное помещение! И держите там, пока я не решу что делать. Она не должна разгуливать свободно!

Грей Шторм не шелохнулся. Лишь чуть склонил голову, без особого сочувствия.

— Боюсь, это невозможно, принцесса. — В голосе не было насмешки, но и уважение звучало формально. — Она моя служанка. У неё уже есть отведённая комната в моих покоях. Я не могу переселить её в подвал только потому, что вы так решили.

Муншэдоу рядом с ним едва заметно прижалась плечом к его боку, будто невзначай. Луна это заметила. И её внутренности сжались.

— Как она вообще стала служанкой капитана гвардии? — спросила она тихо, глядя прямо в лицо Грею. — И тем более... как она вообще сумела стать аликорном?

Вопрос прозвучал почти без интонации. Но за ним стояла бездна.

Капитан, в ответ, пожал плечами. Без тени раздражения. И даже, что странно, без притворного удивления. Как будто этот вопрос звучал для него уже не впервые.

— Этого я не знаю, — сказал он. — Честно.

Он снова посмотрел на Луну. Прямо, спокойно. Не враждебно. Но и не униженно.

— Но если на этом всё, принцесса… — он чуть наклонил голову. — Я был бы рад откланяться. День был долгим. И, как видите, местами довольно странным.

Он не стал ждать согласия. Просто повернулся и пошёл прочь, с той самой лёгкой, будто ленивой, но выверенной походкой, за которую его так ненавидели и обожали одновременно. Муншэдоу тут же двинулась рядом с ним, чуть сбоку, почти касаясь плеча. Ни разу не обернувшись.

— Как вы могли? — спросила Голден Фезер. — Вы... вы серьёзно?

Луна не ответила сразу. Она всё ещё смотрела в тот пустой коридор, куда ушли Грей и Муншэдоу. Как будто всё ещё ждала, что кто-то вернётся.

— Буквально что угодно было бы лучше, чем приказывать арестовать её, — продолжила Голден, уже громче.

— Мы должны её изолировать, — почти простонала Луна. — Немедленно. Пока... пока не поздно. Перевести сюда Элементы Гармонии. Позвать Твайлайт, и её подруг...

Голден тяжело выдохнула, облокотившись на стену.

— Твайлайт действительно стоило бы позвать. Как принцессу дружбы. Что бы она наконец решила все ваши проблемы. Но этот капитан ночной гвардии… конечно, тот ещё тип...

---

Муншэдоу шла рядом, не поднимая взгляда.

— Я… я не ожидала, — наконец пробормотала она, почти себе под нос. — То есть… я, конечно, хотела задеть её. Немного. Чтобы она… хоть как-то отреагировала. Но я не думала, что принцесса прикажет арестовать меня. Арестовать. За что? За то, что я… аликорн?

Грей Шторм не сразу ответил. Шёл чуть впереди, шаг уверенный, вальяжный, как всегда, будто не ощущал тяжести доспехов. Лишь вздохнул — неглубоко, но со знакомым оттенком усталости.

— Не переживай, — сказал он наконец. Спокойно, но с достаточной твердостью, чтобы она услышала. — Никто тебя не тронет. Не при мне.

Он бросил на неё взгляд из-под шлема, уголок губ слегка скривился в почти насмешливой полуулыбке.

— Тебе до абсурда повезло, Мун, что твоим другом оказался капитан гвардии, который смог пропетлять между каплями дождя.

Она слегка улыбнулась, будто кто-то погладил её по загривку.

— Спасибо… — выдохнула она. — Я даже не представляю, что бы было, если б не вы…

Но затем, спустя пару шагов, её лоб наморщился, и она снова опустила глаза, замедлив шаг.

— А может… может, мне всё же стоит… ну… попытаться уйти? Сбежать. Пока всё не стало хуже. Скрыться где-нибудь…

— Где? — он сразу повернулся к ней, прищурившись. — И на что?

Она вздохнула, не обидевшись. Слишком устала, чтобы спорить.

— Я просто… думала.

— Ну, если думать — то до конца, — сказал он. — Я, к слову, и сам не собираюсь тут задерживаться. Пара месяцев, не больше.

Он пожал плечами и добавил буднично:

— Если хочешь, могу взять тебя с собой. Когда уйду.

Муншэдоу замерла. Расширив глаза, будто услышала нечто невозможное.

— Правда?

— Угу. — Он кивнул, не сбавляя шаг. — Но сначала — ты должна научиться контролировать свою силу, и помочь мне в одном деле.

Они уже сворачивали к его покоям, когда мимо них с шуршанием пронеслись несколько служанок в форменных накидках. Одна из них, фестралка с серыми крыльями, окинула Муншэдоу взглядом с головы до копыт, скривила губы и хмыкнула:

— Классные крылья. — Голос с ленцой, но с нескрываемой издёвкой. — Долго шила?

Муншэдоу моргнула, чуть дёрнула ушами.

— Они… вроде как мои. Настоящие. Просто там заклинание… ну, я вроде как… аликорн.

Фестралка хохотнула.

— Заливай кому-нибудь другому, подруга. — Она махнула крылом и, бросив через плечо: — Не хочешь — не говори, не велика тайна, — исчезла за поворотом.

Муншэдоу опустила голову. Опять.

Грей хмыкнул, не оборачиваясь:

— Крылья — это круто. Но сами по себе, они тебе не дадут тебе репутации. Особенно в глазах тех, у кого свои крылья с детства.

Он толкнул тяжёлую дверь своим плечом. Она открылась с лёгким скрипом, впуская их внутрь. Муншэдоу вошла следом, всё ещё чуть ссутулившись.

Грей снял шлем, скинул нагрудник с привычной лёгкостью, закинул его в стойку и уселся на кровать, откинувшись. С минуту молчал, затем магия заискрилась у его рога, и с бока, прямо из-под шерсти, вынырнул тонкий тусклый символ — клеймо. Полукруг с остриём, пересечённый вертикальной чертой. Он прижал к нему магию — вспыхнуло, едва слышно щёлкнуло.

Муншэдоу застыла.

— Что это?..

Он поднял на неё взгляд.

— Магическая печать. — Голос его был спокойным, почти ленивым. — Напоминание от одной старой знакомой, что бы я её не забывал.

Он встал, встряхнул плечами.

— Ну, хватит лирики. Пора начинать твоё обучение.

Она вскинула брови, чуть отступив.

— Обучение?..

— Магии, как я и говорил.

Муншэдоу кивнула. Медленно. Но взгляд её прояснился, и крылья чуть расправились. Всё же в этих словах, в его уверенности — было что-то, что держало её на плаву.

— Тогда, слушай своё первое задание...

В углу, рядом с окном, в деревянной раме стояло зеркало, разбитое и неровно треснувшее. Отражение в нём плыло, ломалось на куски и расползалось, как в дурном сне.

Грей подошёл к нему не сразу, будто решался. Потом сделал шаг — и, неожиданно мягко, почти с уважением, провёл копытом по растрескавшейся поверхности.

— Лунное стекло, — сказал он, не глядя на неё. — Материал, что произвела для сего изделия сама Найтмер Мун. Его не куют, не выдувают — его вытягивают из магии, как нить.

Он коснулся одной из трещин. Она отозвалась тусклым синим всполохом.

— Я пытался его починить. Несколько раз. — Он вздохнул. — Но оно, в отличии от кристаллов, мне не подаётся.

Он развернулся к ней, взгляд ясный, прямой:

— Ты аликорн, и твои силы должны превосходить любого единорога. Попробуешь?

— Вы как-то слишком много на меня возлагаете, — пробормотала она, склонив уши, — я всё ещё едва понимаю, что делаю…

— Вот и разберёшься, — спокойно бросил он и — неожиданно — хлопнул её по плечу. — Я уверен в тебе. Хуже не будет, точно.

Она удивлённо уставилась на него, не решаясь понять — это была поддержка или подначка.

Он же уже достал небольшую коробку. Сдвинул крышку, и внутри — аккуратно, лежали осколки зеркала. Некоторые крошечные, другие с неровными краями.

— Возьми их, — сказал он, высыпая горсть на стол. — По одному. Телекинезом. И попробуй сложить. Как пазл. Сделай тоже самое, что у тебя вышло на тренировочной площадке. Просто сконцентрируйся.

— Вы уверены? — Она прищурилась, взгляд коснулся его морды, особенно — левого глаза, скрытого под свежей тёмной повязкой. — Мне казалось… вам было больно тогда.

— Делай, — твердо ответит он. — Всё будет в порядке.

Она выдохнула. Подошла ближе. Остановилась у стола, глядя на искорёженные отражения в крохотных кусочках. Сотни её лиц. Ни одно — не цельное.

— Ну ладно, не так уж это наверное и сложно…

Свет её магии потянулся вперёд. Неуверенно — но с каждым движением точнее. Первый осколок — завис в воздухе. Второй — подлетел к нему, замер рядом. Они начали вращаться, затем — с мягким щелчком срослись. Её рог заискрил чуть ярче.

— Интересно, — пробормотала она, глядя, как магия обволакивает трещины, склеивая их. — Оно как… пластилин, или воск. Тёплый. Податливый.

Третий осколок. Четвёртый. Она склонила голову, сосредоточившись, язык чуть высунула в уголке рта, забыв, что он наблюдает. Каждый фрагмент, попадая в своё место, отзывался дрожью в воздухе — зеркало жило. Дышало. Хотело быть цельным.

В этот момент Грей, стоявший чуть поодаль, вдруг стиснул зубы. Тихо. Резко. Как будто ему в ребро воткнули невидимый клинок. Его копыто дёрнулось к клейму под шкурой — жар пошёл, будто от ожога. Но он не проронил ни звука. Лишь сжал зубы и сделал шаг назад.

— Продолжай… — выдавил он.

Она не обернулась. Не услышала, или просто — не обратила внимания, уже захваченная процессом.

— Оно словно само знает, где его место… — она улыбнулась, впервые искренне, глядя на почти завершённую форму. — Легче, чем я думала. Гораздо легче.

— Почти всё, — хмыкнула Муншэдоу, склонив голову чуть вбок. Перед ней, на отполированной поверхности зеркала, отражение было почти целым — остались лишь два крошечных излома, как незажившие шрамы на стекле. Она уже подхватила один из последних осколков, лёгким жестом поднимая его в воздух, когда сзади раздалось тихое, неровное:

— Подожди…

Голос был тот же. Но будто сорвавшийся, вздрогнувший под непонятной тяжестью. Она замерла, обернулась.

— Что?

Грей Шторм стоял чуть в стороне, тень под ним пульсировала, искажалась. Из-под шкуры, будто сквозь поры, поднимался дым — вязкий, насыщенный, с тем холодным фиолетовым отливом. Из глаз исходил яркий, болезненный, фиолетовый свет, раздирающий взглядом воздух.

Муншэдоу резко отшатнулась, рог вспыхнул, но неуверенно. Сердце сжалось.

— Грей Шторм?.. Вы… вы в порядке?

— Более чем, — выдохнул он. И — в одно мгновение — всё исчезло. Тень втянулась, глаза потухли. — Более чем, — повторил он. Спокойно. Почти ласково.

— Что… это было? — Она всё ещё держала дистанцию, но взгляд — другой. Не страх. Оцепенение.

Он не ответил сразу. Лишь шагнул вперёд. Медленно, будто давая время. И сдержанно сказал:

— Не бойся меня...

— Я не…

— Прошу, не бойся меня, — повторил он. Он подошёл ближе и, прежде чем она успела отступить, положил копыта на её щёки. Осторожно. Как будто держал что-то хрупкое, бесконечно ценное.

— Ты точно не боишься? — спросил тихо. Его глаз был теперь настоящим, но в них — что-то более тревожное.

Она сглотнула. Глаза слегка заблестели. Но не от страха. От чего-то глубже.

— Ты сделал для меня… больше, чем кто-либо. За всю мою жизнь. — Голос её стал тише. Почти шелест. — Кем бы ты ни был. Чем бы ты ни стал. Я не боюсь...

— Меня саму… слишком часто боялись.

Грей выдохнул резко. Почти со звуком — словно в грудь попал воздух после долгого удушья. И в ту же секунду — обнял. Резко, сильно, будто хотел втянуть её в себя, спрятать, раствориться в этом касании. Она застыла в его копытах, не сопротивляясь. Только дыхание перехватило.

— Ты даже не представляешь… что это для меня значит, — прошептал он. Слова царапали горло, но были настоящими, как всё, что он пытался прятать. Он отстранился — лишь чуть. Чтобы видеть её глаза. — В таком случае...

Пауза. Он не отводил взгляда. Его глаза были жгучими, уверенными, и в этой уверенности было что-то пугающе беззащитное.

— Я должен признаться, что испытываю к тебе… определенные чувства.

Муншэдоу замерла. В буквальном смысле. Ни вдоха, ни движения. Словно заклинание. Глаза расширились — огромные, как колёса.

— Я понимаю. Если ты не разделяешь их… всё в порядке. Правда. Я не буду настаивать.

Он повернулся к двери, собираясь уйти.

Но прежде чем сделать шаг, её копыто неуверенно легло ему на бок.

— Не уходи…

Он замер. Она стояла с опущенной головой, не глядя ему в лицо. Тихим, поломленным голосом сказала:

— Я… согласна. Я хочу быть с тобой. Просто… пожалуйста… не оставляй меня. Я не хочу остаться одной...

Слова иссякли. Остался только воздух между ними, натянутый, как струна.

Грей медленно обернулся. Посмотрел на неё. Она всё ещё не поднимала взгляда, будто боялась сказать лишнее.

Он ничего не сказал. Просто подошёл. Мягко. Но с таким внутренним напором, что он заполнил собой всё пространство. Скользнул ближе. И прежде чем она успела хоть как-то среагировать — поцеловал.

Не нежно. Не осторожно. Глубоко, жадно, будто забирая её целиком, не спрашивая, не прося.

Она не поняла, в какой момент всё стало происходить слишком быстро. Мир сжался до тяжёлого дыхания, резких движений, до его тела, которое прижималось к ней с нарастающим напором.

Губы — горячие, липкие — налетели с хриплой жадностью, как будто он боялся, что она исчезнет. Поцелуи были скорее укусами: на грани боли, почти грубые, но между ними вдруг проскальзывали жадные касания.

Она вздрогнула, когда его копыта скользнули по её боку, легко, но слишком низко, слишком уверенно. Хотелось сказать что-то — хотя бы «подожди», «не так» — но голос не вышел. Только резкий вдох. И странный, странный жар внутри, не похожий ни на что знакомое.

Он вдавил её в постель, рывком, и она только тогда заметила, как сильно дрожат её ноги. Под ней простынь была мокрая от пота. В глазах плыло, воздух был густым, как мёд.

Когда он вошёл — без слов, без лишней паузы — она зажмурилась. Резкая, горячая боль пронзила насквозь. Он замер, как будто почувствовал это, но не сказал ничего — только выдохнул в её шею. Она чувствовала: он держится из последних сил, но его движения не становились мягче. Наоборот.

Каждое его движение — глухой толчок, слишком глубокий, словно он использовал её как предмет. Она едва не заскулила — от боли, от ощущения, что её распирает изнутри. Но и остановиться не могла.

Её бока обжигало от соприкосновений, грудь сжималась от хрипа в его горле, копыта жадно прижимали её к себе. В какой-то момент она поняла, что плачет — без звука, не замечая, когда слёзы начали течь. Больно. Стыдно. И всё же — не до конца противно.

Он наклонился, прижался к её щеке, и она почувствовала укус в плечо — чуть сильнее, чем следовало. Она дёрнулась, но не вырвалась. Пусть. Пусть так.

Ткань под ней стала влажной и липкой. Ей показалось, будто что-то тёплое скользнуло по бёдрам — кровь, наверное. Она зажмурилась, вцепившись в простынь. Хотелось провалиться. Исчезнуть.

Он двигался ещё, сдавленно выдыхая, пока наконец не замер — тяжело, беззвучно. Его грудь резко опустилась на неё, он уткнулся лбом в её шею. Она чувствовала, как быстро бьётся его сердце.

Он так больше ничего и не сказал.

И она — тоже.

Он просто обнял её, будто боялся, что она исчезнет.

А она… отключилась, почти мгновенно, пока её разум проваливался во тьму странных воспоминаний.

---

ОНА открыла глаза.

Темнота не рассеялась — наоборот, в ней появилось новое, острое, неумолимое присутствие. Сначала — только тень, тонкая, как след от лезвия по стеклу. Затем — блеск в глубине зеркала, чёрная щель зрачка, иссечённая тонкими лучами лунного света.

Она встала, медленно, будто распрямляясь впервые. Покои Принцессы Ночи… и всё же — чужие, находящиеся в самом центре замка двух сестер.

На губах её появилась ухмылка, вытянутая, кривоватая, как лунный свет по воде. Она растянулась — в звериный оскал, в леденящий хохот, эхом отразившийся от стен.

— Ночь будет длится вечно!

Но.

Что-то было не так.

Что-то, не вписывающееся в её триумф.

Шорох. Хрип. Слабый, незначительный — и потому особенно наглый. Её взгляд рванулся в сторону.

Фигура, что извивалась на полу, медленно оседая, будто тело его переставало быть плотным, плоть — устойчивой. Вихри чёрного дыма, сгустки тени, расползавшиеся по камню. Постепенно, умирая как и его предшественник.

— Ах, надо же… Нашёл в себе силы... атаковать Луну, да?

Она подошла ближе, изящно, не спеша, склонилась.

— В тот самый момент, когда она использовала заклинание, что бы тебя спасти. Довольно подло. Глупо, и подло.

Тень вздрогнула, искажённое лицо на секунду обозначилось в потоке распадающейся формы. Его голос был хриплым, как будто изнутри груди вырывался дым.

— Я… умираю…

Найтмер Мун издала легкий смешок, почти нежный.

— Вполне ожидаемая реакция, — спокойно произнесла она, оглядывая его, как стекольщик оценивает треснувшее изделие. — При создании… Луна заложила в тебя абсолютную верность. Как самоцель. Простой, но весьма... изощрённый ход. А ты — нарушил эту цель, и получил возмездие. — Она бросила взгляд в сторону, на окровавленный клинок, валявшийся рядом. — Ударил Луну. Этим вот. — Она нежно склонилась, провела языком по лезвию, слизывая собственную кровь, и вздохнула с удовольствием, будто пробуя вино. — Подписал себе приговор. Видишь, какая ирония? Судьба твоя, как ни играй, одна.

Он попытался пошевелиться, выдохнул, рвано:

— Не… жалею…

Она рассмеялась. Не злобно, но холодно. Как мать, наблюдающая, как любимая игрушка ребёнка рассыпается в прах.

— Я не испытывают к тебе никаких чувств, в отличии от Луны. — Она села рядом, и коснулась его плеча. — Строго говоря, ты для меня ничто. Абсолютно. — Наклонилась ближе. — Но… я могла бы тебя спасти. Дать ещё один шанс.

Он замер.

— Да, да, расслышал правильно. — Она смотрела прямо в его умирающие глаза. — Если ты присягнёшь мне. Мне. Найтмер Мун.

Он промолчал. Потом — с усилием, почти шёпотом:

— Согласен.

— Вот и славно, — выдохнула она, будто о чём-то совершенно постороннем. — Правда, ты всё равно уже почти мёртв. А раз… я уже не Луна. То спасать кого бы то ни было… бесплатно, — не по мне.

Её рог засветился. Тёмный свет, с лиловыми вкраплениями. Медленно, с удовольствием, она провела им по его боку.

И тогда он закричал.

Дикая, рваная боль вырвалась из него, будто клеймо впивалось прямо в кости, в нервы. Тьма рванулась по телу, заползая в каждую клетку, выжигая её сущность.

— Потерпи, — ласково проговорила она, держа его крепко. — С этой меткой… ты меня никогда не забудешь. — Она наклонилась к уху. — И никогда не предашь.

Он всё ещё кричал.

А она гладила его по голове. Медленно. Почти нежно.

Вскоре, с большим трудом, он сумел подняться.

Тело слушалось плохо — как после сильной лихорадки, как будто каждая мышца под кожей изменилась и пыталась жить собственной жизнью. Он пошатнулся, но не упал. Сделал шаг. Потом второй. И только тогда — осознал: жив. Пока что.

Она уже стояла у стойки с доспехами, с которой без лишней мысли она извлекла предмет — сферический, гладкий, почти зеркальный шлем. Улыбнулась — широко, с искоркой чего-то от безумия. Натянула на голову, с явным удовольствием ощущая, как металл сливается с её обликом.

— Настал час войны, — сказала она, будто возвестила перемену эпохи. — Последней. Когда я прикончу свою милашку-сестру, разорву её на части и завершу этот бессмысленный цикл. Ночь будет вечной. И никто больше не проснётся.

Он молча оперся на клинок. Всё ещё пропитанный её кровью, чужой, как собственная память. Поднял его — и только после этого осмелился задать вопрос:

— И… что мне делать?

Она повернулась, и в несколько шагов приблизилась настолько, что его шкуру обдало холодом её дыхания. Слишком близко. Он чувствовал, как тяжело и хищно она дышит сквозь шлем.

— Собери всех, — прошептала она, и в этих словах было больше приказа, чем просьбы. — Всех, кто был верен Луне и любил ночь. Кто ненавидит солнце и готов умереть за то, чтобы его больше никогда не было. Пора… — она ухмыльнулась, глаза вспыхнули из-под шлема. — …устроить век Полночного Кошмара.

Он медленно выдохнул.

— Ты… нравишься мне гораздо больше, чем Луна.

Найтмер Мун не ответила сразу. Замолчала. В её лице мелькнуло что-то странное — не смущение, не удивление, а скорее усталость.

— Луна… совершила множество ошибок, — тихо, сдержанно. — Множество. Она была слабой. Сомневающейся. И слишком импульсивной.

Она подошла ещё ближе. От её шлема пахло холодным железом и чем-то сладковатым — как у свежей крови.

— В каком-то смысле… — продолжила она. — Ты — самое близкое живое существо для меня. На этом проклятом свете.

Он чуть поднял глаза.

— Но мне плевать, — ровно закончила она, голосом без колебаний. — У меня нет времени. И желания. Уделять тебе хоть секунду своего внимания, если ты не заслужишь этого.

Он медленно кивнул, потупив взгляд, затем произнёс, почти шёпотом:

— А ты… чего хочешь?

— Ты не слушал. — Голос её стал ледяным. — Разве я сказала недостаточно ясно?

Она сорвала шлем, и её глаза вспыхнули, как два обнажённых клинка.

— Я хочу вечной ночи.

Он помолчал. Долго. Затем:

— Тогда… всё ведь умрёт.

Она снова оскалилась.

— Вот именно. — Её голос был леденящим, и до абсурда спокойным. — А у тебя… есть претензии?

Он отвёл взгляд, сделал глубокий вдох. Затем, опустившись на одно колено, склонил голову.

— Никак нет.

Он поднялся и пошёл прочь, с мечом, который всё ещё нёс в себе её кровь.

14. Любовь — твой величайший грех

Капитан стоял неподвижно, будто вырезанный из тёмного обсидиана, копыта прочно вдавлены в гладкий пол тронного зала. На нём была парадная броня стражи ночи — отполированная до тусклого блеска, с тугими ремнями, врезающимися в грудь. Ни капли выражения на лице, ни намёка на движение, только остекленелый взгляд, устремлённый поверх пустующего трона.

Большие двери со скрипом отворились, и в зал, лениво зевая, вошла принцесса Луна. Шёлковая мантия сбивалась на бок, коса чуть растрепалась, но глаза сияли в полумраке зала. Увидев его, она едва заметно улыбнулась, а шаги её стали мягче.

— Я рада, что ты пришёл, — сказала она тихо, подойдя ближе, и голос её звучал так, словно это был не тронный зал, а чья-то спальня. — Ты был великолепен этой ночью. Как и всегда. Мне тебя... не хватало.

Она приблизилась вплотную, слишком близко — её дыхание коснулось его уха.

— По-настоящему не хватало, — выдохнула она.

Он не шелохнулся. Лицо оставалось каменным, голос — глухим, как будто вынимался откуда-то из глубины:

— Смысл моей жизни — служить вам, принцесса. Так, как вы посчитаете нужным.

Луна смотрела на него секунду-другую, словно что-то искав в этой пустоте, а потом, с тихим вздохом, обвила его шею передним копытом. Он не оттолкнул, но и не ответил.

— Я не отпущу тебя, — прошептала она. — Больше никогда. Слышишь?

Он поднял взгляд. Медленно. Пусто. Как будто в нём отражалась не она, а темнота вокруг.

— Я... ничего не помню, — выдавил он наконец. — До того, как стал... вашим. Пришла какая-то пони. Утверждала, что была моей женой. Что мы... любили друг друга. Что у нас был дом. Вздор.

Он отвернулся. Губы дрогнули — не от боли, скорее от неуверенности.

— Я... выгнал её. Сказал, что она безумна. Она кричала, слишком сильно. Плакала... слишком искренне. Как будто не притворялась.

Луна молчала. Потом прошлась по залу — неспешно, как будто собиралась с мыслями.

— Давным-давно, — заговорила она наконец, глядя в ночь, — жил в этом мире великий маг. Он был не просто сильным — он владел самой тьмой. Управлял тенями, придавал им форму, подчинял. И использовал их... не во зло. Он был защитником. Хранителем. Служил кристальной принцессе, охранял её величественные залы, отражал всё, что грозило её империи.

Она повернула голову, глядя на него через плечо.

— Но он принадлежал и мне. Он поклялся мне в верности. Не как правительнице. Как... той, кто его полюбила. Несмотря на его тьму. Несмотря на то, кем он был. Мы разделяли это... странное одиночество. Он понимал меня.

Голос её дрогнул, но она взяла себя в копыто.

— Но однажды на север пришёл хаос. Он поглотил всё. Великий маг боролся. До конца. И победил. Но... потерял себя.

Она замолчала. В зале повисла тишина, только ткань её мантии шелестела, пока она не двинулась к нему снова.

— Он стал чудовищем. Воплощением тени. Сомброй.

Он вздрогнул. Едва. Едва заметно. Луна приблизилась, тихо.

— Но я вырвала из него искру. Осколок. Чистый. Не тронутый безумием. То, что осталось от него настоящего. Я хранила это... долго. Ждала, когда ты вернёшься.

Она остановилась совсем близко. На этот раз, глядя в глаза. Его зрачки дёрнулись, и в них — на миг — вспыхнуло что-то живое.

— Ты — не его тень, и не моя кукла. Ты — Сомбра.

Он будто выдохнул впервые за весь разговор. Лёгкая дрожь прошла по его телу. Он опустил взгляд. На её грудь. На пол. Лишь бы не на глаза. Его клинок тускло отражал свет, он лишь молча вглядывался в своё отражение. Алые глаза, бесцветная серая кожа, чёрная грива — как самая темная ночь.

— Я… был рождён, чтобы быть вашими слугой? — спросил он, не поворачиваясь.

Луна молчала. Затем, медленно, её голос прокатился по залу:

— Каждый осколок души, обретший плоть… получает цель. Это часть магии, что тебя породила. Ты был рождён с единственной нитью — служить мне. Ты — мой страж. Мой стержень. Мой дар. Ты жив, потому что должен быть рядом.

Он повернулся, медленно, как будто даже мышцы шеи были не до конца подвластны его воле.

— А если я… откажусь?

Луна опустила взгляд. Шёлковый край мантии задел её копыта. Она не поднимала глаз.

— Тогда твоё тело… начнёт умирать. Цепь рвётся — заклятье гаснет. Но я не прошу тебя быть рабом. Я не держу тебя на цепи, Сомбра. Только… ты не можешь предать меня. В этом суть.

— Что же я такое?

Он даже не услышал, как скрипнули двери. Сквозь полумрак, сквозь сонный, уставший свет луны вошла она — та самая, с глазами, в которых раньше жила жизнь. Сейчас — только тень. Взгляд рассеянный, лицо покрыто дорожками слёз, губы потрескались, дыхание сорвано.

Он взглянул на неё. Тихо. Без удивления.

— Что тебе нужно? — спросил он ровно.

Она качнулась вперёд. Словно её швырнули.

— Я… я поняла. Наконец поняла. Это была… она.

Она уставилась на Луну. Губы задрожали, голос сорвался.

— Это ты! Ты украла его у меня!

Она рухнула на пол, уткнувшись лбом в камень.

— За что? За что, богиня? Что я сделала, что ты сломала мою жизнь? Что я вам сделала?

Луна была бледна. Её губы размыкались, но слова выходили с трудом:

— Я… я не хотела. Это… случилось. Всё пошло иначе. Мне жаль за судьбу, что тебя постигла.

— Судьбу?! — взвыла она, не в силах сдерживать себя. — Всю свою жизнь я молилась тебе! Я верила! Я считала, что ты — свет во тьме, защитница снов, добрая принцесса! Я любила своего мужа, я просто хотела быть с ним! Что же во мне было такого ужасного, что ты решила отобрать всё?!

Она поднялась резко, её рог засветился — разрывающимся изнутри светом. И рванулась вперёд, прямо на Луну.

— Отдай его! — закричала она.

Луна отшатнулась, едва успевая взвести барьер, но магии не хватало. В тусклом отблеске вспышки — тёмная фигура метнулась вперёд.

Сомбра встал между ними и принял удар. Луч с глухим звуком ударил в грудь, на стыке бронепластины, пробив её, как ткань. Его отбросило назад, он осел на пол, сплюнув густую, чёрную кровь.

— Сомбра! — вскрикнула она. На секунду всё замерло.

Она рванулась к нему — слёзы, крик, её рог сразу потух.

— Я… не хотела! Прости! Я просто… Я просто хотела тебя вернуть!

Он встретил её взгляд. Красные зрачки сузились.

— Я живу… — прохрипел он, — …чтобы служить… принцессе.

И ударил. Быстро, без размаха. Меч вошёл ей под рёбра. В её глазах — удивление. Потом — ужас. Потом... пустота.

Кровь струилась по его передним ногам, густая, липкая, горячая. Он не сразу понял, что это не его. Тело в его копытах дёрнулось — один-единственный раз.

— Глупый… — прошептала она слабо, на выдохе, и тихо усмехнулась. Усмешка была слегка искривлённой. — Я… хотела… сделать тебе сюрприз, когда мы приедем во дворец.

Её копыто медленно потянулось к его щеке, оставляя алую дорожку на серой коже.

— Я… я беременна, — прошептала она, хрипло, с какой-то странной, болезненной радостью.

Он не ответил. Только уставился на неё, будто не услышал. Она рассмеялась — тихо, сбито, с надломом. Смех перешёл в кашель. Потом — в тишину.

Голова её бессильно опустилась на его грудь. Копыто соскользнуло, оставив на его шерсти влажную, тёплую полосу.

Он смотрел. Несколько долгих секунд — просто смотрел. Потом… медленно, будто откуда-то из глубин, вырвался первый, сдавленный вдох. И за ним — первый всхлип. Потом другой. Плечи его задрожали. Он обнял её сильнее, судорожно, с глухим стоном.

— НЕТ… — прохрипел он, и голос его сорвался на хрип. — Нет… не сейчас… не так…

Он взревел, дико, по-звериному, запрокинув голову к высоким сводам зала. Гул отозвался в арках, эхом. Тьма вокруг него зашевелилась. Клубы дыма, искривлённые формы, затуманенный воздух.

Луна сделала шаг вперёд — осторожный, будто боялась спугнуть.

— Сомбра… — начала она. — Это… не хорошо.

Он не слышал. Или не хотел. Или уже не мог. Всё внутри него закипало, выворачивалось, ломалось. Он прижал её тело к себе, уткнувшись лицом в её шею, и зарыдал.

Луна хотела сказать ещё что-то — но не успела.

Сомбра выхватил меч. Быстро, рефлекторно, как будто бы вся боль в нём превратилась в один-единственный инстинкт. Клинок взмыл вверх, направляясь в сердце.

— НЕТ! — крикнула Луна, и телекинез сработал в последнюю долю секунды. Меч застыл в воздухе, скрипя в магическом поле.

— Отпусти, — прохрипел он. — Дай мне уйти…

— Я чувствую тьму в тебе… — выдохнула Луна, тяжело дыша, борясь с напряжением. — Я… думала, этот осколок… был чист.

Её взгляд упал на тело. Губы дрогнули. Она медленно закрыла глаза Ивнинг Стар.

— Я не желала этого, — прошептала она. — Клянусь ночью… я не хотела.

Он дрожал. Падая на колени, сжав зубы.

— Не двигайся, — прошептала Луна. — Пожалуйста.

Она подошла, медленно. Её рог коснулся его.

— Что ты… — прохрипел он, — …делаешь?

— Забираю твою тьму, — сказала она, глухо. — Я не позволю… не позволю тебе исчезнуть. Не теперь. Не после всего.

Он не ответил. Только выдохнул — с хрипом, с кровью. И замер, вцепившись в землю копытами.

---

Тело было накрыто белым покрывалом. Оно лежало на постаменте в зале, где витражи больше не сияли — только серая мгла, как траурная вуаль. Селестия стояла молча. Она смотрела на сестру, словно пытаясь заглянуть сквозь неё.

— Как ты могла? — выдохнула она наконец.

Голос не был гневным. Он был… треснувшим.

Луна стояла в тени колонны. Взгляд потуплен. Шея сгорблена.

— Я не хотела этого, — прошептала она. — Я… не знала, что она…

— Три невинных жизни, — перебила Селестия, шагнув вперёд. — Три. Мать… и двое нерождённых детей. Все по твоей вине.

Луна дрогнула.

— Я… пыталась удержать его. Он был на грани… он мог исчезнуть… я…

— Я поддерживала тебя, — прошептала Селестия. — Всегда. Я закрывала глаза, на любые твои капризы и ошибки. Но это…

Она подошла ближе. Встала рядом. Говорила сквозь зубы, тихо, но жёстко:

— Чем же ты теперь отличаешься от чудовищ, с которыми мы сражались?

Тишина в зале затянулась, как холодное болото. Луна стояла на месте, не поднимая глаз.

Она сглотнула. Плечи поникли, голос её был тонким, тихим — почти испуганным.

— Наверное… можно же ещё… что-то исправить.

— Исправить? — переспросила она, медленно. — Как ты исправишь смерть, Луна? Создашь из этих душ себе ещё больше кукол?

— Прости меня, — прошептала Луна. — Селестия… пожалуйста… прости меня.

Селестия прикрыла глаза.

— Моё прощение не вернёт убитых.

Она шагнула вперёд — мягко, с той королевской грацией, что всегда оставалась при ней, даже в самый тёмный час.

— Я пыталась быть хорошей сестрой. Ты знаешь это. Я терпела твои вспышки, твои капризы, твою безответственность. Я относилась к тебе с пониманием, всегда. Я защищала тебя… даже тогда, когда не стоило. Но… — она задержала дыхание, — с меня достаточно.

Луна вжалась в пол, будто под этими словами стал рушиться потолок.

— Я лишаю тебя большей части полномочий, — Селестия говорила почти шёпотом. — Это решение пойдёт на благо всем. Очевидно, ты всё ещё не доросла до своей власти.

— Подожди… — Луна шагнула к ней. — Подожди, дай мне… ещё один шанс. Я исправлюсь. Я…

Селестия лишь вздохнула.

— Я могла бы простить тебе почти что угодно, Луна, — сказала она уже на ходу. — Но не загубленные чужие жизни.

И ушла.

Собственные покои встретили её тишиной, в которой звенели шаги. Луна вошла и закрыла дверь, прижавшись к ней спиной, словно хотела не впустить в комнату всю ту реальность, что навалилась снаружи.

В кресле у окна сидел Сомбра. Тень от занавеса ложилась поперёк его лица. Он не поднял взгляда. Просто сказал:

— Почему ты не дала мне покончить с собой?

Луна смотрела на него. Долго. Потом сделала шаг вперёд.

— Потому что ты… ты единственный кто у меня остался.

Он не пошевелился.

— Сестра считает меня чудовищем, — голос Луны задрожал. — Да она всегда меня считала чудовищем, просто молчала. А сама… её же все обожают. Все любят. Все...

В голосе проступала ярость — не истерика, нет, скорее усталый, копящийся годами гнев.

— Она никогда не знала, каково это — быть лишней. Ненужной. Жить в чужой тени. А я… я хоть раз… раз всего лишь, позволила себе попытаться быть счастливой…

— Ты и есть чудовище, — перебил её Сомбра. Ровно. Без злобы, без резкости. Как диагноз. — Просто ты этого не признаёшь. Я — признал, кто я есть, настала твоя очередь.

Она резко обернулась к нему.

— Нет… нет, это ложь, я…

Она подошла к зеркалу. Мгновение — и её дыхание сбилось.

Из зеркала на неё смотрела не она.

Узкие зрачки, как у хищника. Клыки, подступающие к губам.

— Нет… — прошептала она. — Нет, нет, нет, нет…

Она обернулась к нему, пошатнулась, бросилась к нему и обняла, как цепляясь за остатки света.

— Не отпускай меня… — прошептала она. — Пожалуйста. Я не хочу становиться монстром. Не хочу…

Он не сразу ответил. Потом положил копыто ей на спину.

— Мы оба уже ими стали, — сказал он. — И мы оба это заслужили. Я — потому что собственными копытами убил свою беременную жену. Ты — потому что создала меня. Нам нет места среди пони, Луна. Ни тебе, ни мне.

Он поднял взгляд и добавил:

— Пойдём со мной. Уйдём. Мы будем скитаться по миру… пока не искупим наш грех. Или пока не исчезнем.

Луна молчала.

Затем подняла голову.

— Я не оставлю сестру… — прошептала она. — И тех… кто всё ещё верит в меня. Их мало. Но они есть.

Она медленно отошла. Встала у окна. Глядела в серое небо.

— Есть ещё один способ, — сказала она, медленно. — Это проклятое заклинание… Я могу… взять всё тёмное. Всё. И отделить. От себя.

Он встал. Сомбра подошёл к ней, смотря с недоверием.

— Ты просто хочешь избежать платы, за своё малодушие.

— Нет, — голос её дрогнул. — Я не приму это. Я не чудовище. Я докажу это. Ей. Тебе. Себе.

— Значит, ты собираешься создать… ещё одно живое существо? Такое же, как я?

— Не совсем. Мне нужен сосуд. Личность, куда можно поместить всё плохое, что во мне есть. Всё, что причиняет другим боль.

Она подняла голову. Взгляд в зеркале был спокойным.

— Я назову её… Найтмер Мун.

Сомбра медленно встал. Шагнул к ней.

— И что станет с этой… Найтмер Мун?

— Она будет монстром, — ровно сказала Луна. — Она захочет разрушать, мстить, уничтожать. Она будет ненавидеть всё живое. Потому что я вложу в неё всю свою тьму, свою... и твою. Без остатка.

— И ты… позволишь ей жить? — спросил он.

— Не жить, — Луна обернулась. — Существовать. Где-то глубоко под землёй, в запечатанной камере, может быть… во сне. В вечном сне. Без времени. Без свободы.

Сомбра молчал.

— А мы… — продолжила она тише. — Мы забудем это всё. Я сотру нам память. Начнём с чистого листа. Как будто ничего и не было.

Он смотрел на неё, не моргая. Словно пытался уловить в её лице хоть намёк на сомнение.

— Мы будем счастливы, — прошептала она. — Я — принцесса. Ты — мой верный капитан.

Она сделала вдох, глубокий и дрожащий.

— Это займёт время. Мне нужна абсолютная концентрация. Никаких ошибок. Но если я справлюсь… всё будет, как прежде. Даже лучше.

Сомбра всё ещё не ответил. Только посмотрел в сторону. Его взгляд упал на меч, прислонённый к стене. Он медленно подошёл. Осторожно коснулся рукояти.

— Принцесса… и её верный капитан, — повторил он почти беззвучно, будто пробуя вкус слов.

Он не услышал, как она села в позу медитации. Как закрыла глаза. Как воздух в комнате начал меняться: густеть, натягиваться, как струна.

Сомбра стоял позади. Меч в копытах. Лезвие отражало её мерцающий силуэт, колеблющийся, словно уже не вполне её.

Он сделал шаг. Второй.

— Я… люблю тебя, — прошептал он. Почти с извинением.

Замахнулся.

— Луна!

---

Она вскрикнула и резко села. Пот выстрелил из кожи, дыхание сбилось, сердце колотилось так, будто выламывало рёбра. Свет был слабым, неясным — утренний. Плотный занавес пропускал только мутное свечение рассвета.

Её кровать. Её покои.

Она сидела, всматриваясь в потолок, будто там могла быть разгадка.

Рот дрожал. Внутри всё было выжжено, как после пожара. Она не сразу поняла, что слёзы текут — бесшумно, самопроизвольно.

Губы шевелились, но звука не было. Только одно слово, многократно:

— Нет… нет… нет… я... всё вспомнила!

Она смотрела в потолок, как в бездну.

— Ты действительно очень, очень плохая кобылка, да, Луна?

Он прозвучал совсем рядом — с левого бока, откуда ещё минуту назад, казалось, доносилось только дыхание ночи.

Луна всхлипнула.

Она не обернулась сразу. Только чуть дёрнулась, сжалась под одеялом, сжала веки.

— Я... — голос дрогнул. — Я не хотела. Вообще ничего этого не хотела...

На губах Сомбры появилась кривоватая, почти ласковая усмешка.

— Не хотела? — Он подошёл, но копыта его не издавали звука. — Ну да. Никто из нас никогда не хочет ничего плохого, правда? Но стоит признать, если на секунду забыть про мораль, — он склонил голову ближе, — между нами почти нет разницы.

— Замолчи, — прошептала она, — ты не он.

— А вот это уже любопытно, — усмехнулся голос. — Я — внезапно уже и не он. Но та подделка, что ты сделала из обрывка моей души, — им, значит, была?

Луна дрожащими ногами скинула с себя одеяло. Шагнула на холодный пол. Пол под ней был реальным. Отражение света от окон — реальным. А всё остальное... Она не решалась поверить.

— Ты — просто голос в моей голове, — глухо сказала она. — Ты не имеешь права говорить от его имени.

Она пошатываясь подошла к раковине. Схватилась за края, уставилась в зеркало. Лицо в нём было уставшим. Мертвенно-бледным. Веки припухли.

Глаза выглядели так, будто она плакала несколько лет подряд.

— Я устала, — прошептала она.

— Ты убила меня, — голос возник прямо за ухом.

Она дёрнулась. В зеркале, за её плечом, стоял он.

— Ты ведь знала, что это был я. Когда Дискорд вернул моё тело. Ты это чувствовала. Но всё равно... прикончила. Без колебаний.

— Это уже не был он, — выдохнула она, всё ещё не поворачиваясь. — Мы оба это знаем.

— Так же как и знаем, что та карикатура, которую ты пыталась склеить из осколков — тоже не он, — мягко сказал Сомбра. — Но тебя это почему-то не остановило. Как думаешь, почему?

Она сглотнула. Передние ноги на раковине сжались.

— Не кажется ли тебе, Луна, что вся твоя суть — это чистейшее лицемерие? Ты — принцесса, но срываешься в истерику, как обиженная кобыла. Ты — воплощение гармонии, но создаёшь чудовищ, только чтобы забыться. Да ты хуже меня, Луна. Потому что я хотя бы принял себя. А ты...

— Хватит!

Зеркало взорвалось. Осколки разлетелись по полу, некоторые впились в копыта. Она дышала тяжело, в уши ударялся собственный пульс.

— Сестра презирала... монстра, — прохрипела она, закрыв глаза. — А не меня. Я избавилась от него. От всего, что делало меня ею. Я дала ему тело. Имя. Лицо. Найтмер Мун. Пусть она теперь и будет проклята. Не я.

Сомбра хмыкнул. Он будто бы стал тоньше, расплывчатее, но всё ещё стоял там, в глубине разбитого стекла.

— Как-то не похоже, что Селестия ненавидела Муншэдоу. А вот тебя, Луна... тебя она давно не могла выносить.

Лицо Луны дёрнулось. Она стиснула зубы так сильно, что челюсть затрещала.

— Довольно.

Она развернулась. Голоса не было. Сомбры — тоже. Только вечерний ветер, сквозняком прошедший по коридору за дверью.

Она стояла в нерешительности, потом медленно подняла с пола ближайший обломок зеркала. Посмотрела на своё отражение — размытое, искажённое, разбитое.

— Хватит, — сказала она тише. — Я больше не буду от этого убегать.

Снова осколок упал на пол.

— Муншэдоу, — сказала она. — Я запру тебя на Луне, при первой же возможности.

Голосов больше не было. Ни Сомбры. Ни её. Ни себя самой.

Лишь гул в висках и давящее на разум одиночество.

15. Разорванная тень

Тема Найтмер из флешбека: https://youtu.be/qJJRrMsQBSk?si=kmLvF6CuBJ_uc29U

Муншэдоу летела.

Под пологом вечной, чёрной, бездонной ночи, где звёзды не давали света, только вспоминались, будто были чем-то давно утерянным. Тени скользили под её крыльями. Она не знала, как управлять ими — не чувствовала мышц, не понимала, как вообще движется, но это не имело значения. Полёт был естественен, как дыхание.

Midnight

The darkness covering the light...

Песнь гремела, как хор тысячи голосов. Она не пела её — песнь пела её. Наполняла изнутри. Напоминала. О чём — она не знала. Только чувствовала: это правильно. Это — о ней.

Full moon

She is returning soon

To avenge the curse, the crime...

Под ней горел мир.

Огромный, смутный, дрожащий от зноя и огня. Пони бегали по узким улицам, в панике бросали знамёна, прятались под рухнувшими сводами храмов. А другие — стояли в чётком строю, с чёрными доспехами и знамёнами, на которых полумесяц пылал багряным. Глаза у них светились голубым холодом, как и у неё.

Она не знала их, но чувствовала власть. Их трепет — её кислород.

Eternal black she brings

In her wings...

Когда она опустилась, тяжело ударившись копытами о землю, перед ней мгновенно пал в колени пони в броне.

— Повелительница.

Он не поднимал взгляда. Она повернула голову — вокруг войско, тысячи, все кланяются, молча. Только ветер, играющий с пламенем на обугленных щитах.

— Ты действительно оказался гораздо... эффективнее, чем я полагала, — сказала она, глядя в его затылок. — Благодаря тебе мы продолжаем побеждать.

— Это честь для меня, — коротко ответил он, не двигаясь.

Она усмехнулась — коротко, беззвучно.

— Так и есть. Ты не достоин и стоять рядом со мной. Но польза, — она наклонилась к нему ближе, — кое-какая от тебя есть.

Он поднял голову. Свет от пламени отразился в его глазах — они были багровые. А затем — кивнул, не говоря ни слова, и пошёл рядом, сопровождая её в шатёр.

Там она впервые увидела его лицо — шлем полетел на пол. Чёрная грива, хищный разрез глаз.

— Твои игры утомляют, — сказал он, оглядывая шатёр.

— Неужели корчить из себя моего верного раба — так трудно? — лениво спросила она, снимая шлем. Прядь её звёздной гривы соскользнула по шее.

Он вздохнул, прошёлся по шатру, не глядя на неё.

— Я не вижу в этом смысла.

Она повернулась к нему, разглядывая его в тусклом свете фонаря.

— Если бы они узнали, что я способна испытывать настолько... низменные чувства, к кому-то вроде тебя, — она усмехнулась, — мой авторитет рухнул бы в одно мгновение.

Он фыркнул, подошёл ближе, и потянулся губами к её щеке.

— А что постыдного в том что бы желать тепла?

Резкий удар по копытам остановил его.

— Не забывайся, — сказала она спокойно. — Твоя влюбленность — всего лишь побочный эффект моей метки. Не более.

Он медленно опустил копыта, глядя на неё снизу вверх.

— Не похоже, чтобы тебе это не приносило удовольствия.

Она хмыкнула, не двигаясь. Потом, небрежно, улеглась на кровать, раскинув крылья, как будто заняла трон.

— Я предпочитаю не повторять свои ошибки. Когда я была Луной, я... верила тебе. Теперь, ты мой личный наложник — и останешься на поводке.

Он подошёл ближе, но не коснулся.

— Луна стёрла мне память, — сказал он. — Тебя же... я полюбил искренне.

Ты не врёшь себе, и не прячешь свою сущность за маской лицемерия. И это... роднит нас больше, чем любые метки и любые твои приказные ласки. Похоже, мы оба попросту прокляты.

Она вздохнула — не устало, а как будто стёрла с себя остатки голоса — и жестом, почти равнодушным, подозвала его ближе.

— И всё же... тебе повезло, — сказала она, когда он приблизился. — Что-то от Луны всё ещё во мне осталось.

Например... потребность, в ком-то близком.

Он молча начал снимать доспех: застёжки глухо звякали, скользили, металл падал с глухим грохотом на землю. Массивная броня тяжело съехала с его тела, оставив тёмную, гладкую шерсть и крепкие очертания мышц. Он улёгся рядом, касаясь её копытом.

— Ты всё ещё хочешь идти до конца?

Она не сразу ответила. Уткнулась взглядом в полог шатра, где сквозь ткань мерцало отражение пламени.

— А какие есть варианты? — наконец сказала она. — Селестия меня не простит. И я её — тоже.

— Я не про Селестию, — отозвался он. — Ты всё ещё хочешь уничтожить мир?

Она усмехнулась, не глядя.

— И с чего бы этому поменяться?

— Потому что за тобой идут тысячи тех, кто любит тебя и готов отдать свою жизнь.

А ещё — у тебя есть я.

Молчание. Ткань шатра чуть вздрогнула от ветра. Она не шевелилась.

— Ты хочешь сказать, что... я могу свернуть? — она чуть наклонила голову. — Что, может быть, ты предложишь мне... править вместе, после победы? Как король и королева?

Он покачал головой, опускаясь ближе к её груди.

— Я не хочу власти.

Я прожил всю свою жизнь без неё. И уйду, так же, без неё. Если нужно — буду твоим рабом, наложником, воином, кем пожелаешь. Но ты хочешь уничтожить всё.

— Не всё, — выдохнула она. — Я хочу вечную ночь.

А вместе с ней — вечный сон.

Спокойный. Чистый.

Мир не исчезнет — он просто... заснёт.

— Но ты ведь можешь иначе, — его голос звучал тихо, мягко. — Ты можешь поступить не так, как от тебя ждут.

Собрать тех, кто предан тебе. И уйти.

На север. За горы. За океан.

Построить своё царство. Без войны.

— Ты не понимаешь, — её голос стал чуть резче. — Я — не Луна. Я не могу притвориться, что всё это — ошибка. Что я могу начать заново. Это... против моей природы.

Он отстранился.

Тень прошла по ткани — и вдруг его тело растворилось, сгустилось дымом, и материализовалось у края кровати. Он смотрел на неё сверху вниз, спокойный, но холодный.

— Я принял тебя, — сказал он, — не из-за метки. Ты же, можешь сколько угодно врать себе.

Она приподнялась на локтях, молча, зарычала чуть слышно.

— Вернись.

Я требую, как твоя королева!

Удовлетвори мою нужду.

Дай мне то, что я хочу. Сейчас же.

Он вздохнул.

— Той, кто хочет окутать мир вечным холодом, — не нужно тепло, — бросил он.

Повернулся, тяжело ступая по ковру, и исчез за пологом шатра.

— Вернись! — крикнула она, едва не свалившись с ложа. — Ты ничтожество! Ты не имеешь права отворачиваться от меня!

Пустота.

— Я прикажу тебя пытать! Я сожгу твою плоть! Я вырву тебе сердце!

Но он не вернулся.

Полог колыхнулся. Тишина.

Она замерла. Грудь тяжело поднималась и опускалась. В ушах звенело. В глазах — колкая, едва ощутимая боль. Крошечные капли предательски заблестели в уголках глаз.

— Ты... ничего не понимаешь, — выдохнула она, дрожа. — Ты не знаешь...

Я не могу.

У меня нет выбора. Так же, как и у тебя.

Она прижала копыта к лицу, зарычав, скрежеща зубами, а затем... затихла. Долго молчала. Плакать — не позволяла. Но трещина пошла глубже.

Взгляд скользнул по шатру — и зацепился за зеркало. Высокое, стоящее у противоположной стены, покрытое чёрной тканью.

В голове, глухо, как отголосок собственного голоса, начали повторяться её слова. «Я не могу начать заново. Это не моя природа». Но они уже звучали иначе — как вызов.

---

Муншэдоу открыла глаза медленно, будто через толщу воды. Боль откликнулась первой — глухая, тянущая, между бёдер и внизу живота. Что-то влажное, липкое тянуло простынь к телу. Она вздрогнула. Дыхание сбилось, когда она попыталась пошевелиться.

Всё болело.

Пелена сна растворялась, открывая правду. Она лежала на животе, как и уснула — или как её оставили — в смятом платье, которое теперь жалось к телу, липло к бедру. В зубах всё ещё была подушка, в которую она бессознательно вцепилась, как в спасение, приглушая стоны. Подушка была влажной от слюны, смятой, пропитанной её дыханием.

Ткань под ней... пятна.

Она обернулась через плечо. Простыня под хвостом — испачкана следами её крови.

Губы задрожали. Она не сразу поняла, что сдерживает дыхание, будто от этого всё можно было повернуть назад.

На внутренней стороне бедра — засохшие пятна. На груди — синяки от копыт. На шее — след зубов, яркий, почти воспалённый. По бокам — пятна, словно его грудь давила её к постели. Даже на крыльях — вмятины, рваные черные перья. Одно вообще — валялось у подушки, оторванное. Она не помнила, когда он схватил её за крыло. Только то, как она пыталась не заплакать и не закричать, когда стало слишком... слишком.

Она свернулась в клубок и заплакала. Тихо, в подушку, сжимаемую копытами.

Когда она поднялась, ноги подогнулись. Тело было чужим, не подчинялось. В голове гудело.

Она добрела до ванной, спотыкаясь. Деревянная дверь скрипнула. Внутри — камень, бронзовый кран, старый бойлер. Она включила воду, позволив себе скатиться на пол, пока пар не наполнил пространство.

Потом — встала. Стала тереть себя. Мочалкой. Грубо. Зверски. Словно грязь была не на коже, а глубоко в плоти. Между рёбрами. Под кожей.

— Пожалуйста, Селестия... — прошептала она. — Пожалуйста, пусть я не забеременею...

Слова прозвучали тихо. Почти без веры. Она схватила новое мыло — вымыла пах, как могла, вжимая губы, снова дрожа от боли. Затем — грудь, живот, бока. Снова и снова. Под хвостом — дольше всего. И всё равно — не стало легче.

Потом — крылья. Аккуратней, но с тем же отчаянием, промывала перо за пером. Словно он оставил на них что-то, что нельзя смыть водой.

Когда наконец выключила кран — не чувствовала ни ног, ни спины.

Намотала полотенце на тело, второе — на влажную, спутанную гриву. Долго смотрела в зеркало, не узнавая себя. Потом — чуть приоткрыла дверь, прислушалась. В покоях было пусто. Он... не вернулся?

Муншэдоу выскользнула в коридор и прокралась в свою комнату — сердце в горле, будто её ловят за самым ужасным преступлением.

Захлопнула дверь. Прислонилась спиной. Закрыла глаза.

Он... соблазнил её? Или изнасиловал? Ей было плохо — он это знал. Но всё равно... коснулся.

Муншэдоу зажмурилась, сползла вниз по двери, села на пол. Сердце било по рёбрам. Она не знала, хочет ли убежать от него — или встретиться, и бросить ему в лицо: "Что ты сделал со мной?"

Или — наоборот. Притвориться, что ничего не было.

Впрочем, от мыслей её отвлёк стук в дверь.

Муншэдоу вздрогнула, будто её ударили. Резко поднялась на копыта, полотенце на гриве съехало, закрывая глаз. В панике она прижалась к двери.

— К-кто там?

— Это я, — голос был знакомый. — Голден. Голден Фезер. Мне стоило немало труда выяснить, где ты живёшь.

Муншэдоу прижалась к косяку сильнее, закрыв глаза.

— Мне сейчас… не до тебя. Уходи. Пожалуйста.

Пауза. И потом — резкое, почти отрывистое:

— Нет.

— Голден… я не могу. Не сейчас. Не...

— Я совершила слишком много ошибок. Я вела себя эгоистично, я пряталась от тебя, когда ты нуждалась во мне больше всего. Я…

— Я сказала, не сейчас! — голос сорвался на крик, глухой, дрожащий. — Я... не хочу тебя видеть...

Но за дверью Голден не отступала. Её голос стал мягче — тише, но увереннее.

— Я понимаю. Правда. Я понимаю, как страшно... Когда вдруг ты стала аликорном. Когда всю жизнь от тебя что-то скрывали. Когда, возможно... мы и не сёстры вовсе. Когда кажется, что весь мир просто… сговорился.

Тишина. Только дыхание Муншэдоу, быстрое, сбивчивое. Она опустилась на колени прямо у двери, прислонившись лбом к дереву.

— Всё, что казалось чудом, — продолжала Голден, — оказалось кошмаром, от которого хочется проснуться. Правда?

И тогда из Муншэдоу вырвался тихий, рваный всхлип.

— Так и есть, — прошептала она.

На том конце двери раздалось лишь:

— Впусти меня, пожалуйста.

Муншэдоу долго не двигалась. Потом, будто в забытьи, медленно встала. Копыто дрогнуло на замке.

Щелчок.

Дверь приоткрылась.

Голден вошла стремительно. Не сказала ни слова — только шагнула вперёд и обняла её, обняла так крепко, будто боялась снова потерять.

Полотенце соскользнуло с плеча Муншэдоу, но она не пошевелилась. Обмякла в её копытах, как тряпичная кукла.

— Мне... очень жаль, — выдохнула Голден сквозь слёзы, прижимая щёку к её влажной гриве. — Прости меня. Я больше никогда тебя не оставлю. Клянусь всем, что у меня есть, слышишь?

Муншэдоу не отвечала. Просто стояла, тяжело дыша, вцепившись в её плечо. Потом, срывающимся голосом:

— И как мне... верить тебе? Ты сама прогнала меня. Ты сказала, чтобы я исчезла. Как я могу знать, что ты не сделаешь этого снова?

Голден отступила на шаг, посмотрела ей в глаза. Синие, усталые, блестящие.

— Потому что я тоже тогда была сломленной. Я не знала, как жить со своей болью, Мун. Но ты… ты была рядом. И я… сбежала. Я винила весь мир, всех вокруг, но не помогла тебе. Не защитила.

Она опустила взгляд, сжав зубы.

— Я до конца своих дней буду винить себя за это. Ты нуждалась в помощи. Больше, чем кто бы то ни было. Несмотря на всё, что пыталась сделать Селестия... несмотря на слуг, что тебя сторонились... несмотря на Луну и её издёвки... я даже не представляла, как ужасна твоя жизнь на самом деле.

Муншэдоу молчала, глаза уставились в пол, где капли воды с полотенца оставляли мокрые следы.

— И что теперь? — спросила она. Глухо, почти шёпотом. — Что... дальше?

— Хочешь… — Голден отстранилась, проводя по спине Муншэдоу полотенцем, поправляя ей немного сползшую гриву, — снова жить вместе? Как раньше?

Муншэдоу едва заметно качнула головой, затем криво усмехнулась.

— Не думаю. Тут моя комната… как ни странно, получше того, что у нас было. И... жить вдвоём?.. — Она пожала плечами, вытирая мокрые глаза краем полотенца. — Было бы странно. Выглядит как шаг назад.

— Имеет смысл, — хмыкнула Голден, отводя взгляд. — Ну, тогда, может, просто… проводить время вместе? Потренироваться? Я последнее время часто бываю на тренировочных площадках.

При упоминании злосчастных тренировочных площадок, тело Муншэдоу резко дёрнулось. Она будто споткнулась на ровном месте и пошатнулась, зацепившись за стену. Полотенце почти сползло.

— Эй! — Голден тут же подхватила её под бок, удерживая. — Прости… Я… я не подумала. Прости.

Муншэдоу не ответила. Просто молча оперлась на неё, сжав губы до боли.

Голден тяжело вздохнула.

— Похоже… у нас вообще не осталось поводов встречаться, да?

— Похоже на то, — глухо отозвалась Муншэдоу, взгляд в пол, в складки ткани под копытами. — Ничего общего.

Наступило тягучее молчание. И только когда Голден уже почти отвернулась, она вдруг оживилась, хлопнув себя по лбу.

— А… знаешь! В следующем месяце — Гранд Галопинг Гала! Может, если у нас будет приглашение, мы могли бы…

— У тебя то оно точно будет, — резко перебила её Муншэдоу, вскинув взгляд. — Ты же теперь подружка самой принцессы Луны, разве нет?

— Я… — Голден замерла, опустив глаза. — Не подружка. Всё… сложно. Я пытаюсь, наоборот, сделать так, чтобы она начала лучше к тебе относиться.

Муншэдоу фыркнула, обернув полотенце плотнее, будто зарываясь в кокон.

— Ага. Конечно.

— Она может… — Голден понизила голос, — …обучить тебя. Ты теперь аликорн, Мун. Она ведь и правда может стать твоей наставницей.

Муншэдоу фыркнула, уже громче:

— Да сразу уж матерью. Зачем мелочиться, правда?

Голден виновато улыбнулась, потупив взгляд.

— Извини. Я… неудачный пример.

Неловкая пауза. Затем она кашлянула, будто меняя тему:

— А тот капитан ночной гвардии… ты ведь его служанка. Он, наверное, мог бы достать для тебя приглашение. Вы ведь, кажется… друзья?

Муншэдоу на миг замерла. Веки дрогнули.

— Мы… — она сглотнула, спина выпрямилась. — Всё сложно.

— Сложно, прямо как у меня?

— Очень, — отрезала она, чуть сильнее, чем следовало бы. — В любом случае, сейчас всё нормально.

Голден кивнула. Мягко. Но в глазах её на миг мелькнуло что-то внимательное, почти тревожное. Её взгляд скользнул по комнате — и вдруг остановился. На кровати, в беспорядке лежало смятое, потемневшее по краям платье. На подоле — одинокие засохшие алые пятна.

— Эм… — Голден замерла, нахмурившись. — Всё точно в порядке?

Муншэдоу обернулась слишком резко, почти вздрогнув.

— Более чем, — отчеканила она. — Спасибо, что извинилась. Ещё встретимся.

— Но—

— До свидания, Голден.

И прежде чем та успела что-то сказать, дверь с хрустом захлопнулась прямо перед её мордой. Замок щёлкнул. И Муншэдоу тяжело осела на пол, спиной к холодному дереву, сжалась в комок, обхватив колени, шепча себе, словно заклинание:

— Всё просто катится в тартар…

Прошло около получаса. Она вымылась до скрипа, натёрла копыта, зачесала гриву, натянула новое, пахнущее мылом платье цвета сливочной мяты — из тех, что надеваются, чтобы притвориться кем-то другим. И теперь шла по коридору, пряча взгляд и аккуратно держа тазик с грязным бельём.

Крылья — стянуты. Под платьем они почти не читались, но несколько взглядов всё равно прилипли к ней. Один жеребец в придворной ливрее даже ухмыльнулся, шепнув соседке:

— Иллюзия? Или новый розыгрыш?

— Да брось, — фыркнула та. — Служанки-аликорны? Это ж даже не смешно.

Муншэдоу опустила глаза и шла дальше, мимо перешёптываний, словно по воде, натянутой пленкой.

Наконец — прачечная. Тёплая, гулкая, с запахом влажного пара и дешёвого порошка.

Она уже собралась вздохнуть с облегчением, как её встретил оглушительный грохот стиральных машин. И — визгливый голос:

— О! Вечно недовольная Муншэдоу пришла!

На самой дальней машине, вольготно раскинув крылья, сидела фестралка — молодая служанка с коротко остриженной чёлкой и непонятно как удерживавшимся на ухе перламутровым перышком. Машины под ней тряслись от центрифуги, а она, кажется, получала от этого даже удовольствие.

— Ты же новая служанка нашего капитана, да? — продолжала она, не дожидаясь ответа. — Ох, он тебя погоняет, предупреждаю. Хотя… если честно, работать на него — не самая скучная работа. Хоть и мрачный тип, но такой красавчик.

Муншэдоу застыла у двери, сжав копыта на ручках таза.

— А ты как, нормально? С крыльями классно получилось. Но, честно? Кожаные бы смотрелись круче. Хотя и эти миленькие. Магия? Или костюм?

Муншэдоу молча поставила тазик и отвернулась, будто бы выбирая свободную машину.

— Эй, не обижайся, я же не со зла! — фестралка слетела с агрегата и подошла ближе, наклоняясь заглянуть в лицо. — Ты, наверное, готовишь костюм к Гранд Галопинг Гала, да? Он будет шикарным! У тебя фигура просто пушка, особенно с этими… — она махнула копытом в воздухе. — Ну, ты поняла.

Муншэдоу едва удержалась, чтобы не зажмуриться.

— А разве… — осторожно спросила Муншэдоу, опуская тазик на скрипучую плитку, — нас вообще пускают туда?

— Ха! — фестралка подпрыгнула и с грохотом хлопнула дверцей машины. — Ну, обычно нет, конечно. Но если ты как-нибудь прям выделишься — ну там, спасёшь кого-нибудь, или не спасёшь, но все подумают, что спасла — тебе могут в качестве премии влепить приглашение. Это ж как… как отпуск, только с вином, едой и принцессами.

— Принцессами? — переспросила Муншэдоу, моргнув.

— Ага! Ну, одна точно будет — например, Твайлайт Спаркл. Она же, ну, буквально принцесса дружбы! Наверное, с ней прям просто подружиться. Хотя честно — я не до конца понимаю, чем она занимается как принцесса, вроде книжки, речи и какие-то школы? Но её все любят.

Она пожала плечами, как будто дружба — это что-то вроде слабо работающего заклинания. Потом вдруг оживилась:

— А ещё в этом году появится принцесса Каденс со всей своей кристальной бандой! Такое нечасто бывает, обычно-то они в своей Империи сидят.

Муншэдоу сглотнула, пальцы сжались на ободе таза.

— То есть... Фларри Харт... она тоже будет?

Фестралка задумалась, чуть сморщив нос.

— Хм, ну, я сомневаюсь, что её оставят одну. Ну вдруг, этот… как его... Король Сомбра вернётся и сделает с ней всякое... — она понизила голос, сделав круглые глаза. — Ну, ты понимаешь.

Муншэдоу опустила взгляд в тазик.

И тут фестралка остановилась. Замерла. Уставилась.

— А что у тебя… — она приблизилась к тазу. Смятое платье, потемневшее по краям, с алыми пятнами. И запах. Резкий, тяжёлый, уже не мыльный. — О…

Она обернулась к Муншэдоу. Та стояла, не двигаясь. Лицо белое, как потолок. Губы сжаты. Крылья прижаты к бокам так, что, казалось, их можно было сломать одним словом.

— Ты… — фестралка просияла. — Ты, что ли, впервые вкусила, запретный плод, а?

Слова упали, как комья грязи.

— Плохая, очень плохая кобылка, — протянула она с шутливой интонацией, ткнув Муншэдоу в плечо. — Кто это был? Ну неужели он? В смысле, капитан — он, конечно, ого-го, но ты ж для него... ну, совсем девочка. Может, тебе стоило—

Муншэдоу качнулась.

— Слушай, ты только скажи — ты всё сделала правильно, ну, чтоб не… залететь? Прерывание беременности у нас вроде бы законном запрещено. Если нужно, у меня есть знакомая, она знает всякие—

— Хватит.

Фестралка заморгала. Неуверенно. Словно её приостановили, но не остановили по-настоящему.

— Чего?

— Хватит… — повторила Муншэдоу.

Она не повысила голос. Контактные линзы треснули, одна слегка съехала, выдавая голубой отблеск под ресницами.

Фестралка снова открыла рот, но не успела.

Раздался резкий всплеск магии. Воздух вспух, как натянутая плёнка. И прежде чем фестралка успела вскрикнуть, её сжало за горло. Она грохнулась на пол, задыхаясь, задрав копыта.

— Никто. Никогда. Не должен… об этом узнать, — Муншэдоу всё так же говорила тихо. Но воздух стягивался от слов, как в вакууме. — Если поползут сплетни… я тебя найду.

Фестралка, с хрипом, попыталась качнуть головой. Она не могла сказать ничего.

— И сделаю тебе… очень. Очень. Больно. — Муншэдоу наклонилась ближе. — Ты поняла?

Фестралка кивнула судорожно, глаза её округлились, будто собирались вывалиться из орбит. Она заскребла копытами по плитке, отползая от Муншэдоу как от ядовитой змеи — не оборачиваясь, спотыкаясь, почти плача от ужаса.

Муншэдоу позволила ей сбежать. Просто смотрела ей вслед. Ни гнева, ни страха, ни злости.

Но было… кое-что.

Что-то странное. Тёплое. Густое, как липкий сироп. Удовольствие.

Именно оно вызвало в ней первую дрожь. Не от содеянного — от удовольствия, которое она испытала, видя, как другая кобыла давится от паники, срывается в слёзы, почти теряет сознание. Это был не ужас и не вина. Это было… такое приятное ощущение власти.

Муншэдоу резко моргнула, словно стряхивая с себя мысль.

Она повернулась к машине, закинула в барабан скомканное платье, не глядя, как оно падает.

Только тогда осела. Медленно, словно колени сами подломились. Села прямо на пол, прижавшись лбом к коленям, копыта зажав лицо. Тишина машин, вибрация пола под ней — и собственное дыхание, тихое, хриплое.

Что она наделала?

Он ведь и сам может рассказать, всем. Может даже похвастаться. Ему-то что — не каждый день невинная кобыла перепадает.

Не каждый день можно сказать: "Я переспал с новым аликорном".

Муншэдоу тихо всхлипнула, уткнувшись глубже в копыта. Если об этом узнают… если она забеременеет… если хоть кто-то увидит, какой она была глупой...

Она втянула носом воздух, резко, как будто глотая воду, и заставила себя выдохнуть.

— Всё. Не думай. Не думай больше об этом.

Она заставила себя встать.

Остаток дня она провела, как в тумане.

Избегала покоев капитана, как будто там был не пони, а голодный зверь. Даже случайно пройденный мимо коридор вызывал холодок под кожей. Потому Муншэдоу забралась в единственное место, где её не потревожат — в библиотеку.

Там было пусто. И тихо.

Она бродила меж полок, пока копыта сами не вывели к дальнему отсеку, где под толстым слоем пыли и забвения стояли забытые тома.

Один из фолиантов оказался особенно древним. Кожа на обложке потрескалась, буквы осыпались золотистой пылью. "Воспоминания о Лунной Пони"

Муншэдоу удивлённо моргнула. Такие книги, насколько она знала, держали в закрытом доступе. Описания времён до изгнания Найтмер Мун редко попадали в открытую секцию.

Она осторожно раскрыла её.

На первых страницах — карта. Примитивная, чёрно-серая, но узнаваемая. Кантерлот и его окрестности, правда самого Кантерлота, на ней кажется не было, лишь пустое место у очередной скалы.

Она села прямо на пол между стеллажами, согнув ноги, расправив платье и крылья, не замечая, как кончики перьев чиркают по пыльному полу.

"Во дни благие и солнечные, когда златые ветви Гармонии ещё не треснули под тяжестью обиды, правили Эквестрией две сестры — и велика была их сила, и не было среди смертных им равных. Но великая тьма, что ползла с краёв мира, не покорила их, пока не родилась тьма в сердце младшей, и стала она зваться не Луна, но Найтмер Мун — жестокая, безумная, беспощадная..."

Муншэдоу провела копытом по строке, чуть дрогнув.

Она перевернула страницу. На тёмном фоне была выгравирована фигура — высокий, угрожающе вытянутый силуэт чёрного аликорна, чья грива струилась, как клубящийся дым, а глаза горели, будто выжигали сквозь пергамент. Улыбка — клыкастая, хищная. Никакого величия. Только безумие. Уродливое, пугающее.

Но почему-то, чем дольше Муншэдоу смотрела, тем отчётливее ощущала: в этой фигуре — боль. Искривлённая, затопленная злобой — но настоящая.

Она перевернула страницу.

"Из замка двух сестёр она исчезла сразу после своего рождения, и бросила призыв по всей земле: тем, кто жаждет истинной справедливости, кто был забыт и отвергнут при солнце. Из густых джунглей юга к ней шли фестралы, рождённые в ночи и обиженные днём. С севера, из гор и степей — тысячи пони, славящие её имя, закованные в тяжёлые доспехи. Из диких земель запада — голодные орды чейнджлингов охотно шли служить ей как наёмники..."

Муншэдоу затаила дыхание. Перед ней открывалась карта, размеченная символами ночных походов. Чёрные стрелы — окружение Кантерлота. Синие — линии разрыва снабжения. Метки битв.

А потом — она увидела его.

Скромный рисунок: пони в тяжёлых доспехах цвета полночного неба. Символ полумесяца на груди. Шлем, закрывающий лицо, лишь глаза — холодные и сосредоточенные. Без подписи. Без имени.

Но...

Где-то она его уже видела.

Этот символ. Этот изгиб нагрудника. Даже осанка — прямая, уверенная, резкая.

Где?..

"Армия Найтмер Мун, созданная из верных ей и воинственных пони, быстро завоевала север и восток страны. В течение полутора лет, в ходе непревзойденных манёвров, она уничтожала подкрепления Эквестрии, идущие со всех концов страны. В конце — безумный аликорн лично возглавила штурм столицы. Это сражение стало её погибелью. Современники сходятся во мнении, что исход для Найтмер Мун мог быть иным, если бы рядом был её капитан, присутствующий во всех прошлых сражениях, и который во многом и ответственен за разгром вспомогательных сил. Однако, согласно фрагментарным показаниям уцелевших пленников, между ними произошла ссора за два дня до последнего наступления, и он так и не явился на поле боя..."

Муншэдоу замерла.

"Короткая ссора"

"Не был рядом"

"Она погибла"

Вздохнув, Муншэдоу откинулась глубже в кресло, прижимая книгу к себе, как будто та могла укрыть её от мыслей.

Страница за страницей… Она пыталась сосредоточиться на выцветших строках, на боевых сводках, на старых названиях деревень, стёртых временем, но мысли разбегались. Всё чаще её взгляд возвращался к иллюстрациям. К изображениям той, кто стала Найтмер Мун.

На одной карикатурной миниатюре — тёмный отблеск шлема, тень распластанных крыльев, глаза буквально горят безумием.

И вдруг — удар, будто кто-то хлопнул изнутри по черепу.

Глаза.

Такие же, как у неё самой.

Нет. Нет, нет. Это всё — чушь. Совпадения.

Может, она и оказалась аликорном. Ну и что? Она не одна такая. Бывает. Не часто, но наверное бывает.

И всё же...

Что её может связывать с этим жутким, полубезумным альтер-эго её, судя по всему, биологической матери?

Слово «мать» в её голове прозвучало, как выстрел в глухой пещере.

Она замерла.

Луна ведь её ненавидит. Но она никогда, даже не задумывалась, за что?

Мозг отказывался дальше думать, отказывался складывать это в логическую цепь. Она уже хотела захлопнуть книгу, встать и уйти.

— …Простите… — раздалось откуда-то сбоку. — Я не сразу поняла, что вы здесь. Думала, это… — пауза, — принцесса Луна?

Муншэдоу обернулась. Старая библиотекарша в очках, стояла у полки, неловко потирая запястье.

— Я не принцесса Луна, — спокойно, почти бездумно отозвалась Муншэдоу. — Я просто читаю.

— Ах да… конечно. — Пони медленно подошла ближе, с опаской. — Простите, юная леди, а вы уверены, что… это можно читать?

Она указала на книгу.

Муншэдоу нахмурилась.

— Это же просто старая летопись. И... она лежала в открытой секции.

Библиотекарша вскинула брови. Помолчала. Потом сняла очки, как будто это помогло бы ей говорить яснее.

— Правда? — переспросила она. — Это... — она вытянула шею и быстро, неожиданно резво, выдернула у Муншэдоу книгу. — Это не должно было быть тут, похоже, положили по ошибке. Всё что там написано,— ложь и художественный вымысел.

— Эй! — Муншэдоу потянулась, обхватив корешок.

— Её тут не должно было быть, — заговорила пони быстро, будто испугалась собственных слов. — Принцесса Селестия давным-давно подписала указ. Сокрыть любую информацию о Луной пони.

— Этот указ, — Муншэдоу прищурилась, натягивая на себя книгу, — давно не имеет смысла. Найтмер Мун побеждена и не является ни для кого тайной. Значит, и скрывать нечего.

— Побеждена, да, — тихо прошептала та. — Но не забыта. Вся эта книга — ложь. Псевдоистория и чистая выдумка. Чья-то ужасная шутка.

— Ложь? — переспросила Муншэдоу. — Но там слишком много деталей...

— Всё выдумано, — перебила библиотекарша. — Не было никакой войны. Она напала на принцессу Селестию — одна, практически сразу после своего появления. И была ей изгнана. Всё остальное — чистый вымысел.

— Я не верю вам.

И тут — рывок.

Книга — между ними.

Две пары копыт, вцепившиеся в неё, старая и юная, с разной силой, но одинаковым упрямством. Переплёт треснул.

Хруст.

— Нет!! — выкрикнула Муншэдоу, когда разворот оторвался.

Схватив половину книги — с выдранным фрагментом карты, с последним портретом капитана — она, не думая, бросилась прочь. Сквозь зал, мимо служанки, что только вскрикнула ей в спину, сквозь тишину коридоров, сквозь окна, где вечер уже начал окрашивать небо в багрово-синий.

Она неслась, как будто её преследовали. Не видя ничего, кроме клочка бумаги в копытах.

Только когда небо потемнело окончательно, она поняла — больше тянуть нельзя.

Нужно вернуться в покои капитана, при любом раскладе, как минимум что бы было где спать.

Она толкнула дверь, стараясь не шуметь. Тусклый свет, расползающийся от одинокой лампы, выхватывал очертания комнаты и фигуру Грей Шторма, сидящего перед зеркалом.

Он листал книгу. Повязка на глазу, строгий профиль, взгляд, прикованный к страницам. Казался погружённым — настолько, что даже воздух в комнате был наполнен этой безучастной тишиной.

Её шаги скользнули вдоль стены. Он даже не взглянул на неё.

— Где ты была, что приходишь так поздно?

Голос спокойный. Нейтральный. Будто спрашивал не о ней — просто об отсутствии некоего объекта в поле зрения.

Она сглотнула.

— Была... занята. Делами.

Он кивнул. Не повернулся. Не поднял глаз.

— Понятно.

На столе, рядом с его копытом, валялись несколько осколков зеркала. Они отражали свет так, что казались каплями ртути. В одном она увидела своё искажённое лицо — вытянутое, испуганное.

— Послушай... — тихо начала она, сделав шаг ближе. — То, что было…

— Что? — хмыкнул он, перелистывая страницу. — Ты же ответила мне взаимностью. Или я ошибаюсь?

Она застыла.

— Ты... ты просто решил меня взять, и всё? Наверное уже всем рассказал как надругался надо мной. Отличная история для застолья!

Он наконец закрыл книгу.

Медленно. Бесшумно. Поднялся.

Подошёл к ней. Без резкости. Но с той тяжестью шага, которая приучает уступать дорогу.

Копыто коснулось её подбородка — грубее, чем нужно. Заставил поднять глаза.

— Никому я ничего не говорил. Да и зачем? Мне не нужно подтверждать свою состоятельность. Я не лгал тебе. Я сделал, что хотел. Ты не сопротивлялась. Всё было честно.

— А если я…

Он, не отводя взгляда, лишь откинулся назад:

— Тогда я возьму тебя в жёны.

Как будто сказал, что закроет ставни или распорядится подать чай.

— Это такая уж большая проблема?

Муншэдоу замерла. Потом — горький, треснутый смешок.

Шлёп

Он не отшатнулся. Даже не отвёл взгляда.

— Ты мерзавец. — Голос дрожал, но слова были чёткими. — Я не знаю, зачем ты так со мной, но однажды... ты ответишь. За это. За всё.

Он не выглядел особенно тронутым пощёчиной. Лишь тихо выдохнул, как будто ожидал чего-то подобного, и прежде чем она успела отвернуться, притянул её к себе и поцеловал. Его губы были тёплыми, настойчивыми.

— У каждого свои изъяны, — прошептал он, снова касаясь её рта.

Она разрыдалась, но не отстранилась. Только мотнула головой, будто пыталась прогнать это всё — воспоминания, вину, путаницу. А вместо этого нырнула в него, прижалась всем телом, сжимая его плечи, словно теряя опору под копытами.

— Всё будет хорошо, — шептал он ей в гриву. — Я люблю тебя... Я хочу, чтобы ты тоже меня любила.

Она, не сказав ни слова, стояла, опустив голову, позволяя себе быть ведомой. Что-то в его голосе было — не агрессия, не жалость, а уверенность, которой ей не хватало.

Он мягко повернул её и повёл вперёд, до ближайшего столика. Она сама, почти машинально, упёрлась передними копытами, грудью в край. Ткань платья натянулась на бёдрах. Он прошёл за спину, закинул её длинный тёмный хвост на бок.

— Я сожалею о прошлом разе, — сказал он, склонившись к её уху. — Тогда... я не сдержался. Но сейчас всё будет иначе.

Он положил грудь на её спину, вдохнул её запах. Его зубы нежно сомкнулись на холке. Она вздрогнула, будто снова вспомнила, как это чувствуется. Он обхватил её переднюю часть тела, копыта обвили рёбра, прижали к себе. Одно скользнуло вверх, забралось под шею, слегка зажав дыхание — не до боли, до напряжения. Она всхлипнула.

— Я не умею... я боюсь... — прошептала она, обернув голову, ища его взгляд.

— Мы пройдём это вместе, — выдохнул он. — Я помогу тебе.

Он держал её плотно, грудью прижавшись к её спине, ощущая, как её хрупкое тело вздрагивает в его копытах. Никаких слов — только глухой выдох в её гриву и короткое, будто машинальное, движение бёдер. Ритмичное, грубое, прямолинейное. Стол под ней поскрипывал, с каждым толчком едва слышно, но настойчиво, словно жаловался. Её бока касались холодного дерева, хвост сбивался в сторону, а платье съехало почти до пояса — небрежно, просто чтобы не мешалось.

Её стоны не были сладкими — прерывистые, почти животные, то сдавленные, то звенящие, то вовсе сменялись всхлипами. Она пыталась что-то сказать, но язык цеплялся за нёбо, и всё, что выходило — это несвязные обрывки.

Он не отвечал. Только рывок. Второй. Глубже. Сильнее. Он знал, где её предел, знал, как она реагирует. Его копыта скользнули по её рёбрам, затем — одно уверенно прижало шею к столешнице, не до удушья, но ровно настолько, чтобы она поняла, кто контролирует всё происходящее.

Её спина выгибалась, ноги дрожали. Он дышал тяжело, но ровно. И всё время оставался в ней — не прерываясь, не ослабляя натиска, как будто только так можно было донести до неё: она его.

Задние ноги то сгибались, то распрямлялись, теряя устойчивость. Она всхлипывала не от боли, а от перенасыщенности. Рог дрожал в воздухе, блестел каплями влаги, он впился в его основание губами, коснулся зубами.

— «Почему ты...» — начала она, задыхаясь, — «Так... со мной...»

Он не остановился. Вдохнул её запах, ощутил солёный пот на шее, сжал ягодицы и двинулся глубже. Дерево под ней застонало громче. Под грудью скапливался пот. Губы шептали что-то, бессвязное, в полголоса:

— «Не знаю как... быть с тобой иначе… кроме как... вот так…»

Она кивнула, не в силах говорить. Только выгнулась, сдавленный стон, всё тело натянулось дугой. Он усилил темп.

— «Слышишь?.. Я…» — Он сбился. — «Люблю тебя…»

Слова не прозвучали возвышенно. Они просто упали. И в тот момент, когда она вскрикнула, выгнувшись, извиваясь, он развернул её голову, поймал губами её рот, захватил, не давая отдышаться — и застыл, весь сжавшись внутри неё, всё тело дёрнулось, спина напряглась дугой, и дрожь прошла от бедра до шеи.

Долгий, ломкий миг.

Её тело осело на стол, дрожа. Он оставался в ней. Просто стоял, медленно выскальзывая, чувствуя, как дрожь по её телу постепенно затихает. Затем медленно опустил голову и поцеловал её в загривок. И не говоря ни слова, поднял её на копыта, легко, как тряпичную куклу. Её тело прилипло к нему влажным боком, голова прижалась к его груди — и осталась там, без сил. Он нёс её по комнате, через гулкий пол, мимо разбросанных вещей, как будто не замечал ничего, кроме её дыхания.

Положил её на кровать. Осторожно, аккуратно. Подложил под голову подушку. Смотрел. Минуту, две.

Она уже не могла держать глаза открытыми. Только что-то прошептала — невнятное, неразборчивое, как детский сонный лепет.

Он нагнулся, и в последний раз за вечер поцеловал её в лоб.

16. Лишний аликорн

Мягкое кресло у окна слегка поскрипывало под телами. Его высокая спинка, покрытая потёртым бархатом, скрывала их от света, льющегося с хрустальной лампы — приглушённого, едва заметного. Тяжёлые занавесы были сомкнуты, воздух в комнате стоял густой, пропитанный мускусным запахом пота, магии и чего-то упрямо-животного.

Она сидела на коленях, спиной к нему, всё ещё в половинчатой форме служанки — юбка откинута, нижняя рубашка задрана, узкий чёрный передник свисал набок, завязки сбились в одну сторону. Грудь её подрагивала от дыхания, одна пуговица на рубашке вылетела — она ощущала, как ткань тянет плечо и слегка давит под мышкой. Колени вжимались в мягкий край сиденья, спина выгнута вперёд, как будто она пыталась прижаться грудью к подлокотнику.

Он стоял на коленях позади, копыта твёрдо обхватывали её бёдра, двигаясь в тяжёлом но уверенном ритме. С каждым толчком она чуть соскальзывала вперёд, подбородок уже касался тёплой, бархатной обивки.

Её хвост он закинул через плечо, и теперь он мешал ей дышать — каждый вдох цеплялся за его тёплую тяжесть.

Она не стонала. Она молчала.

Стиснутые зубы, сухие глаза, дыхание рваное — между телом и разумом зияла пропасть. Внутри неё всё горело, в груди отдавало чем-то почти сладким, и в то же время отвратительно унизительным. Это происходило не в первый раз. И от этого было только хуже.

— Глубже, — выдохнул он, и толчок пробил её насквозь, заставляя выгнуться. Её губы разомкнулись, и на этот раз стон всё-таки вырвался, даже с хрипотцой.

Он был тёплый. Цепкий. Рот уткнулся в её шею, губы влажно скользнули по коже, как бы между прочим, и острые клыки — не больно, но ощутимо — прижались к холке. Она вздрогнула. Это было не больно. Даже приятно. Почти.

"Я просто..." — пыталась она думать. — "Я просто хочу, чтобы он... если не любил, то хотя бы не игрался мной."

Но он не говорил ничего. Лишь дышал ей в ухо, прижимаясь телом. Он двигался ритмично, чуть ускоряясь, и с каждым толчком её бедра царапали край кресла, с каждым разом чуть глубже уходя под его вес. Она чувствовала, как дрожит ткань под передними копытами, слышала каждый его выдох, каждый удар сердца, каждый стон, что он сдерживал.

Её собственное тело предавало её: горячее между ног, покалывание вдоль позвоночника, рог вибрировал на самой грани выброса магии. И всё это — смешанное с чувством вины, тревоги и невыносимого стыда.

Она шептала сквозь дыхание:

— Пожалуйста… ты же... ведь... ты не любишь меня.

Он, кажется, даже не услышал. Или не захотел. А может — услышал и молча прижался ещё ближе, копытами обняв за живот. Его ритм стал медленнее.

— Моя, — прозвучало у самой шеи. — Ты только моя.

Её разрядка была удивительно тихой. Он кончил вслед за ней, крепко прижимая, как будто хотел запечатать её в себе.

Она лежала, как сломанная кукла: крылья поникли, одно чуть подворачивалось под весом тела, как будто вывернуто. Живот мягко подрагивал от неустойчивого дыхания, копыта были прижаты к груди, платье частично на ней — только юбка, задравшаяся и вцепившаяся в бёдра складками. Всё остальное валялось в хаосе рядом.

Муншэдоу медленно приподнялась, морщась, ощущая между задними ногами нечто горячее и тяжёлое. В груди пульсировала тупая слабость, в висках звенел гул. Она дотянулась до ткани, натянула платье вверх, закрываясь — скорее для себя, чем от него.

Он стоял у зеркала.

Грей Шторм, с трудом влазил в свои доспехи. Грудной нагрудник, налокотники, серебряные пряжки — всё одевалось с вырученной ловкостью. Его лицо было спокойным, ровным. Как будто ничего не произошло. Ни одного взгляда.

Её голос прозвучал хрипло, но сдержанно:

— Зачем ты это делаешь?

Он застегнул последнюю пряжку на боку, проверяя посадку шлема, прежде чем ответить.

— Потому что люблю тебя.

Тон её ответа был совсем другой — острый, как рваный край стекла:

— Врёшь.

Он повернулся к ней. Долго смотрел, глаз под повязкой светилился слабым фиолетовым отсветом, едва заметным в полумраке комнаты. Словно и он, и его тень — всё было живым.

— Ты… — она сжалась, понизив голос, — ты просто испортил меня. Взял. Пользуешься, когда хочется. Я ведь… просто служанка. Кто мне поверит?

Её грудь сотрясалась, она всё ещё держала платье руками, как будто оно могло скрыть стыд под кожей. Крылья дрожали — не от холода, от слабости.

— Я была одна… я просто… хотела хоть что-то. Хоть что-то, что будет моим. А не быть... — она отвела взгляд, — чьей-то племенной кобылой.

Он подошёл. Не рывком, спокойно. И посмотрел ей в лицо. Без гнева. Без жалости.

— Я прошёл через многое, — сказал он. — Я терял не только друзей. Я терял… себя. Любовь, которую я чувствую — не пустая. Я не просто взял тебя, мы были повязаны изначально. Я не брошу, не предам. Никогда не отпущу. Ты — моя.

Его голос был бесцветным, как высохшая кровь на броне.

Она посмотрела в ответ — широко, с растерянностью. В груди — ни доверия, ни ненависти.

— А я ничего не хотела, — прошептала она. — Ни любви. Ни семьи. Просто… не быть одной.

Он тяжело выдохнул. Положил копыту на рукоять меча, не глядя на неё:

— Приведи себя в порядок. Убери здесь. До того, как кто-то заметит… то, чего замечать не надо.

В следующее мгновение его тело сорвалось в тень. Волна темноты проскользнула по полу, вздрогнула у подоконника и исчезла.

Она осталась одна.

Схватилась за край стола, встала, шатаясь. Её крылья дрожали, подкашивались, как ноги. Под ней — пятно на обивке кресла, оборванная пряжка от платья, и лёгкий запах его кожи, магии, и чего-то… слишком личного.

Она наклонилась, начала собирать. Складывать. Подгибать. Заплетать гриву — дрожащими, мокрыми копытами.

Платье — слишком тугое.

Лямки — давят.

Запах — всё ещё не ушёл с тела.

Муншэдоу поспешно натянула его до самого горла, копыта дрожали, когда она заправляла края, разглаживала подол и закрывала пятна, которые слишком явно проступали на фоне чёрной шерсти. Её бок саднил, между крыльев горело, а в ушах звенел голос Грея — "убери, пока не заметили".

Раздался стук.

Она вздрогнула, выпрямилась, закрываясь изнутри, как дверью. Подошла, судорожно пригладила гриву и только потом повернула ручку, почти прошептав с досадой:

— Ну кого ещё принесло...

Дверь открылась — и в проёме, с ослепительной улыбкой и развевающимся шарфом, стояла Твайлайт Спаркл.

— Муншэдоу! — воскликнула она и тут же заключила кобылу в объятия.

Муншэдоу замерла на долю секунды — потом, как по команде, обняла в ответ, чуть сжавшись от боли, которая пронзила бока при движении крыльев. Но на лице её была радость — натянутая, почти театральная, но милая.

— Тётя Твайлайт... вы... — она прижалась к ней, пряча взгляд. — Я рада вас видеть, но почему вы так редко приходите?

— Поверь, я бы была с тобой каждый день, если бы могла, — Твайлайт чуть отстранилась, нежно поглаживая её по щеке. — Но с тех пор как… — она замялась, — как Селестия ушла… мне просто не хватает времени. Но я думала о тебе, всегда.

В этот момент сзади раздалось сдержанное, раздражённое покашливание.

Муншэдоу вздрогнула, как будто её поймали. И вот, за спиной Твайлайт, появилась вторая фигура. Луна смотрела на неё с холодом, в котором не было ни капли родства. Только раздражение.

Муншэдоу тут же опустила голову, поклонившись низко:

— Принцесса Луна. Добрый день.

— Сомневаюсь, — тихо пробормотала Луна, — что он добрый.

Твайлайт, как будто ничего не заметив, улыбнулась чуть шире — уже с искусственной лёгкостью — и мягко повернулась к Муншэдоу. В её взгляде скользнуло внимание — к глазам, затем к крыльям.

— Ты ведь... — Твайлайт проговорила с теплом, но осторожностью, — узнала о себе много нового, не так ли?

Муншэдоу повела ухом, на секунду сжавшись, словно от порыва ветра. Потом произнесла негромко:

— Вы, это по поводу того, что я... аликорн.

Твайлайт слегка удивилась — в глазах мелькнуло что-то тёплое, но растерянное:

— Это... тебя не удивляет?

Муншэдоу только криво улыбнулась, отведя взгляд:

— Поначалу — да. Немного.

Она бросила взгляд в сторону Луны.

— Но... если честно, я всегда что-то подозревала.

— Понимаю, — Твайлайт выдохнула, мягко. — Я знаю, как всё это может... выглядеть. Не слишком хорошо…

— Что именно? — Муншэдоу оборвала её. Голос не повышался, но в нём появилась нервная дрожь. — То, что Фларри Харт живёт в роскоши, как настоящая принцесса, а я с детства — служанка, в замке, где каждый второй считает, что моё место — у помойки?

Твайлайт застыла.

— Или то, — продолжила Муншэдоу, — что меня заставляли носить эти мерзкие линзы с самого рождения, чтобы никто не видел моих… глаз? Или, может, то, что всё это время мне врали? Или то, что… — она оборвала себя, но глаза метнулись к Луне. — Что она хотела бросить меня в темницу, просто за то, что я существую?

Луна прищурилась. На её лице проступило почти презрение:

— Ты ничего не понимаешь, — процедила она. — Если я решила, что твоё место в изоляции — значит, на то были причины. И не тебе обсуждать мои решения.

— Не мне? — вскинулась Муншэдоу. — А кому?! Уж точно не тем, кто годами делал вид, что я — ничто!

Твайлайт вскинула копыто, пытаясь остановить нарастающее напряжение:

— Пожалуйста. Я знаю, это трудно. Никто не хотел, чтобы всё пошло так. Просто... давай немного иначе. Я должна спросить: ты чувствовала... ещё какие-то изменения? Не только физические. В настроении, поведении? Может быть, что-то вспомнилось?

Муншэдоу не моргнув соврала:

— Нет. Всё прекрасно.

Тишина.

Твайлайт чуть сузила глаза, не отрывая взгляда. Несколько секунд — напряжённых, безмолвных. Но потом только кивнула:

— Хорошо... В любом случае, я рада за тебя.

Она помедлила.

— Я слышала, у тебя были… напряжённые отношения с сестрой. Скажи, ты бы хотела что-то изменить? Может быть, что-то не устраивает?

И тогда что-то внутри Муншэдоу сорвалось.

— Забавно, — процедила она. — Как-то раньше, когда у меня не было крыльев, только тётя Селестия вообще интересовалась, как я себя чувствую. А теперь — вдруг всем стало важно.

— Муншэдоу...

— Что? — она резко вскинула голову, шея вытянулась, как у раненой кошки. — Я прекрасно себя чувствую. Правда. Спасибо. Мне не нужна ни ваша жалость ни помощь. Ни чьё-то руководство. Я уже давно взрослая. У меня своя жизнь. И я устрою её сама, понятно?

Она почти кричала, но голос всё ещё был сдержанным. Задыхающимся.

— Момент, когда кто-то мог поиграть в мамочку — уже как много лет упущен.

Твайлайт выдохнула. Но она не осудила. Не возразила. Только наклонила голову, почти с мольбой в голосе:

— Я... просто хотела помочь.

Луна между тем уже развернулась, бросив через плечо:

— Как она вообще смеет так с нами говорить?

Твайлайт мягко, но твёрдо вздохнула:

— Всё в порядке. На самом деле... это была наша с Селестией инициатива. Мы приняли решение — много лет назад — скрыть твою природу. Спрятать твои крылья. Замаскировать суть. Всё... ради безопасности, — продолжила Твайлайт. — Мы не хотели, чтобы кто-то воспользовался тобой, или увидел угрозу.

— Почему-то мне кажется, что я просто была лишней.

Голос стал тише.

— И если бы не случайность, я бы до сих пор ничего не знала.

Твайлайт отвела взгляд, будто пытаясь найти слова. Потом слабо улыбнулась, без радости:

— Это не так. Мы просто... пытались подготовить тебя. Подождать. Это всё сложно, Муншэдоу. Быть аликорном — это не просто. Это ответственность, сила, уязвимость... и одиночество.

Она подошла ближе, тепло, с какой-то искренней заботой:

— Я хотела бы стать твоей наставницей. Когда ты будешь готова. Научить тебя управлять всем этим.

Улыбнулась чуть шире.

— Мы справимся вместе.

Муншэдоу сжала губы, глаза потускнели. Крылья слегка дрогнули.

— При всём уважении... — сказала она, чуть склонив голову. — Пожалуй, откажусь.

Она отвернулась, будто смотрела куда-то мимо.

— У меня нет ни времени, ни желания. Может, как-нибудь потом.

Твайлайт выдохнула. Её глаза чуть опустились.

— Я понимаю, — сказала она тихо. — Тебе нужно время.

Медленно развернулась к двери.

— Я не буду настаивать. Просто знай — ты не одна.

И, уже на пороге:

— Я ещё загляну. Как-нибудь. Хорошо?

Муншэдоу не ответила. Только кивнула, сдавленно.

Твайлайт вышла, и Луна, бросив последний пристальный, тяжёлый взгляд на юную аликорн, последовала за ней. Дверь тихо закрылась.

Коридор был тих, только шаги двух аликорнов глухо отдавались от каменных плит. Ветер с витражей играл в гриве Луны, как будто тоже искал слов.

— Всё как я и говорила, — хрипло произнесла Луна, не скрывая раздражения. — Она нестабильна.

Твайлайт не ответила сразу. Только чуть опустила голову, сдерживая усталый вздох.

— Это... не удивительно. Мы лгали ей всю жизнь. Прятали правду, держали в тени. Конечно, она нестабильна. Это наша ошибка, Луна.

Луна дернулась, но ничего не сказала. Твайлайт продолжила, чуть тише:

— Но при всём этом... Всё ведь не так плохо, как ты описывала. Я не вижу, чтобы в ней пробуждалась Найтмер Мун.

— Потому что ты не хочешь видеть, — резко оборвала Луна.

Она остановилась, разворачиваясь к ней.

— Ты не заметила, как она солгала тебе в лицо? Как в её голосе сквозит презрение? Она обвела тебя — нас — вокруг копыта. А ты гладишь её по голове, как несчастного жеребёнка!

Твайлайт остановилась, взгляд её потемнел. На мгновение она молчала, прежде чем твёрдо ответить:

— Я не слепая.

Она шагнула ближе, голос стал низким.

— При всём уважении, принцесса... Предложение отправить невинную пони в вечное заключение, без шанса на объяснение, без права на выбор... это слишком. И для такого решения нельзя полагаться только на восприятие. Тем более — ваше.

Лицо Луны исказилось — то ли от гнева, то ли от боли.

— Ты даже не представляешь, какую ошибку совершаешь, — выдохнула она, глядя в даль коридора.

Твайлайт не ответила. Лишь снова пошла вперёд, медленно. Луна осталась стоять, как забытый силуэт на фоне витражей, в которых Луна и Селестия когда-то побеждали зло — вместе.

---

После ухода Твайлайт, дверь закрылась мягко, почти бесшумно — как будто и не было в комнате никого, кроме неё.

Муншэдоу стояла посреди покоев, сгорбившись, будто всё её тело только сейчас позволило себе осесть, потеряв ту вымученную стойкость, с которой она так старательно улыбалась «тёте Твайлайт».

Её бёдра ныли от давления, покалывали крылья, от долгого удержания в одном положении, а между ног всё ещё оставалась болезненная влажность, напоминавшая и о страсти, и о стыде.

Она тихо выдохнула, почти с дрожью, поправляя сбившееся платье — ткань, слишком тонкая, чтобы что-то скрыть, лишь подчеркивала припухшие участки на чёрной шерсти, свежие следы, оставленные тем, кто говорил, что любит.

Он, конечно, любит. Использовать. Втихаря. Без лишних глаз.

Она машинально подтянула лиф платья, дёрнула пояс на спине, надеясь, что ткань перекроет синяк на боку, и всё-таки подняла тяжёлый таз с бельём. Свежая простыня, скомканная до шарика, пахла его телом. Она бросила её в таз особенно резко, будто хотела выбить из ткани запах.

— Если я сделаю это достаточно быстро, — пробормотала она вслух. — Никто ничего не поймёт. Никто и не должен.

Путь в прачечную занял больше времени, чем обычно. Ноги подгибались. Она чувствовала — не столько физически, сколько кожей — что-то изменилось. И не в ней. А вокруг.

Мимо проходящие придворные — те, кто ещё недавно отпускал фривольные шуточки или с вежливым любопытством кивал при встрече — теперь будто знали что-то, чего не знала она. Пони отводили взгляд. Кто-то отшатнулся, чуть не сбив вазы. Кто-то при виде её крыльев прижал уши и ускорил шаг. А гвардейцы… сверлили глазами.

Когда это началось? Вчера? Неделю назад? Или сразу, с того момента как Селестия… ушла?

Муншэдоу пыталась не встречаться глазами с фестралкой-служанкой, что всё ещё дежурила в прачечной. Но та посмотрела — и будто увидела не пони, а монстра. Панический вскрик. Звон упавшей корзины. И — только хвост мелькнул за дверью.

— Отлично, — пробормотала Муншэдоу, сбрасывая свою поклажу. — И ты туда же.

Таз упал с глухим стуком. Простыни расползлись, одна вывалилась на пол. Она прижала копыто к виску, как будто могла выдавить из головы этот гул.

Я же молчала. Я ничего не сказала. Не выдала себя. Всё, как он хотел. Всё, как… надо.

Но внутри что-то уже шло по швам. Не ревность, не страх — осознание. Что она исключена. Удалена. Больше не своя.

Именно поэтому, схватив простыни и оставив таз с бельём, она резко свернула — не по коридору, ведущему обратно к своим покоям, а по боковой галерее. Старая служебная дорога, почти не используемая — петляющая между техническими лестницами, охапками ковров и старых гобеленов. Путь, где никто не задаёт лишних вопросов.

Она не могла точно сказать, зачем шла к нему.

Может, спросить — что он сделал? Может — почему?

А может… просто увидеть его.

Чтобы понять — действительно ли он теперь на её стороне. Или — как все.

Коридор, ведущий к северному крылу, был тёмным — почти глух к звукам, как и всё в этом замке. Муншэдоу шла по нему в одиночестве, стараясь дышать ровно, когда в груди всё болезненней сжималось что-то странное, плотное.

Тяжесть. Она замедлила шаг, наклонилась, оперлась о стену.

— …только не сейчас, — прошептала, чувствуя тошноту. Перед глазами плыло. Металлический привкус — на языке. Сердце колотилось в груди. — Пожалуйста…

И не заметила шагов. Они появились из пустоты, как и всё плохое в её жизни.

Она даже не вскрикнула, когда телекинез прижал её к стене с такой яростью, что щекой она ударилась о мраморный шов. Воздух выбило из лёгких. Крылья инстинктивно дёрнулись, но не спасли.

Захрипев, она судорожно выдохнула, а потом услышала голос.

— Ты. Мерзкое. Отродье. —

Холодный, острый, как ледяная игла. Принадлежал он, конечно, Луне.

Она подошла к ней — медленно, но в её взгляде горел огонь — злой, и очевидно, бесконтрольный.

— Ты ещё смеешь позорить меня перед Твайлайт? —

Шаг. Ещё один. Муншэдоу задыхалась, позвоночник хрустнул при очередном сжатии. Она чувствовала, как ребро словно треснуло под давлением. Крылья дёргались, как сломанные.

— М-м. Посмотри на себя, — лениво прошипел голос в голове Луны. — Отлично выглядишь. Решила отыграться на девчонке? Какая ты всё-таки лицемерная, Луна.

Но та не отвечала.

Её взгляд был сосредоточен. На лице Муншэдоу — распухшем, искривлённом от боли. Контактная линза выпала, и вытянутый зрачок открылся миру.

— Ты должна была исчезнуть, — прошипела Луна, подходя ближе. Голос — дрожал, но от ярости, не от боли. —

Впитать мою тьму. Раствориться. Сгинуть. А ты… Ты всё ещё здесь.

Муншэдоу дёрнулась, рот раскрыт — воздух не входил. Грудь сдавлена, как будто сама магия выжимала её изнутри.

— Вот и всё, — со смехом сказал голос в голове Луны. — Ты наконец говоришь правду. Какая ты у нас, всё-таки, справедливая принцесса…

— Ты не аликорн, ты — мусор, тень, и просто кукла, которую мои силы случайно породили! Аликорны — это сущности, несущие порядок и гармонию. А ты — паразит. Шрам. Ошибка.

Где-то в теле Муншэдоу что-то хрустнуло — кость, может, или позвоночный сустав. Она уже не чувствовала ног. Только жжение в груди и боль в горле.

— Не переусердствуй, — резко заметил голос Сомбры. — Ты ведь знаешь… если она умрёт — ваши души сольются, и вся её тьма вернётся в тебя. Ты этого хочешь?

— Я не убью тебя, — сквозь зубы прошипела Луна. — Но если тебя нельзя запереть на Луне… тебя можно бросить в Тартар. Где никто даже ни вспомнит о твоём существовании. Никто и не узнает, где ты.

Муншэдоу захрипела. Копыта царапали стену. Мир расплывался. Боль — волнами. Она пыталась закричать, но могла лишь выдохнуть. И тогда…

…её вырвало.

Резко. Жутко. С громким сдавленным всхлипом. Прямо на ковёр у ног Луны. Жёлто-зелёная слизь и слёзы, капающие из глаз, перекошенных от боли.

Луна отшатнулась. Магия исчезла.

Муншэдоу рухнула на пол, скрюченная, задыхаясь.

Крылья дёргались. Она судорожно всхлипывала, прижавшись лбом к полу.

Луна, выпрямившись, глядела на сжавшуюся на полу чёрную фигурку. Её магия отступила, но что-то в лице аликорна оставалось напряжённым — не от вины, нет. От тревоги. Нежданной и совершенно нежданной.

— …что-то тут не так, — прошептала она.

И, медленно склонившись, сосредоточилась, поднеся рог к груди Муншэдоу, сканируя её тело магией.

Следующая секунда застала Луну врасплох. Она резко отшатнулась, как будто кто-то ударил её в лицо.

— Нет… Нет… Это… Это бред! —

Она глядела на неё с ужасающим выражением.

— Этого… быть не может. Когда?!

Лицо её исказилось. Паника. Неуверенность.

Она отступила на шаг, потом на два — будто боясь, что, если останется рядом, начнёт кричать.

— Я… Я должна… срочно…

Слова превратились в обрывки. Взгляд — стеклянный.

— Вызвать капитана ночной гвардии. Немедленно. В мои покои.

Развернувшись, она почти побежала прочь по коридору, шлейф её звёздной гривы скользнул по испачканному ковру.

Оставшись одна, Муншэдоу какое-то время даже не пыталась пошевелиться. Только дыхание — рваное, истеричное. Копыта сжимались в шерсть на груди, спазмы в животе не проходили.

Стыд, боль, унижение, страх.

Она дрожала. Каждая кость, каждое перышко на крыльях — жгло, как будто впитали в себя остатки магии Луны.

— …надо… встать, — прохрипела она, и попыталась сесть. Мгновение — и всё закружилось. Пол уходил из-под копыт. Сердце стучало в ушах.

— Да чтоб тебя, — донёсся вдруг голос сзади.

Зевающая молодая фестралка — служанка в вылинявшем фартуке, с корзиной стиранного белья — застыла у дверного проёма, увидев сцену.

— Только убрали тут… ты чего, совсем? Опять… всё изгадить…

Она сплюнула и с досадой выронила корзину.

— Убирай, живо. Тут теперь весь этаж вонять будет.

Муншэдоу медленно обернулась, дрожащими копытами прикрывая живот, пытаясь хоть немного спрятать запачканное платье. Голос её был слабым:

— Помоги мне… пожалуйста…

Служанка нахмурилась. Только сейчас увидела: взъерошенные крылья, перекошенное лицо, следы рвоты, тёмные пятна на шерсти, чуть дрожащие конечности.

— Эй… ты чего?

— Я в порядке…

— Да ты на себя посмотри. —

— Сказала, что в порядке! — с неожиданной остротой выкрикнула Муншэдоу, но голос тут же надломился. — Просто… просто… Скажи мне… где капитан? Где Грей Шторм?

Фестралка медленно сдвинула брови.

— Не знаю. Думаю… как всегда, понёс отчёт в покои Луны? А что?..

— Отведи меня туда. Сейчас же.

— Тебе бы, может, к врачу… —

— Нет! — почти зарычала Муншэдоу, резко хватаясь за косяк и вставая, дрожащая и грязная. — Я сказала — туда.

Фестралка, ошарашенная, лишь кивнула.

И, поддерживая её, повела через боковые коридоры, к тем самым покоям, где уже собиралась встреча, которой Муншэдоу была точно не приглашена.

---

Тихо, почти беззвучно, опираясь плечом о холодный камень, Муншэдоу подошла к массивной двери. За ней — мягкое свечение факелов, мерцание тишины. И два знакомых голоса.

— …ваше высочество, — донёсся хрипловатый голос капитана. — Ради чего столь срочный вызов?

Луна не сразу ответила. Внутри была пауза — будто кто-то взвешивал слова.

— Это касается… твоей служанки. Муншэдоу, — медленно выдохнула Луна.

— Та самая, которую вы планировали кинуть в темницу? — в его голосе не прозвучало ни обвинения, ни удивления. Только равнодушное напоминание.

— Та самая, — подтвердила Луна, проходя за его спину, будто обнюхивая его походку и дыхание. — И у меня один вопрос, капитан. Какова причина столь… я бы сказала, навязчивой протекции?

Он стоял неподвижно. Парадный доспех будто сливался с его телом — непроницаемый, как и выражение лица.

— Чувство справедливости. И дружеские отношения.

— Дружеские? — холодно усмехнулась Луна, приближаясь вплотную. — Вот как ты это называешь?

Она встала рядом, в полоборота, заглядывая в непроницаемое лицо, как в зеркало.

— Я требую прямого ответа. Что между вами?

Муншэдоу за дверью, затаив дыхание, прижалась ближе к каменной стене. Крылья дрожали. Знакомый голос — тот самый, который шептал ей ночами… обволакивал, пронзал насквозь, называл её своей…

— Нас ничего не связывает, — отчеканил он.

Мир перед глазами поплыл.

Луна приподняла бровь, с видимым сарказмом.

— Ничего? Интересно… И всё же, у едва достигшей совершеннолетия служанки… внезапно появились очень специфические симптомы.

— Я уверен, вы ошиблись, — всё так же хладнокровно произнёс он. — У меня не было… никаких связей с Муншэдоу. Это как минимум нарушает любые этические нормы.

Муншэдоу закрыла рот копытом, едва не издав стон. Горло сдавило, как будто что-то вязкое и солёное поднималось изнутри.

— Этика? — Луна сдвинула брови. — Допустим, я вполне верю, что ты не стал бы соблазнять обычную единорожку. Но когда у неё появились крылья… когда ты понял, что она, кто она… ты увидел в этом нечто большее?

Он промолчал.

— Психологический портрет в твоём личном деле говорит о признаках антисоциального расстройства. Отсутствие эмпатии, манипулятивность. Ты видел в ней средство. Может инструмент. Игрушку. Возможность самоутверждения.

— Значит, вы беспокоитесь за неё? — хрипло переспросил он. — Не похоже, по тому, как вы с ней обращаетесь.

Луна опустила взгляд, почти не моргая.

— Нет. Но это… осложняет всё. Я не намерена держать при себе таких как ты. Мне не нужны жеребцы, втирающиеся в доверие к нестабильным элементам.

И в ответ — только хриплая, сухая усмешка:

— Какое же счастье, что всё это — лишь слухи. Потому что я более чем уверен: между мной и этой служанкой совершенно ничего нет и никогда не было.

Муншэдоу не услышала конец. Не потому что он говорил тихо, а потому что звук провалился в пустоту.

Она отступила от двери, шатаясь, не разбирая шагов. Мир превратился в вязкий туман, как в тот вечер, когда она впервые поняла, что не чувствует боли — только гул, вибрацию, подступающую к сердцу. Шепот внутри звучал у неё в голове. Он всё солгал. Он забыл. Он не помнит. Он стыдится. Прячется. Он… стёр тебя.

Она не стала ждать, не стала слушать — словно сама мысль о его голосе вызывала у неё тошноту. Муншэдоу просто развернулась и посеменила по коридору, стараясь не встречаться взглядом ни с кем, даже с тенями.

Слёзы застилали глаза, но она не плакала — ещё нет. Это были лишь остатки изнутри, будто кто-то выжимал её. Платье цеплялось за бока, крылья мешали, но она не остановилась. Только когда захлопнула за собой дверь комнаты, позволила себе осесть на пол.

И тогда разревелась.

Беззвучно, почти судорожно, будто из самого центра грудной клетки вырывалось что-то мягкое и горящее. Она прижимала копыта к лицу, хрипела, уткнувшись в колени, как ребёнок, хотя знала, что ребёнком уже не была. Давно. Может, никогда.

Он лгал.

Он смотрел прямо в глаза Луне и произнёс это так… спокойно. Будто она — не живое существо, а случайная деталь интерьера.

Он даже не дрогнул.

Она верила ему. Не с самого начала — нет, она долго боялась, сомневалась, но верила, что он рядом не просто так. Что в его тишине была нежность, в грубости — защита. Что его присутствие делало её хоть как-то реальной.

Но теперь…

Теперь он подтвердил всё, что она и так знала.

Слёзы уже не капали — текли ручьём, пока она, шатаясь, подошла к умывальнику. Глянула на своё отражение: растрёпанные перья, покрасневшие глаза, ссадины на шее от ранней грубости, фиолетовая шерсть сбилась в пятнах от слёз. И эти чёртовы крылья. Они были такими… неправильными.

Она ударила по зеркалу копытом — стекло треснуло, но не разбилось. Второй раз. Сильнее.

С треском зеркало разлетелось, осколки осыпались в раковину, и один из них, мелкий, но острый, остался в копыте. Кровь начала капать на плитку. Она не заметила. Не сразу.

А когда заметила — уставилась на рану с каким-то странным спокойствием.

И тогда началось — словно без слов, без раздумий. Она села на пол, поджав под себя крылья. В этот момент она не чувствовала боли — только основала происходящее. Как будто вдруг всё стало на свои места.

Он предал. Тётя солгала. Луна ненавидит. Селестия в коме. Никто не остановит. Никто не поможет. Никто не придёт.

Она сделает это — последнее, что ещё имеет смысл.

В это же время, совсем в другом конце дворца, Голден Фезер поднималась по лестнице, сжимая корзину с пирожными. Её копыта шуршали по ковру, лицо было сосредоточено.

«Это слишком много…»

Она не в силах признаться даже себе, но с каждым днём внутри росла усталость.

Она — не просто Голден Фезер.

Она — часть Селестии.

И, значит, не имеет права быть слабой.

Каждое утро она видела, как Селестия лежит, как пустая оболочка.

Каждую ночь — слышала от Луны, что Муншэдоу нестабильна.

А внутри… чувствовала. Что не всё так просто.

Она вспомнила, как Селестия держалась при жизни. Не позволяла себе упасть. Не позволяла себе сломаться. Ни разу. Даже когда теряла сестру. Даже когда мир рушился.

«Ты должна. Ты — я. Ты — солнце. Ты — опора.»

Она повторяла это как мантру, поднимаясь всё выше.

«Я люблю её… я должна её любить…» — повторяла про себя Голден, осторожно переступая порог одного из боковых коридоров, ведущих к покоям сестры.

Не то чтобы Голден собиралась делать что-то резкое. Но в последнее время, мысль, что однажды ей придётся… остановить сестру, стала почти привычной. Неестественно привычной.

Она всегда знала. С самого момента, когда открыла глаза в первый раз, услышала голос создательницы, увидела её в зеркале — Селестию, полную света, величия и страха. Она не приказала любить Муншэдоу. Но… как можно было не любить? Она была уязвима. Открыта. Честна и прямолинейная.

Именно поэтому Голден Фезер боялась её.

Боялась привязаться. Боялась поддаться.

Потому что любовь к чудовищу — самый страшный из крестов.

«А если она всё-таки монстр? А если... я не смогу?»

Но Твайлайт сказала, что с ней всё в порядке. Улыбалась. Успокаивала, как всегда.

"Поддержка — это то, что ей сейчас нужнее всего."

«Я справлюсь.» — пробормотала Голден себе, нащупывая уверенность.

Дверь была перед ней. Та самая, простая, с тусклой латунной ручкой. Сестра за ней.

Наверное, спит. Или просто… отдыхает.

Она кашлянула, нервно, и постучала, чуть приоткрывая дверь, тихим голосом:

— Муншэдоу? Это я... Голден. Ты дома?

Никакого ответа.

Голден Фезер фыркнула, стукнула в дверь чуть сильнее. Потом ещё.

— Муншэдоу, ну открой, хватит валяться! — усталость в голосе смешивалась с раздражением.

Она дождалась, прислушалась — и вновь услышала тот самый, неправильный звук.

Гортанный, сиплый, будто чьи-то лёгкие судорожно хватали воздух, а связки бились о глотку.

И... он начал стихать.

Что-то внутри пегаски перевернулось.

— Муншэдоу?.. — позвала она уже тише, почти испуганно. Затем резко развернулась, глянув на балкон: дверь была приоткрыта. И в следующий миг, скинув с себя всё, что мешало, Голден с размаху распахнула створки и одним рывком влетела внутрь.

Комната была погружена в полумрак, отблески солнца цеплялись за затянутые шторы. Тяжёлый воздух. И тут — скрип двери спальни.

Голден толкнула её... и замерла.

На фоне кроваво-бордовой стены, в просвете между шторами, словно подвешенная, висела Муншэдоу.

Её копыта дёргались в судорогах, шея туго перетянута тканью. Крылья с силой хлопали, тщетно, отчаянно — будто весь её вес зависел только от них.

Из горла вырывались сдавленные хрипы, глаза были широко раскрыты, а ресницы слипались от слёз.

— НЕТ! — завопила Голден, и в одно движение врезалась в тело сестры, подхватывая её и принимая на себя вес.

Обе рухнули на пол, и она, не давая себе ни доли секунды на эмоции, дрожащими копытами начала распутывать петлю, впиваясь зубами в ткань, раздирая её.

— Тише, тише, с-с-сестрёнка, дыши… ДЫШИ! Ну пожалуйста… я здесь! Я тебя держу, слышишь меня?

Муншэдоу выкашляла клубок воздуха, обмякла, но не теряла сознание. Тело всё ещё дёргалось от панических конвульсий. Она не хотела больше ничего.

И не могла остановиться.

— Что ты… что ты наделала?.. — выдавила из себя Голден, захлёбываясь всхлипами, прижимая окоченевшее, слабо дышащее тело к себе.

Она трясла Муншэдоу, как бы пытаясь вытрясти из неё ответ, голос, боль — хоть что-то, лишь бы не пустоту в глазах.

— Ради чего?.. Ради кого ты… ЭТО?!

Но Муншэдоу смотрела в потолок, будто через неё.

— Я… я приведу всё в порядок… — Голден судорожно закивала, словно хваталась за мысль, — всё будет хорошо, я сейчас…

Но голос сорвался.

— Зачем?.. — тихо выдохнула Муншэдоу. — Разве не будет лучше, если я просто… уйду?

— Что? Нет! Нет, нет, нет, — Голден резко повернулась к ней, — кто… кто тебе вообще это сказал?!

Она схватила Муншэдоу за плечи, вглядываясь в её лицо.

— Ты… ты нужна мне… только мне…

Голос пегаски дрожал, а признание вырвалось прежде, чем она успела его обдумать.

И в эту секунду всё стало кристально ясно.

Даже для Селестии… она была лишь обузой.

В её памяти всплыло: как та смотрела на них — с заботой, да, с терпением, с материнской мудростью… но не более.

Для неё Муншэдоу всегда была чем-то... побочным.

Тенью.

Ошибка, принятая во имя долга, но не из любви.

Найтмер Мун не должна была существовать отдельно. Это был страх, кошмар, древнее искажённое эхо Луны, но уж точно не живое существо. Не личность.

Она — голая боль, разделённая на две души.

Голден почувствовала, как внутри поднимается новая волна слёз — и поглотила её.

— А я… я же часть Селестии… — прошептала она, — но я ведь тоже живое существо. И я люблю тебя. Слышишь? Ты мне нужна, ты — единственная, кто делает мою жизнь хоть сколько-то настоящей…

Щелчок.

Что-то холодное, гладкое — прижалось к горлу.

И в ту же секунду — тень выросла из угла.

— Что ты с ней сделала?

Голос прозвучал, как щелчок клинка в ножнах.

Глухой, чужой, бесцветный.

Грей Шторм.

Его лицо казалось высеченным из камня. Один глаз — прикрыт повязкой, другой сиял мраком. Он не кричал, не тряс — просто стоял над ними, сжимая в телекинезе меч, что касался шеи Голден.

Та застыла.

— Капитан?.. — прохрипела она. — Я…

— Что. Ты. С ней. Сделала?

— Я… — Голден подалась вперёд, осторожно, но Грей уже не смотрел на неё. Его клинок растворился в воздухе, и он опустился на колени перед Муншэдоу, чьё тело всё ещё подрагивало в руках сестры.

— Это не Голди… — прошептала та, с трудом поворачивая голову. — Я… я сама… я пыталась… закончить всё.

— Что ты несёшь… — хрипло выдохнул он, в его голосе промелькнула трещина.

— Ты… солгал… — продолжала она, отводя глаза, будто каждое слово отравляло её изнутри. — Ты говорил, что… любишь меня.

Но я… я всё слышала.

Повисла тишина, тяжёлая, как железо на груди.

Грей Шторм медленно сел на пол, тяжело дыша, словно из него вынули всё.

— Слышала… — его голос дрогнул. — Это… всё усложняет. Он закрыл лицо копытом, потом откинулся назад, глядя в потолок.

— Здесь становится слишком опасно для тебя. Мы… мы уходим. Сегодня. Сейчас.

— Почему? — Муншэдоу шевельнула крыло, будто пытаясь прикрыться им, как от холода. — Зачем тебе это всё?.. Я… я никто. Просто ошибка. Ты же сам…

Он резко убрал повязку с глаза. На неё уставилась радужка темно-синего цвета, с узким вертикальным зрачком, будто вырезанным клинком.

— Вот почему.

Голден вскрикнула и инстинктивно отступила. Но он смотрел не на неё. Только на Муншэдоу.

— Потому что я — не просто капитан. Когда-то… давным-давно… моя душа попала в твои объятия. Я не был свободен с той самой ночи. И с тех пор ты — смысл всего, что осталось. Всё, что ещё имеет значение.

— Кто ты? — прошептала Голден. — Кто ты вообще такой?

Он медленно повернул голову. Его взгляд был спокоен. Слишком спокоен.

— А ты… на чьей стороне, пегаска?

Та взглянула на Муншэдоу. Увидела дрожащую губу, выцветшие глаза, едва заметное движение крыльев — и больше не могла лгать ни себе, ни ему.

— На стороне своей сестры.

Он кивнул.

— В таком случае… ты должна мне помочь вывести её отсюда. Чтобы никто не заметил. Ни Луна, ни стража. Никто.

Он приблизился к Муншэдоу, мягко — словно что бы не спугнуть.

— Посмотри на меня. Прошу.

Она подняла глаза.

— Умоляю, поверь мне. Ещё один единственный раз.

Молчание.

И… аккуратный кивок.

У него дрогнуло веко. Еле ощутимая улыбка — не радостная, но вполне признательная.

— У меня есть подарок. Прежде чем мы уйдём.

Он активировал телекинез, и в воздухе появился запечатанный ящик. Снимая печати с поразительной легкостью, он открыл его, и свет отразился от поверхности:

Доспех аликорна. Чёрно-серебристый металл, с плавными, как живая ткань, линиями. На шлеме — идеальная, гладкая, почти зеркальная сфера с прорезями для глаз.

— Стоило немалых усилий… — усмехнулся он, — но я позаимствовал их из арсенала Луны. Сделанные в единственном экземпляре. Для тебя.

Он протянул ей копыто, пока в глазах медленно разгорался фиолетовый огонь.

— Ну что?..

Ты готова найти спасение для своей души, аликорн ночи?

17. Верный клятве

Аликорн приземлился на опушке Вечно Дикого леса, вдавливая копыта в влажную, усыпанную мхом почву. В нескольких десятках шагов от него несколько ночных гвардейцев, облачённых в тёмную броню, двигались чётким, бесстрастным строем, таща между собой тяжёлую конструкцию. Это было зеркало — огромное, с поблёскивающим, почерневшим серебром, поцарапанным стеклом, с выщербленным, но всё ещё величественным орнаментом по краю. Они волокли его по земле, будто не чувствуя веса, и не реагируя ни на звуки, ни на взгляды — словно автоматы. Глаза каждого светились ровным, тусклым голубым светом.

Муншэдоу, прижавшись к холодному стволу дерева, осторожно следила из зарослей, вжимая уши и чувствуя, как шерсть на загривке поднимается от напряжения.

— За кем следим? — прошептали у неё за спиной.

Она вздрогнула всем телом, резко обернулась, вскинув крылья, чуть не выпрыгнув из своей шкуры.

— Не делай так больше! — взвизгнула она. — У меня чуть сердце не остановилось!

Тень, материализовавшаяся за её спиной, чуть наклонила голову. Из полумрака проступили очертания знакомой фигуры — Грей Шторм, но будто менее плотный, больше похожий на дым, чем на пони.

— Прости, — усмехнулся он. — Ты была так увлечена зрелищем, что я решил не мешать.

— Что они вообще тут делают? — Муншэдоу всё ещё дышала неровно. — Что ночная гвардия вообще забыла в Вечно Диком лесу? У нас что, война?

— Не совсем, — мягко ответил он, подходя ближе, словно растворяя вокруг себя воздух. — Они... помощники. Под моими чарами. Когда закончим — они ничего не вспомнят. Ни тебя, ни зеркало, ни этот лес.

Муншэдоу нахмурилась, прикусив губу.

— Я вообще-то мечтала о чём-то... нормальном, — пробормотала она, отводя взгляд. — О доме. Маленьком, тихом. Может, у моря. Или у реки. Где можно читать книги, целыми днями. Где никто не дёргает. Где нет интриг, зеркал, магии и тебя, вдруг возникающего у меня за спиной. Я даже деньги копила... — Она хмыкнула. — Всё это теперь кажется каким-то дурацким сном.

Грей с лёгкой усмешкой откинулся в воздухе, словно его совершенно не касались законы гравитации.

— Мы недолго здесь, — сказал он спокойно. — Через несколько дней всё закончится. До начала Гранд Галоппинг Гала. Мне нужно забрать кое-что у принцессы Каденс... А потом — мы уйдём. В место, где не будет больше тревоги.

— Прямо как сказка, — пробурчала она, но уже без язвительности. — Только вот... не очень-то верится.

— Я не прошу верить, — он склонился ближе. — Я прошу попробовать.

Муншэдоу на секунду задумалась, а потом хмыкнула.

— И чем же я тут вообще должна заниматься, кроме как смотреть, как твои слуги тащат зеркало?

— Тренироваться, — сказал он, выходя на открытую поляну между деревьями, где мягкий мох и осыпавшиеся листья служили единственным покрытием. — На случай, если что-то пойдёт не так. Чтобы ты могла защитить себя. Сама. Без меня.

Из воздуха, словно из ниоткуда, он вытянул сферический шлем и кинул его ей. Муншэдоу поймала его копытами, едва не потеряв равновесие, и недовольно фыркнула.

— Ну это, конечно, всё круто, но... обязательно? — спросила она, качнув ушами, слабо улыбаясь, словно надеясь на пощаду.

Он посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни раздражения, ни снисхождения — только спокойная, мрачная уверенность.

— Да, — сказал он. — Это вопрос жизни и смерти. Если ты хочешь какое-то подобие счастья в этом мире — его нужно завоёвывать. Иначе его у тебя просто отнимут.

Муншэдоу тяжело выдохнула. Она всё ещё не привыкла к тяжести доспехов: латные наплечники, шлем, что давил на уши, нагрудник, что стягивал грудную клетку. Всё это было явно с чужого плеча. Но в нём было что-то... правильное. Забытое. Слишком родное, чтобы спорить.

— Готова принять любой вызов... наверное, — пробормотала она, защёлкивая последний ремешок.

Он кивнул — и в ту же секунду ближайший ночной гвардеец, не проронив ни слова, сорвался с места. Через пару секунд он уже врезался в неё плечом, опрокидывая в траву. Доспех звякнул, как пустой котёл, воздух выбило из лёгких.

— Что за...?! — выругалась она, пытаясь встать. — Почему так внезапно?!

Грей Шторм не пошевелился. Только слегка наклонил голову.

— Потому что в бою никто не даст тебе второго шанса. Никто не подождёт, пока ты соберёшься. Не успеешь — очнёшься на Луне. Или не очнёшься вовсе.

Она сжала зубы, поднимаясь на ноги. Доспех давил, мешал дышать, но что-то внутри зажглось. Что-то, похожее на злость.

— Используй магию. Ты — аликорн. У тебя почти бездонный источник силы. И ты вдобавок можешь летать.

Муншэдоу закрыла глаза, глубоко вдохнула. Уши откинулись назад. В груди закипела искра, расползаясь по рогу на лбу. Она заняла боевую стойку, как он учил: крылья расправлены, копыта на ширине плеч, рог слегка наклонён вперёд.

Гвардеец снова бросился. В этот раз она встретила его — не телом, а вспышкой ярко-синего, почти белого магического шквала. Поток света ударил в землю перед ним, вспарывая мох, но гвардеец увернулся, двинулся по спирали, достиг её за три рывка и ткнул тренировочным мечом в бок.

— А-а...! — Муншэдоу зашипела, но не отступила.

Наоборот. В ней что-то щёлкнуло.

Она сжала зубы — и, поддавшись неведомому импульсу, развернулась, вскинула крылья и рванула вперёд всей своей массой. Она врезалась в гвардейца грудью, сбивая его с ног, и оба покатились по поляне, в траву и сухие листья.

Он рухнул под ней, и впервые в его стеклянных, зачарованных глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

Муншэдоу стояла над ним, тяжело дыша, уши прижаты, рог дымится. Она чувствовала, как дрожит земля под её копытами. Или это она дрожала?

Он усмехнулся. Легко. Почти с насмешкой.

— Всё ещё очень и очень слабо, — произнёс, глядя на неё, как на ребёнка, впервые взявшего в копыта меч. — По сравнению с тем, что ты можешь.

Муншэдоу, тяжело дыша, стянула шлем и потёрла вспотевший лоб. Грива свалялась, губы дрожали от напряжения. Она вскинула на него испепеляющий взгляд.

— Слабо?! — выплюнула она. — Я буквально смела его с поляны!

— Пинать безвольных марионеток, — нехотя пожал плечами он, глядя, как гвардеец послушно возвращается на место. — Много ума не надо. Меня, например… — он чуть склонил голову, — ты никогда не одолеешь.

Он даже не смотрел на неё — и это бесило сильнее всего.

Удар молнии прошёлся по её позвоночнику. Что-то внутри сорвалось с цепи. Лопнуло. Разорвалось. В груди, в горле, в голове. Она зарычала, как зверь.

— Ах, вот как?! — прохрипела она. — После всего, что я сделала? После всего, что я тебе отдала?!

Она сорвалась с места — уже не думая, и даже не пытаясь сдерживать свои эмоции. В её теле бурлила магия, в глазах плясал странный огонь. Как будто кто-то другой шептал ей слова в ухо.

Она влетела в него, и он не успел раствориться в тени. Или не стал. Они столкнулись, сцепившись, и кубарем покатились по склону, вниз, в бурелом, вглубь леса.

— Ты! — кричала она, вцепившись ему в гриву, прижимая его к земле, дыхание срывалось в крик и всхлипы. — Ты относился ко мне как к вещи! Просто игрушке! Ты! Ты!..

Он ответил спокойно. Почти холодно. В голосе не было жалости.

— Потому что ты буквально воплощение слабости. Потому что ты даже не понимаешь, кем являешься. И твоё мнение — не имеет значения.

Она всхлипнула. Что-то захрустело — ветка? Его броня? Она вцепилась в него клыками, приглушённо рыча, будто зверь, которого ранили. Он не сопротивлялся. Просто перенёс вес — и за одно мгновение, перевернув её, прижал к земле.

— Всё закончится, — прошептал он. — Скоро. Для тебя. Для меня. Для всех.

Муншэдоу замерла. Горло под его копытом слабо пульсировало. В ней всё дрожало — от злости, от унижения, от боли, от себя самой. Он смотрел на неё с тем же лицом, что и тогда, в первый вечер когда они встретились. Как будто он видел не её, а что-то запертое внутри.

— Скажи, — прошептал он, совсем рядом. — Готова ли ты разделить со мной свою бессмертную жизнь?

Она не ответила.

Рык сорвался с её груди. Словно что-то внутри — больше не принадлежало ей.

Мгновением позже её магия вспыхнула ослепительным светом. Словно чужое сердце билось в её груди.

Сбросив его с себя, она вскочила — и волосы её заструились по воздуху, не подчиняясь ветру. Грива и хвост трепетали, звенели, принимая звёздную, эфирную форму — как у Луны.

Ноги подогнулись, но она не упала. Напротив — выпрямилась. Вся суть её существа натянулась, как тетива.

И тогда она закричала.

Этот крик был лишён слов. Это был крик существа, потерявшего всё. Крик зверя, которому некуда бежать.

Мир вокруг мгновенно откликнулся.

Небо содрогнулось. Солнце — дрогнуло, словно испуганное дитя, — и покатилось за горизонт. Мир окутала мгновенная, невозможная тьма.

На небе взошла луна.

Пронзительный лунный свет осветил лес. Воздух замер. Даже деревья отпрянули в своих корнях.

Она стояла на вершине холма, вся из огня и тьмы, тяжело дыша, едва не сходя с ума от неожиданного прилива силы. Ноги дрожали. В глазах металась буря. Она не понимала, где кончается она — и начинается что-то иное.

И в этот момент…

Тьма оплела её мягко. Почти ласково. Тень возникла из ничего, как дыхание ветра, обвивая её тело, обнимая грудь и горло, прошептала:

— Тссс… Тише. Тихо. Успокойся. Это… привлекает внимание.

Она дёрнулась, сражаясь с холодом. Её разум рвался, как ткань. Всё внутри было ледяным.

Но потом…

Колени подогнулись, и её сила дрогнула.

Ночь на небе дрогнула, и — как будто извиняясь — попятилась. Луна исчезла. Солнце вновь взошло, лес вновь задышал, а мир вокруг словно ожил.

Он подошёл, медленно, осторожно, и сел рядом, не касаясь.

— Ну? — спросил тихо, почти ласково. — Каково оно, двигать светила?

Она всхлипнула. Без звука. Просто обмякла, словно внутри её что-то оборвалось.

— Как… сон, — прохрипела она, наконец. — Как будто… меня нет. Только… оно.

Он посмотрел на неё — долго, пристально, будто впервые увидел по-настоящему.

— Значит, ты всё же начинаешь вспоминать, — сказал он почти шёпотом.

Она всхлипнула, тихо, почти беззвучно, всё ещё лежа на боку, запутавшись в собственной эфирной гриве, не способная вернуть себе форму.

— Что… это было?.. — прошептала она. — Мне было… так больно. И… так одиноко… Я… я видела только мир, который должен… уснуть. И всё казалось… таким… бессмысленным.

— Как… с этим справиться?.. С таким одиночеством… со страданием?..

— Чем большую ты обретаешь силу… — медленно проговорил он, глядя куда-то сквозь листву, — тем тяжелее будет противиться зову.

— Рождённым из одиночества и страдания не найти лучшего исхода.

Она лежала, не отводя взгляда от его силуэта, тонкие звёздные пряди её гривы слабо мерцали, переливаясь в его копытах.

— О чём ты?.. — прошептала она.

Он вздохнул. Глубоко.

— Я расскажу…

— Но… — он замялся, — у нас мало времени.

— Мне… жаль. За то, как я с тобой обращался.

— Возможно, я… торопился.

— И вдобавок… — он усмехнулся сам себе, криво, почти болезненно, — мой разум… слегка так… поломан.

Он на секунду замолчал, словно выбирая: говорить ли вслух? Но потом… дотронулся копытом до светящейся метки на боку — та вспыхнула, как ожог, и на лице его на секунду отразилась боль.

Она, всё ещё лежа, приподнялась немного, взглянув на него снизу вверх — с неожиданным интересом. Почти… живым.

— Это связано с тем, что… один из твоих глаз… как у меня? — спросила она тихо.

Он усмехнулся вновь. Коротко. Печально.

— Да.

— Моё сознание подчинили чужой воле. Очень давно.

— С тех пор… я способен думать только об одной. Всегда.

— И всё это давно стало для меня… как один, бесконечный, сюрреалистичный сон, — он замер на секунду. — Который… никогда не закончится.

Он говорил ровно, но в голосе дрожала едва ощутимая искра — не страха, нет… пустоты. Дереализация. Всё было неважным, и всё казалось сном.

Он провёл копытом по её щеке — странно осторожно, как будто боялся проснуться.

— Но… — произнёс он после паузы. — Во всём этом ты… осталась единственной константой.

Он опустил взгляд, качнув головой.

— И… мне жаль.

— Что у меня не было ни времени… ни, честно говоря, большого желания…

— Сделать всё правильно. С ухаживаниями… и всем подобным.

— А что будет с Голден Фезер? Она… единственная, — добавила она уже тише, — кто, кажется, искренне любила меня.

Он слегка кивнул, не отводя взгляда от горизонта.

— Пегаска сможет прожить жизнь так, как посчитает нужным.

— Либо… воссоединиться со своей создательницей.

— Возможно, тогда и она… очнётся.

— Получается… её и правда… создала Селестия?

Он снова кивнул, коротко:

— Чтобы приглядывать за тобой.

Она вздохнула, тяжело, будто всё это стало слишком предсказуемым.

— Похоже, я и правда привлекаю слишком много внимания…

Некоторое время они молчали. Потом она, не поднимая головы, спросила тихо, почти детским голосом:

— Ты… не солгал тогда? Когда говорил… что любишь меня? Что возьмёшь в жёны?

Он хмыкнул. И ответил без насмешки:

— Если честно?

— Учитывая, кто мы вообще такие…

— Вряд ли нас ждёт что-то… вроде брака.

— Но… да. Я люблю тебя. Искренне.

— Или… — он чуть усмехнулся, — мне хотелось бы так думать.

— Ты мог просто сказать "да", — слабо фыркнула она, чуть прижимаясь к нему.

— Я старался.

— То место… куда мы направляемся… — снова тишина, только ветер в кронах. — Какое оно?

Он чуть пожал плечами:

— Не знаю.

— Но уверен, мы… сможем сориентироваться.

Она обняла его крепче, склонив голову.

— Я не хочу быть одинокой.

— Кажется… я была на это обречена. Сколько себя помню…

— Парадокс в том, — медленно ответил он, — что ни ты… ни я… никогда не имели выбора.

Она на мгновение замолчала, а потом улыбнулась — немного виновато:

— Я хочу… много книг.

— Читать целыми ночами…

— А днём, точнее в перерывах… купаться.

— Я люблю ночь. Больше, чем день.

— Она красивее. Тише.

— Это… наверное… и есть то самое счастье, о котором я мечтаю.

Она опустила взгляд, прошептав:

— Хотя, похоже, моя фантазия оставляет желать лучшего.

— Кажется, эту жизнь… можно было прожить и лучше.

Он повторил её слова едва слышно, но с удивительной теплотой:

— …можно было прожить и лучше.

А затем… наклонился к ней, и, не дожидаясь новых слов, просто поцеловал.

Как хорошо, что ещё не всё потеряно.

Она поднялась молча. Осторожно стряхнула с себя остатки травы, сняла шлем и, не оборачиваясь, пошла в сторону реки. Там, меж густых ив и теней от склонённых деревьев, вода текла тихо, почти без звука.

Наклонившись, Муншэдоу посмотрела на своё отражение.

Вода колыхалась, но всё равно в ней ясно отражались её вытянутые зрачки, резкие черты, чуть оголённые клыки, всё ещё мерцающая в ночи эфирная грива. Она медленно оскалилась, как будто пробуя улыбнуться, но вместо этого прошипела:

— Забавно…

— Я рада, что есть хоть кто-то… кто готов быть с кем-то вроде меня.

Голос отозвался позади, ленивый и вкрадчивый, он даже не пошевелился:

— Я и сам… не многим лучше.

— Иным судьба даёт выбор.

— А иные… просто должны уйти.

— Потому что для них… в этом мире… нет места.

Она не обернулась. Только посмотрела в воду — и внезапно отпрянула.

Её отражение — уже не было её. Оно расширилось, вытянулось, стало глубже и выше, искажив лицо, изуродовав его величественным, безумным блеском. На неё смотрел… не кто-то иной, а взрослая, жуткая версия самой себя.

Аликорн, сошедший с ума.

Муншэдоу застыла. Вдохнула резко… но не отшатнулась. Даже не моргнула.

За спиной — зашевелилась тень. Мягко, почти ласково, как будто касаясь любимой игрушки. Она оплела её плечи, шею, коснулась щёки и шепнула ей прямо в ухо:

— То, что ты видишь… лишь последствия чужих ошибок. Но я обещаю тебе… Боли больше не будет. Ни для тебя. Ни для меня.

Она не ответила. Только тихо выдохнула, и, сев к самому берегу, осторожно опустила передние копыта в воду. Она плеснула чуть прохладой, и от неё прошла дрожь. Муншэдоу закачалась, закрыла глаза.

И начала петь. Тихо, почти беззвучно:

Когда глаза застелет

Туман…

И зацветёт могильный

Курган…

Тень продолжала обвивать её. Она не сопротивлялась. Только пела, глядя в воду:

Тебе не заблудиться

Со мной…

В долине сонной ждёт нас

Покой…

Простором греют эти

Края…

Где песней я зову тебя…

Когда-нибудь и солнце взойдёт...

Оскалится улыбкой восход...

Но прогоню его я

Как сон

И спрячу нас под тенью крон...

Её голос растворился в ветре. Он не касался её сейчас — только слушал, тихо, как будто боясь спугнуть её.

Он не сразу заговорил. Только смотрел на воду, в которой отражались не звёзды — а лица, которых уже не было. Его силуэт дрожал в темноте, то проявляясь, то вновь сливаясь с тенями. И только когда её голос затих, он, медленно выдохнув, сделал шаг вперёд.

Из-под копыта вдруг поднялся тихий звон.

На чёрной земле что-то вспыхнуло — зелёным, багровым, хрустальным светом.

Кристаллы начали прорастать перед ними. Сначала — острые, тёмные шпили, потом — изгибы, плавные формы.

Он смотрел, как они разрастаются, и говорил, не глядя на неё:

— Эта сила...

— Я унаследовал её от того, кем… никогда не был.

— С кем меня почти ничего не связывает. Ни воспоминаний, ни желаний. Только имя. Только… тень.

Муншэдоу молча смотрела, как вспыхивающие ростки обретают форму — и в изломанных линиях тьмы, искажённой красоты, начинают складываться в полумесяц.

Он поднял его телекинезом, осторожно, как будто боялся, что он рассыплется.

Подошёл к ней и вложил в копыто.

— Пусть…

— Это будет напоминанием.

— Что я когда-то… был с тобой.

— Если я облажаюсь…

— Если… всё провалится…

— Вряд ли мы ещё встретимся.

— Так пусть хотя бы это…

— Хоть немного загладит мою вину.

Она ничего не сказала.

Только глубоко вдохнула.

Посмотрела на кристалл.

Потом — на своё отражение в воде.

Оно всё ещё смотрело на неё.

Но теперь — сквозь толщу тени.

Черты расплывались. Сливались с водой. С её глазами.

И когда тьма в воде сомкнулась над лицом — она позволила.

Просто… позволила.

Пусть оно утонет.

Пусть она — исчезнет.

Пусть всё останется здесь.

---

Муншэдоу медленно шагала по старому каменному коридору, тускло озарённому бледным лунным светом, пробивавшимся сквозь разбитые окна замка двух сестёр. Камни были покрыты мхом, где-то проступала плесень, а в воздухе висел тот приторный, плотный запах заброшенности, что пробирается под кожу. По бокам шли двое ночных гвардейцев — с пустыми глазами, со следами ожогов на доспехах, точно ожившие мумии из чьей-то памяти. Их шаг был неслышен, но от этого — только тревожнее.

— Обязательно ли этот… почётный караул? — спросила она, слегка дрожащим голосом, стараясь говорить не слишком громко, чтобы не потревожить собственное эхо.

Рядом, с потолка, медленно сползла тень — будто вязкая капля из ночного неба. Из неё вновь вылепился силуэт жеребца.

— Ты ведь не думаешь, что я только ради красоты владею контролем разума, — его голос был всё тем же: ленивым, слегка насмешливым, будто ему нравилось, как она реагирует. — Скажем так, ты вполне заслуживаешь... подобающего обращения.

Он замолчал на миг и, повернувшись, жестом показал на одну из массивных дверей впереди.

— Мы почти пришли.

— Мне не по себе, — прошептала Муншэдоу, опустив уши. — Этот замок… он не просто заброшен. В голове что-то гудит. Словно… зовёт. Или предостерегает.

— Это... ожидаемо, — ответил он, не замедляя шага. — Ты здесь не в первый раз. Вернее, не совсем ты.

Он остановился у тяжёлой двери из потемневшего дерева. Дверная ручка была украшена полумесяцем.

— Открой, — мягко сказал он.

Муншэдоу вздохнула, обернувшись на стражу, и потянула дверь. Она открылась с протяжным скрипом. Комната внутри была просторной, удивительно чистой и сохранившейся, как будто кто-то заботился о ней всё это время. Посреди — огромная мягкая кровать с балдахином, покрытая пыльно-синими тканями. Свет луны, преломляясь через трещины в стекле, складывался на полу в узоры, похожие на глифы.

Он тут же материализовался на краю кровати, сев так, словно ему принадлежала вся эта сцена.

— Здесь ты проведёшь... оставшееся время, — тихо сказал он, не глядя на неё. — Я постараюсь уделить тебе столько внимания, сколько смогу. Но увы — ближайшие дни мне придётся быть в Кантерлоте.

Муншэдоу подошла ближе и села рядом. В её взгляде было что-то неуловимое — смесь тоски и замешательства. Она потрогала висок, словно пытаясь унять пульсацию.

— Шум в голове… он становится сильнее. И ещё… какие-то видения. Или, может, воспоминания. Я не знаю. Я в них… как будто я это — не я.

Он повернул голову к ней, в глазах ни удивления, ни волнения — только лёгкая, ироничная улыбка.

— Как часто видишь их?

— Почти постоянно, — выдохнула она. — И… всегда... насилие. Я… я лишала жизни тысячи. Столько крови. Столько боли. Я чувствую это. Слышу. Их крики. Своё безразличие. Я будто... чудовище.

Муншэдоу сидела на краю кровати, сгорбленная, всё ещё держась за висок — будто пыталась выжать из себя остатки ощущения, избыточного и гудящего, как давящая буря в голове.

— Как я вообще могу видеть… воспоминания, которых никогда не было? — прошептала она, почти в пространство. — И почему… почему у всех пони рядом со мной в этих видениях были глаза, как у меня. Как у тебя…

Он смотрел на неё долго. Потом медленно отвёл взгляд, словно пытаясь отложить разговор.

— Может, это подождёт? — спросил он с какой-то вялой мягкостью, не в мольбе — в усталости.

Но она резко повернулась к нему.

— Нет. — Голос был неожиданно резким. Властным. — Я не прошу. Я требую. Это приказ.

Он взглянул на неё внимательно, молча. Тяжело, будто что-то внутри качнулось. Плечи его опустились, как у того, кто знал — момент, которого он пытался избежать, настал.

— Твоя истинная сущность пробуждается слишком быстро, — тихо сказал он, почти шепотом. — Слишком рано…

— Не смей юлить, — она встала. Голос дрожал, но был решительным. — Я дала тебе слишком многое. Терпела твою замкнутость, твоё пренебрежение и твою жуткую привычку ничего не говорить. Но не тогда, когда это касается моей памяти.

Он вздохнул. Медленно. Как тот, кто наконец принял неизбежное.

— Это будет… трудно, — сказал он. — Но… не бойся. Ни того, что ты увидишь. Ни того, что я покажу.

Он закрыл глаза, и с его тела, как старая оболочка, стала сползать серая, уставшая маска. Его шкура потемнела, сгустилась, будто в нём закипала сама ночь. Его грива потяжелела, сделалась дымной. На лбу блеснул рог — изогнутый и покрасневший, будто вырезанный из раскалённого железа. Один глаз засиял алым, другой — излучал болезненный, призрачный свет. Грей Шторм исчез.

— Кто ты такой? — выдохнула она, не сразу узнав голос.

Он поднял глаза. Его взгляд не был злым. Не был хищным. Но и не был добрым.

— Имя, данное мне при рождении, было Сомбра. И имя, которое дали при повторном… пробуждении, — тоже Сомбра. Тот самый тёмный маг, из сказок и легенд. Но… — он усмехнулся, и в усмешке было горькое — …отнюдь не король.

Она отступила на шаг, растерянно моргая.

— Но… как? Тебя… тебя ведь одолели? Тебя уничтожили.

Он пожал плечами.

— От тела осталась пыль. Но душа — это упрямая штука. Часть её… была похищена. Луной.

Муншэдоу замерла.

— Луна?..

— Я не знаю, кем мой предшественник был для неё. Я не помню. Она... вытащила из тени то, что хотела сохранить. Создала заклинание. И воссоздала меня заново. Вылепила… как игрушку. Верного пса. Создание, способное помнить боль, но не истоки. И забрала у меня всё. Всю мою прошлую жизнь. Семью. Память. — Его голос стал тише. — И заставила… убить свою жену.

— Это… — Муншэдоу отступила. — Это… не похоже на Луну. Принцесса Луна не могла…

Он посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом.

— Неужели?

Муншэдоу дрогнула. И вдруг всё всплыло: гвоздями в голове — крик. Тьма. Боль в животе. Кандалы. Колени, ободранные до крови от попытки подняться. И голос — голос Луны, холодный, как сама ночь.

И она не ответила.

— Я верю, — сказала она глухо. — Я верю, что она способна на такое.

— Луна… — начал он тихо. — Луна всегда была нестабильной. Эмоциональной. Импульсивной. Бездарной, если уж говорить прямо. Да, у неё было чутьё на магию, и её тень казалась длинной... но только потому, что рядом сияло Солнце.

Он провёл копытом по подоконнику.

— Она была всего лишь отражением. Не примирилась с этим. Страдала. Грызлась. Завидовала… до безумия. Сестра любила её, а она… хотела большего. Хотела быть нужной, значимой, быть хоть для кого-то первым выбором. Хотела, чтобы хоть кто-то сказал ей, что ради неё стоит жить. Даже если этот "кто-то" будет искусственно создан.

Он резко развернулся.

— Её идея создать себе с нуля жизнь — существо, что скрасит вечное одиночество… не вызвала у неё ни капли смущения. Всё шло… по её плану. Пока из-за её собственных действий не погибли невинные. — Его голос стал жёстче. — Пока её сестра не отвернулась. И пока она не поняла, что её тьма больше, чем она может выдержать.

Муншэдоу медленно подняла голову.

— Она…

— Она больше не могла с ней мириться. Её раскаяние, её вина были настоящими, но они ничего не меняли. Только ломали её изнутри. И у неё было решение. То же самое заклинание. Создать новую сущность, вытянуть из себя всё. Всю боль. Всю тьму. Всю эту гниль, что её разъедала. И... похоронить. Замуровать где-то глубоко. С глаз долой, из сердца вон.

Он сделал шаг вперёд. Его голос стал тише, почти задумчивым.

— Я вмешался. Прямо в момент ритуала. Осколок души чувствует другого. Как зов. Мы переплелись… и всё пошло не так. Вместо новой жизни, Луна… стала носителем того, что собиралась изгнать.

Муншэдоу сделала крошечный шаг назад. И только губы дрогнули.

— ...Найтмер Мун? — прошептала она.

— Да. Найтмер Мун. Существо, рождённое не из зла, а из тоски. Движимое одной — одной-единственной — безумной идеей: вечной ночью. Где никто никогда не отвернётся от неё.

— Она подчинила меня себе. Разум, душу, желания. Сделала из меня свою тень, свою игрушку, свою собственность. Я шёл за ней. Без вопросов. Без сомнений. Даже не понимая — люблю ли я её... или просто это было последствие её внушения. Может, я полюбил её потому, что она была полной противоположностью Луны.

Он остановился. Повернулся к Муншэдоу.

— Вместе… мы громили армию Селестии. Одна победа за другой. Один день войны за другим. Это была… лучшая пора в моей жизни. После того как Луна стёрла мою память — это было единственное, что ощущалось таким настоящим.

Муншэдоу сидела, затаив дыхание. Чувство жгло под рёбрами. Не гнев. Не страх. Что-то, похожее на горечь чьей-то чужой судьбы, вдруг оказавшейся твоей собственной.

Он отвёл взгляд.

— Но, к своему стыду я совершил ошибку. Я увидел в нас… нечто большее. Подумал, что если сейчас — пока мы сильны — мы уйдём, возьмём тех, кто нам верен… и спрячемся, заживём как пони… — он тяжело выдохнул. — ...что у нас есть шанс на другую жизнь.

Муншэдоу шевельнулась, вспоминая строки из старой пыльной книги, что давно ей попалась. Там, где лунная пони плакала одна на своей звезде, оторванная от мира. И голос её был — как выжженное пеплом эхо.

— После ссоры... — тихо сказала она. — Он покинул её. Оставил одну. А когда пришёл на поле битвы... было уже поздно.

Он посмотрел на неё. Слишком спокойно.

— Я опоздал. На несколько минут. Этого хватило.

Он снова сел рядом.

— Её заточили на Луне. Меня — в Тартар. На тысячу лет. Тысяча лет молчания. И вот теперь… мы снова здесь.

Муншэдоу еле слышно пробормотала:

— Это невозможно...

— Я… не знаю всех деталей, — сказал он, глядя ей в глаза. — Но думаю… заклинание, то самое, в конце концов сработало. Как надо. Оно породило ту, кого и должно было породить. Дало Найтмер Мун… новую жизнь. Новую личность. Новое имя. Муншэдоу.

Его голос звучал мягко. Почти жалеюще. Почти страшно.

Она пошатнулась.

— Это… нет… — начала, но слова захлебнулись. — Это невозможно. Этого не может быть. Я… я не она. Я — не монстр, я не… это бред. Это…

Она осеклась.

— Это значит… я просто… что? Ошибка? Осколок? То чудовище, что едва не уничтожило мир, — её голос надломился, стал почти детским, — всё это время… это была я?

Он кивнул. Плавно, без злорадства.

— Да. Ты — Найтмер Мун. Это твоя истинная сущность. Ты — аликорн ночи и кошмаров. Та, кто владеет моей душой…

Она мотнула головой, как будто пытаясь стряхнуть эти слова.

— Это… это не может быть правдой…

Растерянность, боль, страх.

— Почему… почему именно я? Почему… почему я вообще существую?..

В её голове с грохотом прокручивались сцены — как кто-то, похожий на неё, в эфирной гриве, с чужим голосом, кричит проклятья… сжигает деревни, рвёт в клочья армию Селестии… в её глазах отражалась бессмысленная, хищная, хладная сила. Кровь. Свет. Трупы.

Она вжалась в пол, зажимая уши. Чужие воспоминания не оставляли места для её собственных. Пока…

Пока он не подошёл. Обнял. Молча.

Его губы коснулись её щеки — осторожно, с каким-то невесомым трепетом.

— Тсс… — прошептал он. — Всё в порядке.

Он прижал её к себе.

— Есть выход. Есть. И он устроит всех… или почти всех.

Она дрожала в его объятиях. Не верила, но цеплялась за голос.

Он продолжал, не отрывая от неё взгляда, словно боялся, что если он остановится, всё снова рухнет.

— В прошлой жизни, ты нашла этот выход. Придумала его. Когда уже начала терять саму себя.

Он кивнул в сторону комнаты.

— Зеркало.

Муншэдоу приподнялась, медленно, как во сне. В углу стояло массивное, странно поблёскивающее зеркало.

— В тот момент, когда поражение стало вопросом времени, — продолжал он, — ты начала проект. Создание волшебных зеркал. Официально — для военных нужд, но… на самом деле ты планировала другое. У тебя была память Луны. Ты знала о зеркале Селестии — том самом, что ведёт в иные миры. И ты пришла к выводу: это… врождённое безумие, — оно существуют только в этом мире. Только в этой реальности. Возможно, в другом измерении… где законы работают иначе, ты сможешь быть свободна, от этого зова.

Мы сможем быть свободны.

Он провёл копытом по её щеке.

— Ты мечтала создать настоящее волшебное зеркало. Аналогичное тому, что было у Селестии. Ты верила, что пройдя сквозь него, мы сможем начать новую жизнь. И я до сих пор верю — ты была права.

— То есть, — её голос дрожал, — ты всерьёз говоришь, что я… просто безумное чудовище, из прошлого… а ты мой слуга, и хочешь сбежать со мной в другой мир, потому что только там я не буду хотеть уничтожить мир?

Он лишь кивнул. Не отводя взгляда.

— Всё куда проще, чем тебе кажется. Здесь, если ты останешься… тебя ждёт только страх. Утрата контроля. Боль. — Он вздохнул. — Я не знаю, что там — по ту сторону. Но… уверен, что там хотя бы есть возможность. А здесь — приговор. Я не могу позволить им снова тебя запереть. Или убить. И да, — он тихо добавил, — я бы не ушёл даже если бы мог. Ты… всё, что у меня осталось.

Она села рядом, прижав крылья к бокам, глядя в пол.

— А нельзя… по-другому? Я ведь жила в замке. У меня была… сестра. Тётя Твайлайт. Может, можно хотя бы проститься?..

Он долго молчал. Потом хрипло ответил:

— Твоя сестра, Голден… она не совсем то, кем кажется. Она создана, как инструмент. Она существует, чтобы следить за тобой. И… если ты станешь угрозой — убить. Таков замысел Селестии.

А Твайлайт Спаркл… — его голос стал жёстче, — однажды уже уничтожила тебя. В той жизни. Не по злу, возможно. Но уничтожила. У неё до сих пор есть элементы гармонии. Она слишком опасна. Ты им всем не нужна. Никто из них не станет плакать, если ты исчезнешь.

Муншэдоу молчала, сжав губы. Лёгкий блеск на ресницах.

— Осталось немного. До Гала, — продолжил он. — Мне нужен последний компонент. Кровь аликорна любви, которую я позаимствую у принцессы Каденс. Я… добуду её. Вернусь. Ты завершишь зеркало. И мы уйдём.

— А как ты… собираешься это провернуть?

Он чуть усмехнулся.

— Это уже мои проблемы. Ты… просто будь здесь, и дождись меня.

Он подошёл ближе. В его голосе не было торопливости, но было то, чего она никогда раньше не слышала — мягкость. Забота.

— Проведи со мной эту ночь. Завтра — я вернусь в Кантерлот. Мы увидимся лишь когда будем уходить. Насовсем.

Она посмотрела на него, едва слышно прошептав:

— Неужели… и правда нет другого пути?

— Луна была слаба. И завистлива. Она не знала, что с тобой делать… потому и боялась тебя. А я не боюсь. Забудь её. Забудь всех. Селестию. Голден. Твайлайт.

Ты больше не будешь страдать. Я не позволю.

Она устало развернулась перед ним, опустив глаза, и он потянулся, обхватив конечностями краешек металлической застёжки на её доспехе. Повернул защёлку, освободив плечо. С тихим щелчком пластина сползла вниз.

Она чуть вздрогнула от соприкосновения — холод металла сменился тёплым воздухом, затем — кожей. Кираса соскользнула, чуть задев край груди. Он подхватил её, убрал в сторону. Под ней — влажная от пота шерсть на груди и боках, тёплая, мягкая, с несколькими едва заметными царапинами и одним длинным, старым шрамом на щеке. Он провёл губами по нему, не слишком долго.

Она глубоко вдохнула, положила копыта ему на грудь, подтолкнув — и он лёг на спину. Матрас чуть прогнулся. Она, не спеша, перелезла сверху, упершись коленями по бокам от его бёдер.

Она наклонилась, коснувшись его губ, коротко, потом снова — чуть дольше. Их дыхание стало ровным, медленным, но тяжёлым. Он провёл копытами вдоль её бёдер, через живот к рёбрам, пока тело не вздрогнуло от прикосновения.

Когда она, подаваясь назад, опустилась на него, движения были неловкие — не от стеснения, а от попытки поймать нужный угол. Она чуть приподнялась, поправилась, и только потом села до конца, глубоко, почти беззвучно выдохнув сквозь зубы. Он сжал её бока, чтобы не потерять равновесие, но не мешал.

Её тело двигалось не ритмично, а живо, по ощущениям. Она сначала раскачивалась вперёд-назад, подбирая нужную амплитуду, потом стала плавно опускаться и подниматься. В этот момент в комнате не было ничего, кроме тяжёлого дыхания, тихого поскрипывания пружин и коротких звуков, вырывающихся из её груди при каждом более глубоком движении.

Он подался навстречу, их движения синхронизировались. Она всё чаще упиралась копытами ему в грудь, мышцы спины напрягались, шея выгибалась. Он обхватил её, потянул на себя, и она склонилась к нему, пока ритм не стал коротким, плотным, и наконец достиг пика. Тело дернулось, судорожно вжалось в него, а он — выдохнул резко, сдавленно, как будто внутри что-то оборвалось.

Некоторое время они лежали, не двигаясь. Её голова лежала у него на груди, живот прижат, бёдра всё ещё вокруг. Пот стекал по бокам, шерсть прилипала. Он водил копытом по её позвоночнику, от холки до копчика, не потому что надо, а потому что это был единственный жест, на который осталось сил.

Она уснула первой. Дыхание стало ровным. Он за ней — чуть позже.

Когда комната окончательно погрузилась в тишину, она медленно открыла глаза. Осторожно, на цыпочках, выбралась из-под его копыта, поднялась, накинула на себя накидку и начала собирать доспехи. Их металлические части звенели едва слышно, но всё равно она вздрагивала при каждом шорохе.

Остановившись у двери, она на секунду обернулась. Он спал — лицом в подушку, один локоть под головой. Всё выглядело мирно, спокойно, даже привычно. На секунду ей захотелось вернуться. Но только на секунду.

Потом она вышла в ночной воздух. Было прохладно, чуть влажно. Звёзды над головой мерцали тускло, и ветер шевелил её ещё не до конца зашнурованную броню.

Она шагнула в темноту. И не обернулась.

18. Сказка о Двух сестрах и одиноком монстре

Гулкий топот её копыт разносился по пустому тронному залу, отдаваясь в резонансных сводах, как эхо навязчивой мысли, от которой невозможно было отмахнуться. Принцесса Луна двигалась взад и вперёд по залу, меряя шагами красный ковёр, истёртый у края трона. Её копыта невольно спотыкались о складки ткани мантии, но она не замечала — взгляд был прикован к парящим перед ней свиткам и пергаментам, в которых одно за другим всплывали доклады, распоряжения, донесения... Жалобы, беспокойства, страх.

— …необъяснимое затмение посреди ясного дня, — сухо докладывал канцлер Нэйсей, стоявший в шеренге с Фэнси Пэнтсом чуть поодаль. — Маги всё ещё анализируют его природу. Официальная версия пока не выработана. Народ начинает волноваться.

— Особенно в отсутствие Селестии, — добавил Фэнси, чуть мягче. — Прошло уже не мало времени с тех пор, как она… пропала. Молчат даже те, кто всегда знал больше, чем положено.

— Ходят слухи, — Нэйсей бросил вскользь, не поднимая глаз.

Луна отдёрнула губу, будто вкусив горечь.

— Слухи ходят всегда, — бросила она с усталостью, но без раздражения. — Пусть ходят.

Фэнси кивнул:

— Однако прибытие Каденс с супругом и хорошо организованный Гранд Галлопинг Гала — пока единственные факторы, что удерживают столицу от паники. Мы просим вашего одобрения на заявление от лица совета, подтверждающее контроль и стабильность ситуации.

Луна остановилась. На миг в зале повисла тишина. Затем она сжала веером несколько пергаментов, позволив им вспыхнуть голубым пламенем.

— Да. Сделайте заявление. Но скажите правду: пока что, все под полным контролем.

— С позволения, Ваше Величество, — проговорил Фэнси Пэнтс осторожно, — этим всегда занималась Принцесса Селестия.

Луна кивнула медленно. Лёгкое дрожание в мышцах шеи выдавало: кивок этот стоил ей слишком многого.

— Я знаю. Теперь это моя ноша.

Она развернулась и прошла к трону, жестом указав на двери:

— Оставьте меня.

Слегка поклонившись, канцлер и советник бесшумно удалились. Их копыта стихли в коридоре. Огромные двери захлопнулись.

Луна осела на трон. Не села — именно осела. Спина согнулась, плечи поникли, как у пони, несущей слишком тяжёлое седло. Она потерла висок, надавливая копытом, будто хотела физически выдавить боль из черепа.

— Не могу поверить, — пробормотала она вслух, — что когда-то завидовала ей. Завидовала власти. Вечному сиянию. Её голосу, её любви среди народа, её славе… Будто я не знала, сколько в этом проклятой рутины, ожидания, обязательств...

Тон стал грубее.

— …и боли в каждом суставе от недосыпа.

Она откинулась, запрокинув голову к потолку. Луна шевельнула губами, почти беззвучно.

— И вдобавок… эта мелкая паршивка.

— Ты про свою дочь? — раздался в воздухе голос.

Луна вздрогнула, но почти без удивления. Она закрыла глаза и прошептала:

— Ты... опять. Думаешь, она всё вспомнила?

— Думаю, если вспомнила — это катастрофа. Для тебя, для неё… для всех. И ты это знаешь.

Пауза.

— Я мог бы помочь, — голос стал мягче. — Мог бы избавить тебя от всей этой… боли.

Луна рассмеялась. Глухо, в одну нотку.

— Помочь? Ты — это просто шрам, голос из моего прошлого.

— Тем не менее… Даже в своём нынешнем состоянии я вижу больше, чем ты.

Луна открыла глаза. Зрачки сузились, но не от ярости — от раздражённой усталости.

— О чём ты?

— О твоей первостепенной проблеме, — мягко сказал он. — Муншэдоу. Она исчезла. Верно?

Принцесса промолчала. Затем, сдержанно вздохнув, произнесла:

— Я поручила её поиски капитану и Ночной гвардии. Они выяснят, где она, и приведут. Я надеюсь, это обойдётся… безболезненно.

— Безболезненно? — голос усмехнулся. — Ты всегда была с ней слишком мягка. Вот и результат.

Луна уселась чуть ровнее, вытянула передние копыта и уставилась на них, словно пыталась прочесть там оправдание своим поступкам.

— Мне казалось, — сказала она с трудом, — что я наоборот… срывалась на ней. Возможно, даже чаще, чем стоило. Сейчас… это кажется неправильным.

— Даже после всего, что она сделала? — голос стал чуть жёстче. — После того, кем она была?

Луна стиснула челюсти, но голос всё же вырвался:

— Меня простили. Селестия простила. Пони Эквестрии простили.

А я… я не могу простить Муншэдоу. Даже если она ещё ничего не сделала. Даже если, может быть, никогда и не сделает.

Тишина на мгновение повисла в воздухе. А потом голос, словно со вздохом:

— Эта твоя слабость… Она и приведёт тебя к гибели. Ты слишком поздно решила сыграть в святую. Забыла?

Изначально ты хотела замуровать её под землёй.

Луна подняла глаза к витражам, в которых отразилась не её тень — но чужая. Слишком знакомая, чтобы её не бояться.

— Я… — её голос задрожал, но она не остановилась, — я должна бы извиниться. Всё, что произошло с ней… всё, что я сделала… Это был срыв. На ту, кого я считала воплощением всего, что разрушило мою жизнь. Но… она ведь часть меня. И, возможно, единственная, кто по-настоящему мог меня понять.

На долю секунды в зале снова стало тихо. А потом — шаги.

Плотная поступь закованного в металл копыта, размашистая, не слишком торопливая, но неуверенно решительная.

В зал зашёл гвардеец — бетпони в полном облачении.

Он остановился у подножия трона и чётко отрапортовал:

— Объект найден. Муншэдоу арестована. Она пыталась войти во дворец через главный вход, на ней были доспехи Найтмер Мун. Сопротивления не оказала.

Луна устало выдохнула, прикрыв глаза.

— Проведите меня к ней. Сейчас же.

Гвардеец поклонился и удалился.

Луна же прошептала — себе, голосу, или просто в пустоту:

— Не для того Селестия сражалась с чудовищами из зеркала… чтобы я теперь всё разрушила.

С каменным лицом и тяжёлым вздохом, Луна спустилась вниз — всё ниже, туда, где канделябры горели без магии, тусклым, пыльным пламенем. Где стены были толще, чем в сокровищнице, и воздух — густой, гулкий. Подземелья дворца почти не использовались: последние десятилетия здесь царила пустота и мрак. Парадокс, в мире, где мирное правление Сестёр казалось нерушимым.

Но сегодня один из блоков был занят.

Впервые за долгие годы, в каменной клетке с зачарованной решёткой сидело не просто существо, а само предчувствие катастрофы.

Она стояла к ней спиной. Знакомые доспехи — иссиня-чёрный металл, рельефно облегающий спину и бёдра, неровно спадающий по ногам. Шлем лежал рядом, у её копыт. Чёрная грива, с едва заметным проблеском звёздной пыли, рассыпалась по плечам. Когда Луна подошла ближе, та обернулась — и скалилась. С хищной, неторопливой грацией.

В её глазах, вертикальный зрачок плыл, будто был в ночном небе.

— Муншэдоу... — Луна всё же заговорила первой, голос её прозвучал глухо, без жёсткости. — Я...

— Не стоит, — перебила она, не вставая. — Правда, ты ведь давно должна была понять, что я больше не та маленькая, глупая, слабая "Муншэдоу". Унизительное имя, что ты дала мне, которое у меня ассоциируется лишь с шрамом который ты оставила.

Она провела копытом по щеке, по тонкому светлому следу, что пересекал скулу, скрытому под краем доспеха.

— Моё имя — Найтмер Мун.

— Значит… ты всё вспомнила.

— Всё, — кивнула та. — Отношение, которое ты, в отличии от Селестии даже не маскировала под заботу. Сначала ты меня избегала. Потом — сторонилась. Потом — презирала. А затем и вовсе начала издеваться.

Луна вздрогнула. Дыхание стало тише, но взгляд не отвела.

— Это не взялось из ниоткуда. Ты постоянно нарушала правила. Проникала в секции, куда тебе не было доступа. Расспрашивала о вещах, которые не касались тебя. Ты… была проблемной.

— Конечно была, — хмыкнула Найтмер. — Потому что не знала, кто я. Потому что мне врали.

Ты — врала. И теперь, зная правду… мне даже немного жаль тебя.

Луна вскинула бровь — непонимание проскользнуло по лицу.

— Ты думаешь, я не вижу? Я же часть тебя. Была, когда-то. Помню всё — и твои чувства, Луна. Помню, как ты завидовала. Помню, как боялась. Помню… как была одна. Ты срывалась не на меня, а на ту часть себя, которую ненавидела. Всё, что ты сделала — было местью самой себе.

— Не смей… — Луна дрогнула. — Не переворачивай это.

— Даже он это понимал, — продолжила Найтмер, — созданный тобою жеребец. Этот послушный, влюблённый слуга, которого ты слепила по образу и подобию того, кого однажды погубила. Ты ведь считала, что он исчез? Но, Луна…

Она склонила голову набок, зрачки сузились до иглы:

— Твоя милая, любимая сестра всё ещё скрывает от тебя куда больше, чем ты думаешь.

— Ты лжёшь, — глухо ответила Луна. Неуверенно, как будто в самой себе больше нуждалась в этом утверждении, чем в его адресате.

— Разве? — Найтмер не двинулась, лишь чуть потянулась вперёд, и металл её доспехов тихо звякнул. — Он был всего-то инструментом. Всегда. Я вбила в него любовь, Луна. Вложила её, как клинок в ножны. И он носил её, считал, что она настоящая. Верил в неё так искренне, что… — она усмехнулась, — что думал: я так просто пойду с ним.

Луна склонила голову.

— У тебя нет доказательств. Ты просто хочешь... выбить меня из равновесия.

— Правда? — Найтмер издала вздох, чуть усталый, почти сочувственный. — Неужели ты действительно думаешь, что я пришла сюда, просто чтобы посидеть за решёткой? Я слишком долго ждала. Слишком многое потеряла, чтобы тратить силы на фарс.

Она на секунду замолкла. Затем, подняв взгляд — всё ещё с полуулыбкой, но без злобы, вдруг сказала:

— Хочешь знать, чего я хочу?

Луна ничего не ответила. Тогда Найтмер начала.

— Послушай сказку, сестра.

Голос её стал тише, не угрожающе, нет — скорее, будто рассказывает что-то древнее, забытое, из детства. И в этом голосе что-то изменилось.

— Давным-давно на этом свете жили две сестры аликорна. Старшая — разумная, сильная, уверенная. Она носила солнце и знала, чего хочет.

А младшая… была другой. Мягкой. Эмоциональной. Она страдала. Часто. И глубоко. Потому что чувствовала всё слишком сильно. Но у неё был кто-то рядом — кто-то, кто удерживал её на краю. Кто-то, кого она полюбила всем своим существом. И кого она сама и погубила.

Луна затаила дыхание.

— Младшая сестра… слишком сильно любила. Она любила свою сестру — и не могла вынести её презрения. Она любила своего капитана — и не смогла пережить его равнодушие. Она любила своих подданных — и не вынесла страха в их глазах. Она… любила всех. Всех, кроме себя. И вот однажды… она решила, что можно спастись. Она собрала всю свою боль. Всю злость. Всю зависть, презрение, одиночество. Всю ненависть к себе — и сделала то, что делают аликорны, когда не знают, как жить дальше под грузом своих чувств: она придала этим чувствам форму. Имя. Сущность.

Найтмер Мун.

Она замолчала.

Только через долгую, плотную тишину, почти шёпотом добавила:

— Она надеялась, что, отдав всё это… останется только любовь. Что, может быть, тогда она снова станет собой.

Луна не ответила. Она стояла у решётки, глядя в пол. Молча. Не шевелясь.

— Но монстры, Луна, не исчезают. Не отпускают. Они растут, питаются. Я… я не родилась злом. Я стала злом, потому что ты… решила, что это будет легче, чем жить с этим в себе. Я была твоим спасением, твоим избавлением, твоим удобным козлом отпущения.

— Вопреки всему, — тихо сказала Найтмер Мун, отводя взгляд, — этот монстр… всё ещё способен любить. Не притворно, не ложно, не ради выгоды или власти. По-настоящему, и без малейшего остатка.

Она вздохнула. И Луна, словно чувствуя приближение чего-то, напряглась.

— Хочешь знать, кого он любит? Единственного, кто когда-либо значил хоть что-то для него?

Луна моргнула. Слишком долгую долю секунды колебалась, будто понимание боролось с недоверием.

— …Сомбра? — неуверенно спросила она.

Найтмер усмехнулась. Грустно. Почти ласково.

— Нет, Луна. Тебя. Всегда только тебя.

Луна будто отпрянула внутренне — не физически, но в её лице что-то сжалось, и нервно дёрнулось. Она попыталась что-то сказать, но не смогла сформулировать внятный ответ.

— Я родилась из твоей боли, — продолжила Найтмер Мун спокойно. — Из твоей ненависти к себе. Но и из любви — к сестре, к народу, к Сомбре, к… жизни, в её изломанном виде. Всё, что я делала… я делала потому, что ты не могла. Потому, что ты хотела быть доброй. И я стала злой. Потому что ты хотела прощать — я мстила. Потому что ты хотела забыть — я помнила.

Она подошла ближе к решётке. Свет факела отражался в её глазах.

— Но ты — мой центр. Моя ось. Без тебя меня нет. Ни тогда, ни теперь. Я пришла… чтобы сделать тебе предложение.

Луна вскинула взгляд. Осторожно. Почти испуганно.

— Забудем всё, — сказала Найтмер. — Всё, что мы сделали друг другу. Всё, что я тебе причинила. И всё, что ты сделала со мной. У тебя есть выбор. Я могу стать твоей соправительницей. Вместо Селестии. Или… если я — лишь источник боли… я уйду. Исчезну. Навсегда. Заберу свою сестру и уйду в изгнание, куда ты прикажешь. Только… не мешай. Не удерживай. Это моё единственное условие.

— Твоя… сестра? — переспросила Луна. Голос её дрогнул.

— Единственное существо, которое меня любит. Пора покончить с этим конфликтом, Луна. Поставить точку.

— Как… как я могу тебе верить?

— Потому что я люблю тебя, если ты всё ещё не поняла, по тому что я вернулась сюда, даже зная что меня ждёт. Я была рождена из тебя. Из твоей воли. И я верю: если кто и способен удержать меня от безумия — это ты. Лишь ты.

Луна осела на месте, медленно опускаясь на пол. Глаза заволокла влага.

— Мне… мне жаль. Так жаль. Я думала… я считала тебя чудовищем, врагом, что жаждет моей гибели. Хотела избавиться от тебя, потому что верила, что ты хочешь занять моё место, отобрать мою сестру, мою жизнь…

Найтмер вздохнула. На миг она выглядела даже уставшей.

— У меня никогда не было жизни, как у тебя, Луна. Ни настоящей, ни придуманной. Я не умею мыслить такими категориями. Я просто… существую.

— Мне… больно и стыдно. Я чуть не убила тебя. Но... я не могу принять тебя. Ты — создана из пороков. Для всех ты всё ещё монстр. И… — она замялась, — я не знаю, как объяснить это... самой себе.

Найтмер кивнула. Без гнева и удивления.

— Это ожидаемо. Тогда… я бы хотела уйти. Забрать сестру. Сомбру. И просто исчезнуть. Навсегда.

— …Сомбру? — вырвалось у Луны.

Она застыла. Глаза расширились. — Так… это от него…

Луна медленно поднялась, словно что-то внутри в ней переключилось.

— Я… не могу. Не могу отпустить тебя. Ты слишком опасна. Ты можешь сойти с ума в любой момент… Но где он? Где Сомбра?

— Луна… — спокойно сказала Найтмер. — Ты не можешь держать меня взаперти. Я нахожусь в заключении уже слишком долго, дольше чем ты можешь себе представить. Я не угрожаю тебе. Я хочу просто уйти. Пусть будет изгнание и забвение. Только не решётки. Не снова. Пожалуйста.

Но Луна уже отступала к выходу.

— Прости…

И развернулась, быстрым шагом уходя из помещения.

— Луна! — окликнула её Найтмер. — Луна, ты не можешь сделать это снова! Не сейчас! Не после всего!..

Дверь за ней захлопнулась, отрезав голос, срывающийся в крик.

Металл дрожал от силы удара, а в тишине остался только её отголосок:

— …Прости…

Выходя из подземелий, Луна остановилась у первого поворота, медленно выдыхая сквозь стиснутые зубы. Откуда-то со дна груди поднималась острая, тупая боль, не желающая отпускать. Но в лице не дрогнул ни один мускул.

— Усильте охрану, — коротко бросила она ближайшему гвардейцу. — Особое внимание — на магическую активность. И… не сводить с неё глаз. Ни на секунду. Даже во сне.

— Слушаюсь, ваша милость! — козырнул бетпони.

Луна кивнула, не замедляя шага. Мимо мерцания кристальных окон, мимо колонн, мимо знакомых картин, что словно смотрели ей вслед. Коридоры вели всё глубже — в старые залы, куда почти никто не ходил, разве что по долгу. Скрытая дверь, неотмеченная ни на одном чертеже, впустила её внутрь с лёгким вздохом магии. Под землёй было прохладно и тихо — слишком тихо. Здесь, в старинной усыпальнице, среди свечей и звёздной пыли, находилось то, что никто не должен был видеть без дозволения.

На каменном ложе, покрытом тканью из чистого серебра и белых хризантем, лежала она. Принцесса Селестия.

Глаза закрыты. Дыхание едва слышное. Покой абсолютный, почти неестественный — искусственно поддерживаемый заклинаниями. Безупречность её вида была пугающей: как будто она просто спит. Спит вечно.

У подножия ложа, уткнувшись лбом в колени старшей принцессы, сидела Голден Фезер. Тихая. Неподвижная. Только трепет в крыльях выдавал эмоции.

Луна остановилась. Помолчала.

— Голден… — осторожно позвала она.

Та вздрогнула, но не обернулась сразу.

— Мы… нашли её.

Голос Луны звучал приглушённо в полумраке. Она подошла ближе, взгляд невольно зацепился за лицо сестры. Оно было всё тем же — безмятежным, непроницаемым, как камень, под которым течёт лава.

— Она больше не представляет угрозы, — продолжила Луна. — Пришла к нам сама. Без боя. Сейчас в заключении. Её отправят в Тартар, сразу после Галы.

Голден подняла голову, оборачиваясь. В голосе — нервный надлом:

— Нашли… Она… — она сглотнула. — В порядке?

— Жива, — сухо сказала Луна. — И, похоже, помнит всё. Но без своей полной силы. Не представляет угрозы. Я также распоряжусь, чтобы Твайлайт Спаркл и остальные взяли с собой Элементы Гармонии… на всякий случай. Её отправят в тартар вскоре после Гала.

Она сделала вдох. Потом ещё один. И только после этого заговорила дальше:

— Голден… твоя миссия подходит к концу.

Та посмотрела на неё, замирая.

— Я… сделаю всё, чтобы ты теперь могла жить как заслуживаешь. Подле меня. Как сестра. Как принцесса. Без тебя… я не справлюсь.

Она хотела положить копыто ей на плечо — но не осмелилась. Лишь кивнула и, взглянув на Селестию в последний раз, тихо удалилась. Мраморные стены усыпальницы вновь сомкнулись за ней.

Голден осталась одна. Лишь дыхание, лёгкое и ровное, вторило её собственному.

Она прижалась лбом обратно к белоснежной шкуре. Слёзы скользнули по её щекам, капая на колени спящей богини.

— Прости… — прошептала она. — Я… не могу ей сказать.

19. Кошмар ставший явью

Гул праздника уже проникал в глубины замка. Сквозь тяжёлые стены и узкие окна в коридорах пробивался то звонкий смех гостей, то переливчатая музыка оркестра, то едва различимые отголоски аплодисментов. Голден Фезер шагала всё дальше вниз, по винтовым лестницам, уходящим в холодные чрево-подземелья. Каменные своды давили тишиной, освещённые только масляными светильниками, а на поворотах её встречали стражники ночной гвардии в шлемах с грозно блестящими гребнями.

Они отдавали честь, и Голден отвечала лишь лёгким кивком. С каждым шагом вниз шум праздника таял, пока не остался лишь глухой пульс в ушах и скрежет её собственных копыт о камень. Она чувствовала, как воздух становился сырее, холоднее, тягучее, будто сама темница дышала.

У решётки, отделявшей камеру, она остановилась.

Внутри, в тени, сидело нечто. Сначала её глаза различили только смутный силуэт, и лишь позже — два ярких глаза, светящихся, как трещины в обсидиане. Ни очертания морды, ни тела — только эти глаза и зияющая, до неестественности широкая пасть с ровными клыками.

Голден перехватила дыхание.

— Муншэдоу?.. — голос её прозвучал осторожно, почти шёпотом.

Существо приподняло голову и улыбнулось, как умеют улыбаться лишь хищники.

— Сестра?.. — в голосе звучала издёвка, но вместе с тем и знакомое, живое, до боли близкое интонирование.

Голден шагнула ближе.

— Как… как тебе удалось оказаться здесь? — спросила она тихо, словно боялась потревожить тишину подземелья. — Я ведь прикрыла твой уход.

Муншэдоу, или то, что оставалось от неё, вздохнула.

— Импульсы оказались сильнее здравого смысла… — в голосе мелькнула тоска. — Ты можешь вытащить меня отсюда?

Голден замялась, сжала крылья.

— А ты… действительно ли это ты? — слова прозвучали сухо, как удар хлыста.

— Я не понимаю, о чём ты, — прошипела Муншэдоу, склонив голову набок. — Я не понимаю даже, что сделала такого, что Луна решила посадить меня в темницу.

Голден отвернулась на миг, но потом снова посмотрела прямо в эти горящие глаза.

— Она рассказала мне всё. — Её голос дрогнул, но остался твёрдым. — И я… знала. С самого начала знала о твоей истинной сущности.

Муншэдоу моргнула.

— Ложь.

— Нет. — Голден качнула головой. — Я создана таким же заклинанием. Чтобы следить за тобой.

Существо медленно расправило плечи, в его взгляде мелькнуло что-то тёмное, глубинное.

— Не понимаю, о чём ты…

— Хватит, — резко перебила Голден, почти сорвавшись на крик. — Не прикидывайся. Ты только хуже делаешь. Я… я хочу доверять тебе, но если ты будешь лгать — у меня не останется выбора.

Повисла тяжёлая пауза. Потом Муншэдоу тихо рассмеялась — горько, устало.

— Ты всегда была умна. — Она склонила голову, и глаза её сверкнули. — Скажи… как долго ты знала?

Голден прикрыла глаза.

— Давно. Ещё до того, как Селестия пала. Я знаю всё, что знала она. Я знаю, что ты не виновата ни в своих преступлениях, ни даже в своём рождении. Но твоя природа… непреклонна. Селестия знала, что рано или поздно ты сойдёшь с ума.

Муншэдоу презрительно ухмыльнулась, блеснув клыками.

— Значит, они всё знали. И всё равно позволили мне жить?

— Селестия любила тебя, — твёрдо ответила Голден. — Верила в тебя. Считала частью своей сестры, даже если — сломанной. Она отдала всё, даже собой пожертвовала, чтобы дать тебе шанс.

— А ты, значит, не можешь? — голос Муншэдоу стал мягким, почти ласковым. — Неужели ты не дашь мне того же?

Голден закрыла глаза, и дрожь пробежала по её крыльям.

— Я хотела бы. — Голос сорвался. — Я очень хотела бы. Я… люблю тебя. Искренне. Даже вопреки всему. Но именно поэтому я не могу выпустить тебя. Здесь ты в безопасности. Здесь ты не навредишь себе. Или миру.

На миг показалось, что Муншэдоу стихла. Но потом она взорвалась. Вскочив к прутьям, вцепилась когтями, хищно оскалившись. Её дыхание стало тяжёлым, грудь вздымалась.

— Безопасности?! — рявкнула она. — Ты думаешь, судьба Найтмер Мун предрешена?!

Голден вздрогнула, но промолчала.

— Мы обе рождены чужой волей! — продолжала она, тряся прутья так, что те звякали. — Мы — инструменты! Но мы связаны. С самого рождения. Сильнее, чем с Луной или Селестией. Ты знаешь это. Ты не предашь меня. Никогда.

Голден пошатнулась. В её глазах мелькнуло сомнение, и Муншэдоу заметила это.

— Поверь мне… — тихо, почти нежно прошептала она. — Сестра.

Но Голден стиснула зубы, вскинула голову.

— Ты сама отдалилась от меня. Я всё ещё верю в тебя. Но свободу я даровать не могу. Не сейчас.

— ЛОЖЬ! — взревела Муншэдоу, ударив головой в прутья, так что металл зазвенел. — Для вас я всегда была монстром! Всегда! Вы никогда не собирались дать мне свободу!

Голден шагнула назад, сердце стучало в горле.

— Я… — начала она.

— У ТЕБЯ НЕТ СЕСТРЫ! — рявкнула Муншэдоу, и глаза её загорелись алым.

Голден ещё миг стояла, не в силах вымолвить слово. Потом судорожно втянула воздух, закрыла глаза и, едва не плача, прошептала:

— Прости…

Она развернулась и почти побежала прочь, крылья дрожали, шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

В камере же снова воцарилась тьма. Лишь глаза в глубине сияли, и слышался тихий, сиплый смех. Камера, в которой держали Найтмер, была холодна, будто сама каменная утроба замка пыталась подавить её дыхание. На сыром полу проступали потёки влаги, мрак сгущался в углах, а узкие щели под потолком выпускали в темницу лишь скудные лезвия серебристого света луны. И в этом полумраке она металась, то шагая от стены к стене, то резко останавливаясь, тяжело всхлипывая, и снова двигаясь, будто зверь, загнанный в клетку.

— Все… — её голос был сиплым, надрывным, ломался, как тонкий лёд весной. — Все меня предали. Все… — она резко обернулась, будто кто-то стоял рядом, и её глаза блеснули болезненным огнём. — Кроме него. Он… он не отрёкся. Он всегда был… рядом. Я… я, возможно, недооценивала его любовь… но… — она на мгновение осеклась, как будто внутри неё вдруг вспыхнула мысль, которую сама же и отвергла. — Впрочем, это неважно!

Она обхватила себя копытами, дрожа. Безумие и обида поднимались комом к горлу, мешая дышать. Губы дрожали, слова сбивались в спазмах:

— Никого… никого не прощу! Никогда! — она зарычала, как раненая волчица. — Они отвернулись, они отвергли меня… а я… я убью их! Слышите?! Всех их убью! А затем… — её дыхание сорвалось на истерический смешок, — затем принесу им вечную ночь. Тихую, бесконечную ночь… и наконец получу покой… долгожданный, единственный…

Тело её сотрясли конвульсии. Она упала на колени, захрипела, брыжжа слюной, из глаз хлынули слёзы — тяжёлые, злые, не приносящие облегчения. Она тряслась всем корпусом, захлёбываясь в безумной смеси боли и ярости.

— Пока… пока я не исполню своё предназначение, я не успокоюсь! — крик сорвался в гулкий камень камеры, словно выстрел. — Даже если… даже если Голден Фезер не верит… — её голос на мгновение дрогнул, но тут же стал хриплым рёвом. — Я их не разочарую! Никого не разочарую!

Она бросилась на прутья решётки, вгрызаясь в них зубами, бьясь о них грудью, рогом, головой. Магические руны на железе вспыхивали и гасли, раздавались удары, треск, запах озона. Она пыталась пробить заклятие, не щадя себя. С каждой новой попыткой по её телу расходилась волна боли — из пасти вырывался хрип, вместе с каплями крови и слюны.

Вскоре от её тела стали исходить чёрные эманнации — струи тумана, похожие на дым, но тягучие, плотные, с металлическим привкусом в воздухе. Они выползали наружу, словно сама её сущность трескалась и сочилась наружу. Но прутья оставались холодными и непоколебимыми. И Найтмер, завывая, снова и снова бросалась в безнадёжный бой с клеткой, пока мрак в ней сам не начал пожирать её изнутри.

Тем временем Голден Фезер стояла у массивных дверей, ведущих в главный зал. Она тяжело выдохнула, собравшись с силами, и толкнула створку.

Внутри уже кипела жизнь. Великолепный зал сиял, словно сам по себе был праздником: колонны, увитые гирляндами, хрустальные люстры, переливающиеся множеством огней, музыка струнного оркестра, тихий гул голосов. Гранд Галопинг Гала начался.

Голден шагнула внутрь, и её золотое оперение мягко блеснуло в свете ламп. Она прошла сквозь толпу гостей — аристократов, послов, герцогов, торговцев и генералов — и остановилась рядом с Луной.

Луна стояла у балюстрады, словно сама тень, задумчивая, строгая. Её взгляд был устремлён вдаль, но она чувствовала Голден рядом, не оборачиваясь.

— Ты посещала её.

Голден чуть поёжилась, но кивнула.

— Да. Я… хотела убедиться, что она пробудилась.

Луна тяжело вздохнула.

— Убедилась?

— Убедилась, — Голден отвела взгляд, губы дрогнули. — Моей сестры… Муншэдоу… больше нет. И хотя вряд ли я когда-нибудь смогу простить её… — её голос дрогнул, но она продолжила, почти шёпотом: — Именем моей создательницы, принцессы Селестии, что сражалась с чудовищами зеркала… я не позволю злу выйти наружу. Пусть это зло и есть та, с кем я выросла… та, кого я люблю.

На миг воцарилась тишина. Музыка вдали смолкла в восприятии Голден, весь зал будто растворился — осталась лишь Луна.

Принцесса наконец медленно повернула голову. В её взгляде читалось понимание, но и твёрдость.

— Я знаю, какие терзания ты носишь в сердце. Но… прошу, больше не навещай её.

Голден хотела возразить, но замерла. В этот момент Луна заметила входящую Каденс вместе с Шайнинг Армором и маленькой Фларри Харт. Её лицо слегка смягчилось, и она тихо добавила:

— Сейчас нужно провести праздник. Показать всем, что ситуация под контролем. После… мы решим её судьбу.

— И что… вы сделаете с ней? — Голден выдохнула вопрос, словно он вырвался помимо воли.

Луна задержала взгляд на сестре. Но ничего не сказала. Она лишь отвернулась и пошла к Каденс и её семье, оставив Голден одну, среди сияния, музыки и праздника, которое не могло заглушить ни её боль, ни безумный вой, что в этот момент рвал каменные стены глубоко под залом.

Луна встретила Каденс у подножия широкой лестницы. В зале уже горели сотни свечей, люстры сверкали, отражаясь в отполированном мраморе пола.

— Ваше присутствие сегодня крайне важно для нас, — тихо, но с твёрдой интонацией сказала Луна, приветственно наклонив голову. — Более, чем вы можете себе представить.

Каденс, в платье цвета закатного золота, мягко улыбнулась и ответила почти виновато:

— Простите нас за то, что в прошлый раз мы столь поспешно покинули дворец. Мы были… слишком напуганы тем, что случилось с Фларри Харт.

— Но, — вставил Шайнинг Армор, наклонившись ближе, улыбнувшись чуть шире, чем требовала обстановка, — ситуация сейчас куда лучше, чем мы рассчитывали.

Луна сдержанно выдохнула, и в её глазах скользнула тень усталости.

— По иронии судьбы, — произнесла она, — получив наконец власть, что некогда принадлежала моей сестре, я не нахожу в этом ни радости, ни покоя.

В этот момент к разговору вплетённо, словно невзначай, ворвалась звонкая нотка детского голоса:

— А где же Муншэдоу? — Фларри Харт взмахнула крылышками и вцепилась взглядом в Луну. — В прошлый раз я так резко её оставила!

Луна на секунду застыла, замявшись. Но ещё до того, как слова нашлись, Голден Фезер шагнула вперёд, опустившись на одно колено к аликорну:

— Она покинула дворец, — мягко сказала она, блеснув глазами на Луне, и быстро добавила, — но если хочешь, мы можем поиграть вместе?

Фларри надула щёки, явно почуяв подвох, но спустя мгновение неохотно кивнула.

— Ладно… только ты должна бегать быстро!

— Посмотрим, кто кого, — усмехнулась Голден и подмигнула.

Пока Фларри, хихикая, рванулась в воздух, а Голден стремительно взмыла за ней, ловко маневрируя меж колонн, Луна облегчённо выдохнула. Её голос потемнел, когда она снова обратилась к Каденс и Шайнингу:

— Виновница всех наших бед находится в темнице. И будет там, пока не приму окончательного решения.

Каденс сдвинула брови, её голос прозвучал мягко, но колко:

— И вас не терзают сомнения?

— Сомнения? — Шайнинг чуть приподнял бровь, качнув головой. — Это давно следовало сделать.

Луна прикрыла глаза, глубоко вдохнув.

— Сам факт её существования — моя ошибка. И я исправляю её. К тому же… — она на миг замолчала, словно взвешивая, стоит ли говорить. Наконец, тише добавила: — Найтмер Мун пробудилась.

Оба вздрогнули, резко замолкнув. Взгляд Каденс наполнился тревогой, Шайнинг нахмурился. Но вокруг их гулкие слова разом утонули в звонком смехе Фларри, гонящейся в воздухе за ловкой Голден Фезер.

— Но успокойтесь, — поспешно добавила Луна, чуть мягче. — Она всё та же Муншэдоу. Её тело… не приняло свой истинный облик. Но память, опыт, планы, знания — всё это в ней. Всё, что было в Найтмер Мун, живёт в ней. — Луна сжала губы. — Лично я считаю, что её нужно как можно скорее усыпить.

— Усыпить? — Каденс сделала шаг ближе, глаза расширились. — Разве это… гуманно? Она ведь всё ещё… обычная кобылка.

— Обычная? — голос Луны резко дрогнул. — Будь её воля, она бы сгубила нас всех. Всю Эквестрию. Ты не видела её, Каденс! Это — огонь, что рвётся наружу, и если дать ему шанс, он пожрёт всех вокруг.

— Но если есть хоть капля надежды… — Каденс не отступала. — Надежды, что в ней всё ещё живёт не только тьма, но и свет?

— Надежда? — Луна с горькой усмешкой отвела взгляд. — Твоя вера — всегда была мягкой, слишком мягкой. Ты говоришь так лишь потому, что воспитана Селестией. Её снисходительность стала твоим наследием.

Каденс вновь готова была возразить, но Шайнинг шагнул вперёд и, коснувшись её плеча, мягко сказал:

— Хватит. Спор сейчас ни к чему.

Каденс хотела было продолжить, но встретила его взгляд и лишь вздохнула, позволив себя отвести в сторону.

Луна осталась стоять одна. И тихо, почти себе под нос пробурчала:

— Как обычно мягкая… взгляды Селестии живут в ней.

Она качнула головой, отбрасывая лишние мысли, и направилась в центр зала. Там уже кружились пары, оркестр начал уверенный вальс.

Луна, стоя на краю танцующего зала, позволила себе редкую слабость: мечтательный взгляд. Её глаза скользили по парам, по смеху и музыке, и в какой-то миг она словно увидела там отражение прошлого — далёкого, уже не вернуть. Те годы, когда её присутствие на балах не было отмечено настороженными взглядами, а смех и свет не казались ей чуждыми.

Вдруг перед ней появился силуэт. Высокий, подтянутый жеребец в парадном мундире ночной гвардии, украшенном серебряными нашивками. На морде — чёрная маска, скрывающая один глаз. Он опустился на колено с грацией воина и ритуальной почтительностью.

— Ваше высочество… — голос был низкий, уверенный, с оттенком бархата. — Позвольте пригласить вас на танец.

Луна удивлённо вскинула брови.

— На танец? — её голос был полон искреннего изумления. — Меня не приглашали на танец… уже многие годы. Удивительно, что вы решились предложить это самой принцессе ночи. Это… смело.

Он встал, и, склонившись, легко коснулся её копыта губами. Единственный глаз блеснул дерзким огоньком.

— Ваше величество — моя прямая повелительница. Было бы неловко оставить вас без пары в столь торжественный вечер.

Луна поколебалась. Всё это казалось странным, почти неправдоподобным. Но жеребец наклонил голову чуть ближе, добавив:

— Это лишь продемонстрирует окружающим прочность вашей власти… и вашей опоры на верную гвардию.

Она вздохнула, ощущая, как на щеках появляется редкий румянец, и с трудом скрыла неловкость.

— Грей Шторм… вы оказались на удивление обходительным. Не ожидала от того, кого знала лишь как сурового стража.

Он мягко взял её за копыто и повёл, круговыми движениями направляя прямо в центр зала. Гости один за другим оборачивались, удивление и восхищение скользило по лицам — Луна, сама принцесса ночи, вступала в танец.

Оркестр усилил мелодию. Их движения были плавны и уверены: он вёл её с мастерством, достойным старых придворных школ, а она, несмотря на свою сдержанность, словно вспомнила забытые грации прошлого.

— Знаете, — сказал он вполголоса, близко к её уху, — вы всегда были для меня объектом поклонения. Всё, что я делал… всегда было ради вашей признательности.

Луна вскинула на него взгляд с лёгкой усмешкой.

— Дешёвый комплимент. Но весьма нагло — произносить его мне прямо в лицо.

— О, ваше величество, — его улыбка стала шире, — нагло было бы лишать вас комплиментов. Разве не так? Ведь вас всегда лишали того же внимания, что получала ваша сестра. Не так ли?

Луна на миг напряглась. Эти слова ударили глубже, чем ей хотелось бы показать.

— Радикальное заявление.

— И оно принадлежит весьма радикальному капитану, — ответил он, чуть крепче сжав её копыто. — Я не могу иначе. Я едва могу сдерживать своё вожделение перед вами.

Щёки Луны вспыхнули алым.

— Вы переходите все границы приличия, Грей Шторм.

— Не совсем, — усмехнулся он, и из-под маски блеснули клыки. — Вот сейчас я их перехожу.

И прежде чем она успела отпрянуть, он резко и глубоко поцеловал её. Музыка, смех, шаги — всё будто застыло. Несколько долгих секунд зал стоял в оцепенении: гости замерли, вальс оборвался, воздух натянулся, как струна.

Луна не понимала, что происходит. Её сердце билось в горле, её сознание тонула в шоке, и в этот миг он двинулся быстрее, чем молния.

Холодное лезвие пронзило её грудь, и боль хлынула в неё, как поток. Меч вошёл глубоко, но он не прервал поцелуй — наоборот, прижал её крепче, словно хотел слиться с ней в этом чудовищном, извращённом моменте.

Маска слетела, глазница вспыхнула голубым огнём, обнажая чёрный зрачок. Перед ней был Сомбра.

Тяжёлый, вязкий миг — будто сама реальность замерла под тяжестью удара. Лезвие, вошедшее в тело Луны, ещё дрожало, вибрируя от глубины проникновения, а тёмный силуэт Сомбры удерживал её, не позволяя упасть. Их губы были сцеплены, но он резко разорвал поцелуй, оставив за собой влажный след дыхания, и его голос, низкий, гулкий, будто шёл не из груди, а от стен самого зала, прорезал гул шока:

— Давно… мы не виделись. — Он улыбнулся — не торжествующе, а так, будто наконец-то получил то, чего ждал десятилетиями. — Я ждал этого слишком долго, Луна. Месть — за все судьбы, что ты сломала.

У неё дрожали губы, дыхание сбивалось, слова путались, и лишь обрывки беспомощных звуков сорвались с её горла:

— Я… я…

Но он не дал договорить. Лёгкий, почти ласковый поцелуй в её лоб — контрастно мягкий к жестокости стали в её теле. Потом — движение, сухое и уверенное: меч выскользнул из её плоти, и в тот же миг он ударом копыта в торс отбросил её назад. Глухой звук падения — и Луна рухнула на мрамор, оставляя за собой следы алой крови.

По периметру зала, словно по невидимой команде, гвардейцы с светящимися зелёным светом глазами вскинули оружие. Их движения были безукоризненно синхронными, почти механическими. Гости, в панике поднимавшиеся с кресел, застали вид направленных копий и арбалетов. А у высоких арочных дверей, ведущих наружу, проросли чёрные кристаллы — острые, многогранные, упирающиеся в потолок, словно застывшие молнии.

— Никто не сбежит, — с ленивой уверенностью бросил Сомбра, разворачиваясь. Его походка была нетороплива, как у хищника, уже загнавшего добычу в угол.

Наверху, среди резных балок, Фларри Харт, белёсая от ужаса, вцепилась в люстру. Её дыхание было прерывистым, глаза расширены, а крылья мелко дрожали. Рядом, удерживая её, притаилась Голден Фезер. Фларри сорвалась на шёпот, полный паники:

— Ч-что нам делать?! Мы должны… мы должны помочь!

Голден, стиснув зубы, ответила глухо, почти не шевеля губами:

— Нет… Затаись. Жди момента. Сейчас… мы только погибнем.

Внизу разверзлась новая вспышка звука — словно гром. Сомбра, рыкнув, ударил в щит Шайнинг Армора. Багровые искры полетели от соприкосновения сил.

— Ты всегда был преградой, — прохрипел он, надавливая.

Шайнинг рычал, сжимая зубы, мышцы шеи вздулись, его щит трещал, но держался.

— Пока я стою — ты не пройдёшь!

Фларри завопила сверху, рванувшись было вниз, но Голден обхватила её и прижала к люстре, удерживая силой.

— Нет! — Фларри билась, слёзы текли по её щекам. — Папа!

Каденс, в отчаянии, метнула серию сияющих розовых залпов, каждый удар сопровождался взрывом света, но Сомбра, словно играя, растворялся в тени, скользил вдоль стен, и её магия лишь рвала пол, выбивала колонны, но не касалась цели.

Гости, не выдержав, бросились в стороны. Их вопли и топот сливались с визгом металла, когда зачарованные стражники перехватывали бегущих. Кто-то пал, пронзённый копьём, кто-то — поваленный и скрученный, кровь брызнула на белые скатерти.

В этот миг Сомбра, превратившись в чёрное облако, рванулся мимо щита. Тьма, плотная, вязкая, обволокла Шайнинга, и вдруг из неё вырвался острый кристаллический нарост, вонзившийся ему прямо в грудь.

— Шайнинг! — голос Каденс сорвался в крик.

Сомбра рывком выдернул кристалл, и тело Шайнинга обмякло. Он рухнул на пол, щит развалился в сияющем мерцании осколков, а его глаза потухли.

Фларри Харт завопила сверху, пронзительно, дико, так, что зал задрожал от её крика. Она рвалась, почти вырываясь из хватки Голден, но та прижала её ещё крепче, грубо зажав рот копытом:

— Тссс! Тссс! Ты должна уцелеть, слышишь?!

Каденс упала на колени, слёзы текли по лицу. Она протянула копыта к телу мужа, но не дотронулась, конечности застыли в воздухе, будто не могли поверить в случившееся.

И тогда к ней подошёл Сомбра. Его шаги отдавались эхом в тишине, которую заполнили лишь рыдания и стоны выживших.

— Ничего личного, — сказал он спокойно, почти мягко. — Но той, кого я люблю… нужна твоя кровь.

Он задержался на её лице, заплаканном, и добавил с едкой насмешкой:

— Ты ведь аликорн любви. Кто, как не ты, поймёт, что выбора у меня нет?

— Чудовище! — Она ударила его, вкладывая всю боль, весь разорванный крик своего сердца. — Это за Шайнинга!

Сомбра встретил её выпад сталью. Звон — короткий, безжалостный. Его меч скользнул, и одним точным движением он рассёк ей крыло у основания. Крик боли, крылья сложились, и Каденс рухнула на пол, расплескав по белому мрамору кровь.

— Жалкое зрелище, — произнёс он сухо, глядя сверху вниз. — Я всё-таки ветеран древней войны. Вы не имели ни малейшего шанса изначально.

Он шагнул ближе, поднялся над ней, как тень, и меч в его копытах поднялся для финального удара.

Сверху сорвался голос Фларри, захлёбывающийся рыданием:

— Ма-ма!.. Па-па!..

И в этот миг — хрип, стон и скрежет плоти. Из груди Сомбры, прямо навылет, пробился рог. Чёрное пламя на мгновение дрогнуло, глаза расширились.

Позади него стояла Луна. Вся в крови, с лицом, искажённым болью, она обессиленно навалилась на него, вонзив свой рог сквозь его тело. След крови тянулся за ней, отмечая путь.

— Ты сам вынудил меня… — выдохнула она.

Сомбра, издав хрип, выронил меч. Металл упал на мрамор с гулким звоном, отражающимся эхом по залу. Его ноги подогнулись, он опустился на колени, взгляд мутнел, тело уже начинало терять форму, словно тень в лучах света.

Луна выдернула рог и, шатаясь, встала над ним. Слёзы текли по её щекам. Она смотрела на него, и голос сорвался, почти молящий:

— Зачем ты сделал это?.. Я ведь любила тебя. Всю жизнь…

И тогда, будто изнутри её самой, раздался голос. Глубокий, насмешливый, как эхо из тьмы:

— Пожалуй… это так. Даже спустя века ты не смогла отпустить меня. Твоя преданность заслуживает похвалы. Но… к несчастью, есть вещи, которые ты, как всегда, не учла.

Луна застыла, дыхание сбилось.

— Что?..

— Например то, что, когда вы с Селестией убили меня… — голос звучал всё ближе, гулко, обволакивающе, — клочок моей души остался в этом мире. Ты ведь не могла отказаться от соблазна тогда, правда? Забрать хоть маленькую искру меня.

Она похолодела. Слёзы застыли на лице. Её шёпот был хриплым, еле слышным:

— Значит… ты никогда не был порождением моего разума?..

Голос разразился смехом, раскатистым, режущим, словно нож.

— Увы и ах! Я не был твоей иллюзией. Хотя, признаю, мне нравилось притворяться. Но находиться в тебе… было невыносимо мерзко.

Тишину прорезал новый удар смеха, и голос продолжил, тянуще, почти сладко:

— Но ведь ты помнишь, не так ли? Осколки душ имеют свойство воссоединяться с оригиналом… при гибели.

Уже лежащий труп единорога, вдруг дёрнулся. Тень, что казалась рассеянной, собралась вновь, тело окутало чёрное марево. Его глаза распахнулись.

— …То есть со мной. — Голос теперь звучал не в голове, а прямо из его рта.

Он поднялся, легко, будто и не падал. Его зрачки, искажённые тьмой, в одно мгновение вернулись к нормальному виду. Он улыбнулся — холодно, с издёвкой.

— Удивительно… что от этой марионетки был хоть какой-то толк.

Он сделал шаг к Луне.

— И теперь, первое, что я сделаю… — голос стал ниже, тяжелее, как раскат грома, — отплачу тебе за всю твою любовь.

Луна, парализованная ужасом, не успела даже двинуться. Из его груди и бока вырвался кристаллический шип, пронзив её насквозь. Кровь брызнула алыми дугами, разлетаясь по белым плитам.

Она захрипела, рот наполнился кровью, ноги подкосились. В последний миг её взгляд нашёл его — эти глаза, глаза того, кого она любила всю жизнь. И именно они были последним, что она увидела, прежде чем темнота накрыла её.

Каденс, задыхаясь, с трудом потянулась копытами назад, оставляя за собой алые следы на мраморе. Но пол вздрогнул, и прямо вокруг неё, с резким треском, начали расти кристаллы. Они сомкнулись, будто клешни, оставив её запертой в прозрачной клетке.

Сомбра, не спеша, вытер с губ кровь, что так и не успела стечь с рта после удара Луны, и хрипло усмехнулся:

— Ты мне ещё понадобишься… В отличие от Луны. Она уже давно сыграла свою роль. — Он бросил взгляд на её бездыханное тело, искажённое болью. — А вот ты… ты станешь полезной для моих амбиций.

— Править Эквестрией?.. — Каденс, хрипя, выдавила из себя слова, будто сама идея была невозможной.

Сомбра резко развернулся, его смех отразился от сводов зала.

— Разумеется. Разве не нужен мне кто-то рядом? Кто-то, кто умеет улыбаться и держать на поводке тех, кто ещё верит в милосердие. Ты будешь моим напоминанием о том, что свет — тоже инструмент.

С этими словами он направился к трону. Белый мрамор, сияющий солнечными символами, дрогнул под его шагами. Когда Сомбра положил копыто на подножие, по нему поползли чёрные трещины. Они росли и ползли выше, разрывая белый камень, пока трон не оказался заключённым в монолит из чёрного кристалла. Символ Солнца растворился в мраке.

Сомбра медленно сел на трон. В его позе не было спешки — он восседал, как будто был здесь всегда.

— Склонитесь. — Его голос прогремел, как раскат грома. — Склонитесь перед своим новым властителем.

Гости — в дорогих одеяниях, с драгоценностями, что ещё миг назад блестели в свете люстр, — обомлели. Но один за другим, поддавшись ужасающей ауре, они опустились на колени. Кто-то плакал, кто-то дрожал, но ни один не осмелился поднять взгляд.

По знаку Сомбры гвардейцы двинулись строем. Одни начали вытеснять гостей, другие захлопывали огромные двери, а третьи, словно заранее знавшие план, расходились по коридорам дворца.

— Установить контроль, — бросил Сомбра. — Сначала над дворцом. Потом над городом. Эквестрия сама падает в мои копыта, и глупо было бы её не удержать.

Он откинулся на спинку чёрного трона, наблюдая за хаосом, как зритель за театром.

В этот момент, на люстре, всё ещё сидела дрожащая Фларри Харт. Её лицо было залито слезами, крылья подрагивали, словно у пойманной птицы. Она прижимала себя к цепям люстры, не зная, что делать.

Голден Фезер, сжав зубы, подлетела ближе и заговорила резко, но тихо, чтобы слышала только Фларри:

— Слушай. Я отвлеку их. А ты… ты должна бежать. Это единственный шанс.

— Но… папа… мама… — Фларри задыхалась, не в силах даже собрать слова в фразу.

Голден резко тряхнула её, вдавливая копыто ей в плечо:

— Сейчас ты ничем не поможешь! Услышь меня! У тебя есть только один путь — бежать!

Фларри судорожно кивнула, и тогда Голден добавила ещё тише:

— Лети в темницу. Освободи Муншэдоу. Как ни странно… она единственная, кто может нам помочь.

— В… в темнице?.. — Фларри всхлипнула, её глаза округлились. — Что она там делает?..

Голден на мгновение опустила взгляд, словно уставшая от тяжести, что несла на себе.

— Это долгая история, малышка. Но поверь… сейчас она — твоя единственная надежда. Торопись.

С этими словами Голден взмыла вверх, ударила крыльями, поднимаясь к самому потолку. Её крик разнёсся по залу:

— Эй, ублюдки! Попробуйте поймать меня!

Гвардейцы, по приказу чар, синхронно вскинули головы. Вспыхнули зелёные глаза. И десятки крылатых воинов рванулись следом за ней.

— Приведите мне эту мелкую Селестию! — взревел Сомбра со своего нового трона, его голос отозвался по каменным сводам. — Но без крыльев!

Внизу гости, один за другим, замолкали. Их глаза наливались зелёным светом, и они, как куклы, склонялись перед троном.

А в это время Фларри, прижимая уши, соскользнула с люстры и юркнула в боковой проход.

Коридор встретил её тишиной и холодом. Девочка рванулась вперёд, всхлипывая, и её маленькие крылья судорожно хлопали, подгоняя её к темнице.

20. Откровения

Фларри Харт, сжав крылья и вжимаясь спиной в холодный камень потолка, осторожно ползла вдоль сводов коридора. Каждый взмах ресниц казался слишком громким в этой тишине. Внизу, освещённый колеблющимся пламенем факела, шагал стражник — и от его походки веяло тяжестью. Глаза пустые, будто выжженные чем-то изнутри. Он что-то бормотал себе под нос, слова путались, разлетались, будто он давился ими. Иногда казалось, что он готов бросить оружие и просто разреветься.

Фларри скользнула дальше. Её копыто едва коснулось выступа — и она на миг замерла, чувствуя, как мышцы свело от страха. Потом шаги стражника повернули в другую сторону, и принцесса, собрав дыхание, прошмыгнула мимо. Но неудачно — ступенька лестницы предательски скрипнула, и она, потеряв равновесие, свалилась вниз.

Гулкий удар прокатился по каменным стенам, стражник обернулся. Его сапоги загрохотали по коридору. Не теряя времени, Фларри рванула вперёд, захлопнула массивную дверь и бросилась вниз по винтовым ступеням, едва не сбивая себя с ног.

— Муншэдоу! — её голос эхом рванулся по подземелью, вонзаясь в полумрак.

Она вбежала к решёткам темницы — и замерла. Там, где должна была быть знакомая фигура, лежало нечто другое.

На каменном полу тяжело дышало существо, чёрное, как сама тень. Вытянутое тело, распластанное, словно после долгой борьбы, окутывала спутанная тёмно-фиолетовая грива, закрывающая половину лица. Из-под другой пряди светился один глаз — глубокий, тёмно-синий, с вертикальным чёрным зрачком, слишком хищным для пони. Из приоткрытой пасти свисал язык, а на клыках мерцал слабый отблеск факела.

— Муншэдоу?.. — голос Фларри дрогнул.

Существо подняло взгляд, и в этом взгляде не было осознания. Хриплый, надломленный смешок прошёлся по камере.

— Вот и всё... — прохрипело оно, слова рвались будто сквозь удушье. — Безумие окончательно берёт верх... уже чудится, что сама Фларри пришла.

— Я здесь! Я настоящая! — поспешно возразила принцесса, подбегая к решётке. — Что с тобой? Что случилось, почему ты стала… такой?

Голова существа чуть качнулась.

— Тебе... не сказали? — в голосе зазвенело что-то странное, почти насмешливое. — Я возрождённая... Найтмер Мун. Безумная повелительница ночи...

Фларри содрогнулась, холод пробежал вдоль позвоночника.

— Что?.. — еле выдохнула она.

Тёмное создание улыбнулось, обнажив клыки.

— Чего тебе нужно, маленькая принцесса? — в этих словах было и издевательство, и усталость, и какая-то дикая, давящая горечь.

Фларри прижалась к решётке, не пытаясь скрывать дрожь ни в голосе, ни в коленях. За её спиной дверь уже содрогалась от ударов, железо вибрировало, каменная кладка посыпалась крошкой. Но она не обернулась, упрямо глядя на искажённое лицо перед собой.

— Король Сомбра вернулся…

Существо на полу фыркнуло, отведя взгляд в сторону.

— Не король, — хрипло бросила Найтмер, и в её усмешке сквозила горечь. — Просто Сомбра. Рождённый, как и я, по чистой глупости. Сначала — слуга и любовник Луны, потом и мой, до самого поражения.

Она откинула прядь спутанной гривы, и Фларри увидела блеск её глаза, в котором клубился тёмный огонь воспоминаний.

— Когда я возродилась… этот идиот нашёл меня. Всё ещё движимый моим внушением, всё ещё верящий. Пообещал, что утащит меня за зеркало, в другой мир, где мы будем жить долго и счастливо. — она усмехнулась, почти сдавленно. — И как же он вообще мог предлагать подобное такому монстру, как я?

— Ты не монстр, — поспешно возразила Фларри, не выдержав. — Ты моя подруга!

— Подруга!? — вопль сорвался с её клыков, словно удар плети. — Подруга, которая бросила меня! В тот момент, когда я осталась одна. И ты, и Голден Фезер отвернулись! Благодаря этому Сомбра и смог втереться в доверие, соблазнить и воспользоваться мной, а затем и пробудить мою сущность!

Стук за дверью стал яростнее, дерево начало трещать, но Фларри, всхлипнув, всё равно не отступила.

— Я… я не хотела! — слова летели срывающимся шёпотом. — Я даже не знала, как больно тебе сделала. Родители увели меня силой, против моей воли! Я не бросала тебя…

Её копыта судорожно вцепились в прутья решётки, рывком приближая лицо к тьме камеры.

— Прошу, помоги нам! Они прорвутся! Мы все погибнем!

Найтмер выдохнула медленно, так, что воздух зашипел в её груди, словно раздувая костёр.

— И что это меняет?.. — её голос дрогнул, но остался холоден. — Когда Сомбра убьёт твою мать и освободит меня… возможно, я всё-таки уйду с ним. В неизвестность.

— Нет! — почти вскрикнула Фларри, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Того Сомбры, который был с тобой, больше нет! Его убила принцесса Луна!

Найтмер дёрнулась, как от удара, и глаза её расширились.

— Что?.. — низкий рык сорвался с её груди, дрожащий, как будто её саму пробил холод.

— Она убила его… — Фларри не дала ей времени перевести дыхание. — Но и сама погибла почти сразу после этого! В тело Сомбры вернулась жизнь, но тот, кто сейчас ходит по этому замку — не тот, кто когда-то был твоим!

Найтмер рявкнула так, что стены отозвались эхом:

— Что?! — её голос сорвался на крик, и слёзы внезапно блеснули в уголках глаз. — Они оба… мертвы?..

Фларри кивнула, всхлипывая, прижимаясь к решётке так, словно могла дотянуться.

— Так же, как и мой отец… — её голос дрогнул, и слова прозвучали почти молитвой. — Ты осталась… последняя. Наша единственная надежда. Прошу тебя… помоги.

Найтмер с силой ударила копытом по каменному полу, искры пробежали по её рогу, а в голосе звенело бешенство, перемешанное с отчаянием:

— Бред! — рявкнула она так, что у Фларри заложило уши. — Настоящий Сомбра мёртв! Он не мог занять место этой жалкой подделки! Мёртв — и значит, всё! Ничему не с чем срастаться!

Она замолчала, и в её глазах что-то вспыхнуло — осознание, страшное и резкое, словно нож в сердце.

— Луна… — выдохнула Найтмер, голос её сорвался на звериный рёв. — Глупая влюблённая дура! Она… она сохранила осколок его души! Чтоб проклятья разорвали её! Она сама открыла ему путь! Она погубила себя… и всех нас!

Фларри вцепилась в решётку, чувствуя, как дрожь пробирает её до костей.

— Прошу… — её голос сорвался на плач. — Спаси нас! Тётя Твайлайт далеко. Никто не знает, когда она прибудет, и вряд ли она сможет справиться с целой армией. Ты — единственная, кто у нас есть!

В ответ из тьмы донёсся смех, рваный, как дыхание умирающего зверя.

— В чём смысл? — хрипло спросила Найтмер. — Та, кого я любила, мертва. Тот, кто любил меня, тоже мёртв. У меня никого нет. Я даже не смогу принести этому миру столь желанный покой — вечную ночи, ради которой жила! Меня убьют задолго до того, как я наберусь сил.

— Но… ты же побеждала тётю Селестию! — отчаянно возразила Фларри, едва удерживая голос от срыва.

— Тогда я была сильна, — холодно бросила Найтмер. — Сейчас я тень самой себя.

И тут дверь за спиной Фларри с треском разлетелась. В помещение ворвался стражник, глаза его горели зелёным огнём. С диким рёвом он бросился вперёд, сбил Фларри на каменный пол и прижал к решётке. Его копыта вцепились ей в горло, и мир поплыл в тумане.

— Н-Найтмер!.. — хрипела она, царапая его, но силы уходили. — Пожалуйста!

Стражник сжал хватку, дыхание Фларри сорвалось на сип. Слёзы текли из глаз, она из последних сил выкрикнула:

— Ты не одна! У тебя есть ребёнок!..

В этот миг из-за решётки метнулись копыта Найтмер. Схватив стражника, она с силой ударила его головой о железо. Раздался глухой треск, стражник обмяк, сползая без сознания.

Фларри сдавленно закашляла, отползая, держась за горло. А из темноты донёсся хриплый, низкий голос:

— Что ты… только что сказала?

Фларри, дрожа, подняла взгляд.

— Ты… носишь ребёнка. От него.

На лице Найтмер проступила гримаса, смесь ужаса и ярости.

— Чушь! — выкрикнула она, но голос её сорвался. — Я бы знала… я… — она резко осеклась, глаза расширились. — Это объясняет… ту внезапную тошноту… когда Луна едва не убила меня. Но… нет! Это может быть совпадение! Откуда ты знаешь?! Лжёшь!

Фларри, всё ещё держась за горло, с трудом выдавила:

— Я аликорн любви. Я вижу нити, что связывают жизни между собой. Через эмоции… через сердца…

Найтмер резко вскинула голову, губы её оскалились.

— Полная чушь! — она хрипела так, словно сражалась сама с собой. — Даже если бы… даже если я успела бы забеременеть в смертном теле, какой плод мог бы чувствовать хоть что-то?!

— Это правда! — выкрикнула Фларри, сжимая кулаки. — Ты не одна! И твоё дитя… уже любит тебя!

Найтмер стояла, тяжело дыша, её тень словно жила сама по себе, шевелясь по стенам камеры, извиваясь и пульсируя. В её взгляде боролись сомнения, ярость и странная, непривычная уязвимость. Фларри, едва приходя в себя после удушья, уловила эту трещину в броне, и вцепилась в неё, как в последнюю надежду.

— Возможно, твоё смертное тело прожило всего девятнадцать или двадцать лет, — зашептала она, глядя прямо в тёмный глаз Найтмер, — но твой разум… он ведь прожил тысячелетие одиночества. Ты знаешь, что это значит… всегда одной, всегда лишней. А теперь у тебя есть существо, маленькое, но живое, что любит тебя. Абсолютно, без условий. Только за то, что ты — есть. Разве ради этого не стоит сражаться? Разве это не повод бороться до конца?..

В тишине камеры эхом отозвались её слова. Где-то за пределами подземелий слышался гул — крики, удары стали, шаги гвардейцев, скрежет кристаллов. Но здесь, в узкой темнице, мир словно застыл, замкнувшись на двух фигурах.

Глаза Найтмер сверкнули, и она вдруг зарычала так, что каменные своды дрогнули:

— Аликорны любви! — её голос был смесью боли и ярости. — Вы всегда умели лгать и манипулировать… даже своими собственными собратьями! Сладкими словами, пустыми обещаниями!..

Фларри вздрогнула, но не отвела взгляда.

Найтмер резко оборвала рёв, с глухим, надломленным вздохом опустив голову.

— И всё же… — она произнесла тихо, словно признавалась в чём-то запрещённом, — я никак не могу проверить твоих слов. Значит… придётся довериться. — Она подняла глаза, и в них уже пылало что-то новое. — По крайней мере, я отомщу. За их смерть.

Телекинезом, грубым и небрежным, она вытянула из-за пазухи поверженного гвардейца связку ключей. Металл звякнул о решётку, и через мгновение тяжёлая дверь с протяжным скрипом отворилась.

Найтмер вышла, и её фигура заняла весь проход — высокая, иссечённая шрамами, с клыками, сверкнувшими в тусклом свете факела. Её грива текла, как фиолетово-чёрный дым, касаясь пола. Она встала напротив Фларри, впервые — лицом к лицу, не скрытая прутьями.

— Давненько мы не виделись, дитя, — её голос на миг смягчился. — Ты всегда была добра ко мне… и потому, быть может, я ещё дам этому миру шанс.

Фларри, сдерживая дрожь и глотая ком в горле, шагнула ближе.

— Что мне делать? — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Найтмер скривилась в усмешке, в которой было больше горечи, чем веселья.

— Для начала, скажи, где моя непутёвая сестрица? — спросила она, фыркнув. — Я могу ринуться в бой, но целую армию в одиночку не одолею.

— Она ушла в другое крыло дворца, — поспешно ответила Фларри, — отвлекать слуг Сомбры.

— Просто отлично, — протянула Найтмер с холодным удовлетворением. — Там же хранятся мои доспехи. — В её голосе впервые прорезалась жажда битвы. — Немало моей силы заключено в них… и стоит мне их вернуть, ты увидишь подлинную мощь Королевы ночи.

Она подняла голову, словно уже слыша зов боевых барабанов, и усмехнулась своим мыслям.

— А потому, я спасу шкуру Голден Фезер, — заявила она, с хищной уверенностью. — А вот ты, Фларри Харт… принесёшь мне кое-что другое.

Она шагнула к ней вплотную, так что дыхание Найтмер обжигало щёку Фларри, и её глаза сверкали безумием.

— Ты принесёшь мне надежду, дитя любви. Но если ты солгала… — её клыки блеснули в темноте, — я лично вырву твоё сердце.

---

Фларри, легка как порыв ветра, сорвалась с места и почти стрелой метнулась вдоль каменных сводов, исчезая за поворотом. Её сияние таяло, оставляя Найтмер в глухом полумраке. Та хмыкнула, глядя ей вслед, и вполголоса пробурчала, почти с тоской:

— Вот она и снова… война. Сколько же лет прошло? — уголок губ дёрнулся в хищной ухмылке. — Ну что ж, ночь возвращается в этот забытый мир. И да начнется эпоха полночного кошмара, моего кошмара.

Её рог вспыхнул холодным лунным светом, и единственным толчком магии она с грохотом выбила дверь темницы. Каменные створки сорвало с петель, они полетели в коридор, отозвавшись эхом по сводам.

И тут же из темноты посыпались глаза. Десятки, сотни тускло-зелёных, ослеплённых волей Сомбры. Гвардейцы, рабы в доспехах и без, слуги с пустыми лицами — все разом подняли головы. Тени шевельнулись, загрохотало железо.

Найтмер расправила крылья, шагнула вперёд, и голос её гулко прокатился под сводами:

— За закатом всегда приходит ночь! — рев её дрожал в воздухе, как раскат грома. — И жалкие тени Сомбры, утонут в ней!

Она рванулась в гущу.

Мгновение — и воздух наполнился хаосом. Тела в доспехах летели в стороны, как сухие листья под бурей. Её крылья били, как молоты, сбивая сразу по двоим. Рог извергал разряды лунного пламени, плавя оружие, распарывая стены. Она перехватила алебарду одного из стражников прямо на лету, провернула древко, и тяжёлый клинок хлестнул по рядам, ломая ряды как сухие тростники.

Смех, горький и безумный, эхом летел по коридору.

— Сомбра! — ревела она, шагая по обломкам. — У тебя появился достойный противник! Я уже иду за тобой, неся на своих крыльях саму ночь!

Но стены дрогнули. Тёмная энергия пошла рябью по камню, и внезапно из трещин стали вырываться кристаллы — острые, чёрные, как застывшая кровь. Они проросли коридор, преграждая путь, с хрустом смыкаясь в узкие щели, пытаясь поймать её в каменную ловушку.

Найтмер взревела и ударила крыльями. Синим размытым силуэтом метнулась сквозь закрывающиеся щели, едва успевая проскользнуть, пока иглы не сомкнулись. Острые грани рвали кожу и крылья, оставляя кровавые полосы, но она только хохотала, не сбавляя скорость.

— Ты не остановишь меня! — визг её хохота сотрясал кристаллы, отозвавшись звонким гулом.

Однако к концу рывка дыхание стало рваным. Ноги подкосились, и крылья вдруг бессильно опали. Она с глухим ударом рухнула на каменные плиты, оставив за собой след крови.

Тяжело дыша, Найтмер хрипло пробормотала, с трудом поднимая голову:

— Это тело… слишком слабо. Я и забыла… какое оно хрупкое… О, Луна, твоё сильное, отточенное тело… как я скучаю по нему…

И в этот миг золотое сияние пронзило темноту. Лёгкий вихрь, и рядом, соскальзывая, словно молния, оказалась златогривая пегаска. Голден Фезер протянула крыло, подхватывая её, не давая упасть лицом в камень.

— Держу тебя! — голос её был напряжён, но тёплый.

Найтмер моргнула, изумлённо глядя на неё сквозь спутанные пряди. В её взгляде мелькнуло почти детское неверие:

— Сестра?..

Голден улыбнулась краешком губ, блеснув зубами, и ответила:

— Я тоже рада тебя видеть. — Она мягко, но твёрдо подтянула её под крыло, удерживая. — И рада, что Фларри добралась до тебя.

Найтмер, тяжело опираясь на стену, всё ещё с дыханием, сбившимся в клочья, хрипло проронила:

— Мне не нужна твоя помощь…

Голден насторожённо вскинула уши, повела крылом, удерживая её, и всмотрелась в перекошенное лицо сестры:

— В каком смысле? Если это из-за того, что случилось в темнице?..

— Замолчи! — резко перебила её Найтмер, голос дрогнул от злости. — Ты отказалась от меня. Ты всегда отказывалась! В каком бы обличье ни являлась… — она выдохнула сипло, словно с трудом глотая воздух. — Из тебя всегда выходила ужасная сестра, не так ли?

Голден опустила глаза, тяжело вздохнула, на миг сжав губы в тонкую линию:

— Мне жаль. Но я должна была руководствоваться не любовью к тебе, а всеобщим благом…

Тут же — резкий рывок: Найтмер, сбрасывая её крыло, спрыгнула вниз, каменные плиты звякнули под копытами.

— Твоё благо! — проревела она так, что стены задрожали. — Да плевала я на твоё благо! Благодари лучше за то, что я до сих пор не вырвала у тебя сердце, сестрица!

Голден плавно спикировала за ней, сложив крылья, и мягко приземлилась рядом. В её голосе не было злости, лишь усталое принятие:

— Что ж… благодарна тебе. Но ты ошибаешься, если думаешь, будто я выбирала эту судьбу. — Она медленно протянула копыто, желая коснуться плеча Найтмер.

Та резко оттолкнула её, искры взметнулись из-под подков:

— Я не сражаюсь за Эквестрию. И уж точно не на твоей стороне. — Словно выдохнула яд. — Я сражаюсь за себя… и за своё дитя.

Голден моргнула, сбитая с толку:

— Дитя?.. Какое ещё дитя?

Но ответа не последовало. Найтмер, лишь шумно фыркнув, рванула вперёд по коридору, роняя под копытами каменную крошку.

— Где тут оружейная?! — рявкнула она, оглядываясь. — Мои доспехи должны быть там!

Голден, догоняя её, произнесла мягко, но твёрдо:

— Я знаю, где она. Я как раз туда и направлялась. Хотела обзавестись оружием… Я проведу.

Найтмер раздражённо фыркнула, но всё же кивнула. Они пошли рядом. Коридоры дышали холодом, влажный камень темницы отдавал плесенью, из-под потолка падали редкие капли, отзываясь звонким эхом. Их шаги, осторожные, но быстрые, отдавались глухо, и каждая тень заставляла уши дрожать.

Молчание давило, с каждым поворотом оно становилось всё тягостнее. Наконец Голден не выдержала:

— Значит… ребёнок, да? Как у Каденс? — она пыталась улыбнуться, но голос её дрогнул. — А ты… ну, не слишком молода для этого? И… от кого?

Найтмер долго молчала. Лишь дыхание, тяжёлое и резкое, рвалось из груди. Потом вдруг зло процедила:

— Заткнись.

Голден нахмурилась, но не отступила.

— Но я правда хочу знать. Мы ведь всё таки сёстры.

Найтмер резко остановилась, плечи её вздрогнули. Она глубоко вдохнула, потом всё же выдохнула, почти со стоном:

— От Сомбры.

Голден широко распахнула глаза:

— Подожди… значит, он и ты?.. Когда?

Найтмер, стараясь не смотреть в её сторону, дернула ухом, скрывая внезапный румянец.

— Да. Мы были вместе. И не один раз. — Она вздёрнула голову, будто бросая вызов её осуждению. — Сначала… меня смущала разница в возрасте. Его грубость и холод. Он смотрел на меня так, будто я принадлежала ему. Словно я вещь.

Она усмехнулась, но в голосе звенела горечь:

— Но потом… память начала возвращаться. Я поняла. Он пережил слишком многое. И я… я была для него той, кого он любил. Даже спустя века.

Голден сбилась на шагу, едва не споткнувшись:

— Подожди. Ты хочешь сказать… ещё в первую войну?..

Найтмер кивнула медленно, взгляд её был тяжёлым и далеким:

— Сначала он был моим слугой. А потом… когда одиночество стало невыносимым… когда я почти теряла рассудок… он стал моим любовником.

Голден, вскинув крылья, едва не подпрыгнула от шока:

— Серьёзно?!

Голден, вскинув брови и чуть прищурив глаза, произнесла с тоном, где сквозила осторожная издёвка:

— Забавно… а ведь в воспоминаниях Селестии ты выглядела как абсолютный монстр. Существо, лишённое всяких тёплых эмоций. Бездушная тень, что знает только ненависть и жажду власти.

Найтмер резко фыркнула, словно её укололи чем-то слишком тупым, чтобы пробить кожу, но слишком назойливым, чтобы не раздражать:

— Эмоции? — её губы дрогнули в усмешке. — О, поверь, сестрица, там и не пахло никакой «нежностью». Это был дикий, животный секс. Преимущественно крайне грубый, иногда с лёгким… — она подчеркнула слово с ядом, — и не очень лёгким удушением.

Она подняла голову гордо, будто бросала вызов самому воздуху вокруг, хотя голос её выдавал оттенок тщательно скрываемой уязвимости:

— Всё началось с того, что в одном бою меня серьёзно ранили. Он ухаживал за мной. Поднимал на копыта. И… — она замялась, потом рывком продолжила, почти сквозь зубы: — Я решила отблагодарить его. Ну, а дальше — как пошло. С тех пор он был единственным, кому я позволяла седлать меня.

Голден моргнула, на лице мелькнула гримаса — смесь недоумения и интереса.

— Это… звучит и мерзко, и романтично одновременно, — протянула она, склонив голову набок. И взгляд её вдруг смягчился, как будто она — несмотря на слова — уловила в этом нечто большее, чем сама Найтмер хотела показать. — Знаешь, Старсвирл тогда убеждал Селестию, что её сестра окончательно потеряна. Что в ней не осталось ни капли любви.

— Мне никогда не нравился этот старый козёл, — отрезала Найтмер с ядовитой усмешкой.

Голден тихо рассмеялась, лёгкий звон её смеха эхом прокатился по каменным сводам.

— Как бы там ни было… я рада, что мы снова вместе. Пусть и в других обличьях. Пусть при таких обстоятельствах. — Она улыбнулась теплее. — И я понимаю, что тебе всё равно, но… я всё равно рада за свою младшую сестрёнку.

— Даже не думай… — огрызнулась Найтмер, резко дёрнув ухом, но Голден всё равно закончила мягко, с какой-то почти материнской нежностью:

— …моя маленькая Вуна.

Найтмер вскинула голову, словно её только что окатили холодной водой. Глаза сверкнули яростью:

— Ты просто отвратительна Селестия. В любом своём обличье. — Она резко мотнула гривой, шагнула вперёд и рявкнула, срываясь на крик: — Да где уже эта дискордова оружейная?!

Голден, ухмыляясь уголком губ, подвела её к массивной двери, украшенной кованым орнаментом в виде перекрещённых копий.

— Вот она. — Её голос снова обрёл деловую твёрдость. — Обычно, знаешь, её охраняют куда более плотно. А сейчас… тишина.

Она провела копытом по замку, прислушиваясь к тягучему скрежету изнутри.

— И вот это, Вуна, мне совсем не нравится.

21. В плену страха

Песня призраков: https://youtu.be/8IjdkNaGI6k?si=NM8_01LW_YSjRlmZ

Вход в арсенал встретил сестёр не тесным каменным залом, как ожидалось, а чем-то совершенно иным. Стоило им переступить порог, пространство взорвалось бесконечными рядами стеллажей, стенды с оружием уходили вдаль, теряясь в сизой мгле, как в зеркалах, умножающих друг друга. Тусклый свет, исходивший будто ниоткуда, подёргивал золото рукоятей и ржавчину клинков, превращая всё это в неровный, переливчатый лабиринт, живущий своей тягучей, вязкой тишиной.

— Это… — Голден остановилась, обернувшись к сестре с недоверием, — это место должно было быть меньше. Гораздо меньше. — В её голосе слышалось и удивление, и осторожный страх.

Найтмер не остановилась. Она шагнула вперёд, тяжело ступая по каменному полу, звук её копыт отдавался гулким эхом под сводами, будто бесконечный арсенал был живым, сам отзывался на её присутствие.

— Мне нужны мои доспехи, — сухо бросила она, даже не оглянувшись.

Голден, сжав губы, пошла за ней.

— Те самые? — её голос сорвался, сделался резче. — Те проклятые доспехи, в которых ты ходила?

Найтмер повернула голову, взгляд её хищно сверкнул.

— Доспехи были обычные, — произнесла она низко, почти рыча. — Проклятой была я. — На миг она словно усмехнулась самой себе. — Когда вернулась, я заперла лишнюю силу в них. И теперь они мне нужны.

Сестра попыталась приблизиться, коснувшись её плеча, но Найтмер резко сбросила эту попытку, словно стряхнула муху.

— Не мешайся. — Её голос зазвенел ледяным металлом. — Займись своими делами, если они у тебя есть. А я — найду их.

И она пошла вперёд, глубже и глубже, будто воронка засасывала её в себя. Голден позвала её по имени, но ответ утонул во всё плотнее сжимающейся тьме.

Туннель возник незаметно. Ряды оружия растворились, уступив место гладким каменным стенам, уходящим вниз под бесконечным углом. Её рог светился ровным светом — и это был единственный остров света во вселенской черноте.

Она шла долго. Слишком долго. Сколько часов прошло? Или это были минуты, растянувшиеся в вечность? Усталость ещё не успела настигнуть, но тревога уже пронзала её сердце тонкими иглами.

Она обернулась.

Позади — ничего. Чёрный мрак, вязкий и глухой. Ни Голден, ни эха её шагов.

«Идти вперёд. Только вперёд», — повторила она про себя и продолжила спуск.

Коридор постепенно распахнулся в широкую пещеру. Потолки утонули во мраке, лишь кое-где тускло мерцали кристаллы, словно холодные глаза, подглядывающие из темноты.

Найтмер сглотнула, влажность пещеры обожгла её горло.

— Есть тут кто? — голос её, властный и низкий, прозвучал неожиданно хрипло.

Тень отозвалась движением. Из мрака вышел силуэт пони в доспехах.

Она дрогнула, сделав шаг назад. В броне угадывались черты её собственной армии.

— Нет… — прошептала она. — Этого не может быть. Это бред.

Она сделала резкий шаг в сторону, ускоряя движение, намеренно не глядя на видение. Но впереди — ещё один. И ещё. По краям пути один за другим застывали призрачные воины, одетые в её цвета, с пустыми глазами, словно смотрящие сквозь неё.

И тогда они запели.

Глухой хор сначала звучал будто шёпот, но с каждым шагом разрастался, превращаясь в древнюю, тяжёлую сагу, от которой холод шёл по коже. Слова, звучавшие эхом в камне, резали её сознание:

She's the queen of the night… For our god and king, she fights…

Голос множился, креп, становился величественным, как похоронный марш, как гимн павших, которых никогда не похоронили.

Найтмер зашипела, ускоряя шаг, не желая слушать, но они не умолкали.

Through the fire and flames… Through her enemies remains… They will see her glory now…

Она почти бежала, бормоча сквозь зубы:

— Иллюзия. Иллюзия. Это всего лишь иллюзия…

Но хор разрастался, стены пещеры дрожали от многоголосья. Призраки шли рядом с ней, их губы шевелились, и холодное дыхание будто касалось её шеи.

Shadows will call her name… In her darkest time… A light will come, break the pain…

И вдруг земля под её копытами исчезла.

Она даже не успела вскрикнуть — провалилась вниз, в зияющий разлом, который открылся прямо посреди пещеры. Мир рванулся навстречу, и хор оборвался, будто сам камень захлопнул за ней рот.

Тьма проглотила её целиком.

Она открыла глаза не в холодной бездне, куда провалилась, а у тёплого камина. Пламя, тихо потрескивающее, отбрасывало длинные языки света на стены зала. И стены эти были ей знакомы: серебряные полумесяцы, вкраплённые в мраморные плиты, сияли как живые; потолок разрисован под небосвод, чёрный, глубокий, с россыпью звёзд, будто она сама нарисовала его своим рогом. Дворец — один из тех, что возводился во времена её краткой, но гордой Ночной империи.

Запах специй и вина витал в воздухе, как дурман. Гул голосов и смех сливались с хмельным пением. По обе стороны длинного стола сидели её воины, её подданные, фанатики и почитатели, каждый из которых видел в ней не просто правительницу, а саму ночь, воплощённую в плоти.

И среди них — он.

Тот, кто никогда не умел смеяться. Всегда холодный, собранный, с лицом, где скулы резали тени, а глаза оставались пустыми. Но сейчас — совсем другой. Пьяный, с лёгким румянцем на щеках, он натянул ради смеха её шлем, поверх собственной брони. Полумесяц сиял прямо на его груди, словно живой символ его верности. И что ещё абсурднее — он нагло, дерзко, позволял себе то, чего в трезвости никогда бы не сделал: его копыто скользило под столом, касаясь её бока, лапая её, как будто он уже имел на это право.

Она должна бы была осадить его. Она — Найтмер Мун, императрица ночи, богиня. Но она лишь смеялась. Хрипловато, низко, как смеются после третьего кубка вина. Смеялась над его глупыми шутками, над бахвальством его боевых подвигов, которые он пересказывал, преувеличивая, едва не срываясь на оды самому себе.

И это было странно приятно.

Они сидели рядом, плечо к плечу, во главе стола. И выглядели так идеально, что только слепой не увидел бы в них пару. Она чувствовала его запах — смесь металла, пота, вина и чего-то ещё, едва уловимого, но родного. И в этот миг — да, только в таком состоянии — она могла позволить себе признать: она любила его. Не как инструмент. Не как подчинённого. Как личность.

Он приобнял её. Она не сопротивлялась.

Хор её воинов поднялся, гулкие голоса сложились в хвалебные песнопения ночи. Пламя костра плясало на их лицах. Он, наклонившись, осмелился коснуться её губами — не губ, нет, но шеи, чуть ниже уха, туда, где кожа была особенно чувствительной. И, шепча прямо в её гриву, пробормотал:

— Моё тело… моя душа… моё сердце — принадлежат тебе.

Она рассмеялась, чуть грубо, даже дерзко:

— Это даже не метафора, милый. Ты буквально моя собственность. Полученный приз ещё в те времена, когда я была Луной и верила в всякий бред о долге и преданности. И теперь я намерена выжать из тебя всё, что смогу.

Он вздохнул, чуть отстранился, глядя на неё с пьяной серьёзностью:

— У меня нет права спорить. Но… что будет потом? Когда война закончится? Мы ведь не сможем быть вместе, не так ли?

Она на миг задумалась, но вино делало мысли лёгкими и ускользающими.

— Я не думала, что будет после победы, — сказала она, с полуулыбкой. — Может, я буду править тысячелетия в безумном гедонизме. Как богиня, как императрица. Как вечное воплощение эпохи полночного кошмара.

— Тогда… — он снова вздохнул, и в голосе прозвучала обречённость, — тогда мне не найдётся места в твоём мире.

— Глупости, — отрезала она. — Ты мой. — Она позволила его копыту коснуться её ближе, скользнув к её груди, где перья переходили в мягкую плоть. Её дыхание стало тяжелее, и она прижалась к нему. — Я люблю тебя. Никогда не отпущу.

Он рассмеялся — тихо, почти печально.

— Ты так говоришь только потому, что напилась вина после битвы. Я не верю.

— Подчинись моей воле! — прорычала она, и в глазах её сверкнул огонь. Она насела на него, обвив крылом, утягивая в свои объятия, едва не поднимая с места, уже почти таща в свои покои. — Мне нужно, чтобы сейчас работал не твой мозг, а другой твой орган!

— Если такова твоя воля, — выдохнул он, утопая в её чёрных перьях, покрывая поцелуями её шею, её грудь, её крыло. — Я подчинюсь.

Но внезапно её смех, её хмельная ярость обернулись почти всхлипом. Она замерла, прижавшись к нему, и прошептала так тихо, что только он мог услышать:

— Скажи… что мне сделать, чтобы мы были счастливы? Чтобы ты остался?

Он посмотрел прямо ей в глаза. Его взгляд был трезвее, чем следовало бы после литров вина. Решительный. Жёсткий.

— Сдаться. Принять поражение. Принять свою гибель. Потому что тебя нет, Найтмер. Ты — лишь тень.

И в этот миг мир рухнул. Серебряные полумесяцы треснули. Небосвод потёк чернотой. Костёр взорвался, разлетелся углями. Весь зал, всё веселье, песни, крики, он — всё сорвалось в бездну. Мир рассыпался в чёрное, без остатка.

Одинокая аликорн лежала, вжимаясь мордой в холодный камень, и ревела так, будто её голос вырывал саму душу наружу. Тьма давила со всех сторон, густая, вязкая, беспросветная, а угли давно прогоревшего костра дымились в стороне, последние искры гасли, оставляя лишь горький запах пепла. И в этой тьме не было ничего, кроме её рыданий — надрывных, искренних, рвущих её грудь.

Она больше не боролась. Всё. Конец. Зачем? Зачем сражаться, если поражение было вписано в её судьбу с самого начала? Зачем ломать себя, если всё равно — пустота? Те, кто был дорог, давно исчезли. Те, ради кого ещё стоило поднимать меч — стали прахом. Она одна. Всегда была одна. И будет одна до конца.

И она почти смирилась. Почти позволила бездне поглотить её, почти согласилась раствориться в этой чёрной вечности.

Но вдруг — резкий удар света.

Солнечные лучи пронзили тьму, словно клинки. И чьи-то копыта, сильные, настойчивые, вцепились в неё, вытягивая наружу. Она забилась, захрипела, сопротивляясь, рыча:

— Нет! Пусти! Моя война ещё не окончена! Я — императрица ночи! Я — воплощение гнева, и боли, и мщения! Я — та, кто повергает абсолюты! Тысяча лет одиночества и безумия не сломали меня! Иллюзии не сокрушат! Я — ночь, непреклонная и вечная!

И, вскинув голову, она распахнула глаза.

Она стояла уже не в тьме. Перед ней — своды оружейной. Сотни стойк, стеллажей, блеск металла и магии. И рядом — Голден Фезер, тяжело дышащая, облачённая в золотые доспехи Селестии, чуть великоватые ей, но сияющие так ярко, что казались вырезанными из чистого солнца.

— Я не отпущу тебя, — произнесла Голден, пряча дрожь за твердостью.

— Что произошло? — резко спросила Найтмер, оттолкнув её копыта.

— Иллюзия, — ответила сестра, тяжело сглатывая. — Ловушка Сомбры. Он оплёл нас страхом, заковал разум. Я… я смогла вырваться. Нашла доспехи моей создательницы и поспешила за тобой. Но… что ты видела?

— Неважно! — рявкнула Найтмер. — Что видела ты?

Голден горько хмыкнула:

— Селестию. Она упрекала меня. Кричала, что я провалила своё задание, смысл моей жизни.

— Она была совершенно права, — фыркнула Найтмер. — Где мои доспехи?

Голден вздрогнула и молча указала копытом на дальний угол оружейной. Там, на стойке, стояла броня. Чёрный металл, словно впитавший в себя ночное небо, резные пластины, излучающие древнюю силу.

Глаза Найтмер вспыхнули, дыхание сбилось.

— Постой! — Голден шагнула вперёд, преграждая путь. — Ты уверена? Подумай! Пути назад не будет. Эти доспехи скрывают силу, что пожирает душу. Даже победив, ты

не сможешь устоять перед лицом безумия. Жажда вечной ночи снова поглотит тебя!

— Это не твоё дело! — рявкнула Найтмер, толкнув её в сторону. — Сейчас я хочу лишь одного — отомстить.

Она шагнула к стойке. Магия дрогнула, воздух вокруг задрожал. И один за другим — пластина за пластиной — доспехи легли на её тело. Грудная кираса сомкнулась на груди, накопытники с треском сжали её ноги и ударились о камень, звук металла разнёсся по залу.

И когда шлем опустился на её голову, зал содрогнулся.

Найтмер выгнула спину и зарычала. Её глаза вспыхнули ядовитым светом, тело стало меняться, расти. Перья удлинились, чёрные, острые, как ножи. Рога засияли голубым пламенем. Она вытянулась в размере, черты её стали звериными, чудовищными. Перед Голден стояло не создание из плоти, а сама ночь, воплощённая в монстра.

Она сделала шаг — пол под её копытами треснул.

— Наконец-то, — прорычала она, гулко, с эхом, — я вернула себе истинную форму. Теперь… я готова заявить свои права на этот мир. Пора покончить с жалким самозванцем, что узурпировал то, что моё по праву!

И, не оборачиваясь, направилась к выходу.

Голден стояла, побелев, сжимая копыто на груди. Её голос дрогнул:

— Это точно обернётся проблемами…

Коридоры дворца гремели эхом шагов, магических всплесков и осыпающихся кристаллов. Голден едва поспевала за сестрой, которая после своей метаморфозы двигалась так, будто стены сами отпрянули бы от дороги, если бы у них хватало здравого смысла.

— Куда ты так несёшься? — выдохнула Голден, в который раз перепрыгивая через разлом в мраморном полу. — В тронный зал?

Найтмер хмыкнула так, будто услышала самую нелепую шутку:

— В тронный зал? Чтобы меня там встретили три сотни тупых рыл в одинаковых доспехах? Спасибо, но я слишком ценю драматургию момента. Даже с моей силой, численное преимущество всё ещё на его стороне. Это… недоразумение нужно исправить.

— А куда тогда? — Голден на бегу едва не врезалась в её разлетающийся плащ.

— В библиотеку, — бросила та через плечо, будто речь шла о прогулке в сад. — Там меня ждёт кое-кто. И кое-что.

Дальнейшие вопросы сестры Найтмер проигнорировала. Слишком занята была тем, чтобы одним единственным, лениво пущенным лучом выжечь очередной отряд гвардейцев, решивших устроить засаду за колонной. Каменные стены вспыхнули от жара, воздух завонял гарью, а через секунду — треск: кристальная перегородка, заботливо выставленная кем-то на пути, разлетелась дождём осколков, от которых отражался мертвенный свет её магии.

— Умник, — буркнула она, пробираясь сквозь пыль. — Мог бы хоть что-то более оригинальное придумать.

И вот — библиотека. Огромный зал, усыпанный рядами книжных стеллажей, потолок, уходящий в темноту, и запах старого пергамента, перемешанный с пылью и свежими трещинами в кристаллах.

— Так… — Найтмер заскользила взглядом по полкам, а её магия уже яростно выдирала книги, перелистывала, отбрасывала. — Где-то здесь. Что-то, что даст мне верх.

— Ты можешь, наконец, сказать что именно ищешь? — Голден присела на поваленную колонну, пытаясь отдышаться.

— Нет, — отрезала Найтмер, и голос её прозвучал так, будто вопрос был оскорблением.

Она металась между рядами, книги падали на пол с глухим стуком, когда вдруг её ухо уловило тонкий скрип. Тихий — почти жалобный. Она резко обернулась, глаза вспыхнули.

— Покажитесь! — рявкнула она, и воздух в зале стал тяжёлым, как свинец. — Или я вытяну вас отсюда за кишки.

Под столом зашатались тени, и спустя миг показалась парочка: трясущийся канцлер Нейсей в нелепой попытке прикрыть собой библиотекаршу. Та едва держалась на ногах, и, завидев Найтмер, поспешно поклонилась, заикаясь:

— Я… я не знала, что вы… что ты… Л-Луна…

Найтмер хищно скривила губы.

— Ах, старые знакомые. Мир, конечно, тесен. Помню, как ты мне портила жизнь, милая. Какая прелесть — встречаться снова при столь… захватывающих обстоятельствах.

Кобылка почти упала ниц, умоляя о пощаде. А Нейсей, поправив мантию, бубнил в своей привычной манере:

— Почтенная Найтмер Мун… для меня честь вновь приветствовать вас в нашем мире. Уверен, вы сумеете спасти Эквестрию от этого хаоса…

— Тьфу, — перебила его Найтмер. — Ты был ничтожеством тогда и ничтожеством остался. Маг-книжный червь. В моё время твои «таланты» считались посредственностью.

Он побледнел ещё сильнее, но она усмехнулась:

— Но кое-что в тебе полезное есть. Знания. Ты ведь знаешь про зеркала. Лунные зеркала. Было два. Одно увезли в замок двух сестёр, но второе — разбитое Селестией — должно было остаться здесь. Где оно?

Нейсей попятился, кашлянув:

— Э-э… оно было уничтожено. По прямому указу Принцессы Твайлайт Спаркл…

— Что?! — проревела Найтмер так, что книжные полки дрогнули, а у Голден зазвенело в ушах.

— Н-но! — канцлер почти рухнул на колени, торопясь добавить. — Его составляющие были тщательно изучены! Мы научились синтезировать лунное стекло. Гораздо проще!

Тишина повисла тяжёлая, как перед грозой. Затем глаза Найтмер прищурились, и она медленно выдохнула:

— Насколько проще?

И тут — резкий хлопок крыльев. В библиотеку, словно ураган, ворвалась Фларри Харт. Щёки её горели, дыхание сбивалось, в груди она прижимала кристальное украшение в форме полумесяца.

Завидев фигуру Найтмер, она едва не рухнула в воздухе, замерев на месте с испуганным взглядом.

— Я… я принесла то, что… что просила Муншэдоу… — пробормотала она, задыхаясь, и прижала украшение сильнее, будто оно могло её защитить.

Найтмер прищурилась, вырвав из дрожащих копыт Фларри украшение, разглядела его с таким видом, будто в её глазах оно уже было ключом к победе. Тонкая грань кристалла сияла мягким холодным светом, отражая в её зрачках серебристые отсветы.

Она довольно хмыкнула, и, размахнувшись, метнула вещицу канцлеру. Тот, судорожно ойкнув, едва не выронил её, но сумел поймать.

— С твоим набором заурядных заклинаний, — проговорила она с хищной усмешкой, — наложить нужные мне чары на эту безделушку для тебя ведь не должно стать проблемой?

Нейсей поправил очки, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Те-теоретически… — он задумчиво хмыкнул, словно смакуя свой единственный козырь. — Да, я смогу. Но… потребуется время.

— Время у тебя будет, — отрезала Найтмер, её голос был как холодное железо, стукнувшее по камню. — Пока я отвлеку Сомбру и заставлю его собрать свои силы в одной точке. Ты будешь работать. Ты наложишь на него заклинание что я тебе предоставляю. Как только закончишь — доставишь это украшение мне. В тронном зале.

Нейсей торопливо закивал, и, увидев, как её взгляд темнеет, добавил с робкой торжественностью:

— Да, моя королева.

Найтмер довольно хмыкнула, будто приняла дань, и, щёлкнув хвостом, отрезала:

— А теперь — все данные о лунном стекле. Всё, что накопали ваши пыльные архивы. Живо!

Канцлер бросился к полкам, лихорадочно вытаскивая свитки, пергаменты, чертежи. Магия Найтмер подхватила их разом — десятки тонких лент текста закружились вихрем вокруг неё, разворачиваясь прямо в воздухе. Её взгляд бегал по строкам с ненасытной жадностью, впитывая каждую формулу, каждый символ.

— Голден, — бросила она через плечо, даже не отрываясь от чтения, — остаёшься тут. Следишь за ним и его девкой, чтобы не сбежали.

— Что?! — Голден сделала шаг вперёд, расправив крылья. — Ты не сможешь выйти против Сомбры одна! Это же безумие! Я должна быть рядом!

Найтмер наконец оторвалась от текста и метнула на неё взгляд, что воздух в зале стал тяжелее.

— Повторяю приказ. Ты не в том состоянии, чтобы спорить. Хочешь победы над Сомброй? — тогда слушайся.

— Но… — Голден сжала зубы, но замолчала.

Найтмер шагнула к ней ближе, её голос стал ниже, жёстче, с оттенком почти угрожающей заботы:

— Ты должна мне подчиняться. Я знаю, что делаю.

Они встретились взглядами. Упрямство в глазах Голден столкнулось с безжалостной решимостью Найтмер. В конце концов та резко выдохнула, словно признавая поражение.

— Ладно, — пробурчала Голден. — Но если ты сгинешь там в одиночку, я найду способ воскресить тебя, только чтобы прикончить самой.

Найтмер хищно усмехнулась.

— Вот это уже ближе к сестринской преданности, — буркнула она, и, оторвавшись от свитков, направилась к двери, её тень по стенам тянулась, будто сама библиотека боялась её выпускать.

Коридоры Кантерлота, некогда белоснежные, теперь гулко отдавались эхом грохота. Вибрация шла прямо по камням — словно весь город содрогался от боли. Снаружи в окнах виднелись зарева — улицы полыхали, отряды множищхся гвардейцев маршировали, как волны чёрного прилива, а крики горожан, смешиваясь с боевыми горнами, доходили даже сюда, сквозь стены дворца.

Но Найтмер не удостоила хаос ни взглядом, ни ухом. Шла величаво, как будто это был её парадный выход. Под копытами звенели кристаллы, с потолка сыпалась пыль, но её шаги были неторопливы, почти издевательски уверенные.

В конце коридора — высокие резные двери с изображениями солнца и луны, иссечённые трещинами. Она даже не остановилась — разогнавшись, врезала по ним, и створки с треском разлетелись в стороны, ударившись о стены.

Зал встретил её тишиной, но тишиной гнетущей, напряжённой. По обеим сторонам стояли ряды кристальных гвардейцев в оковах чар, их глаза горели зелёным, лица застыли масками. У подножия трона — Каденс. Цепи опоясывали её крылья и шею, она сидела на полу, опустив голову, тихо всхлипывала, плечи её подрагивали пока по длинным ресницам стекали ручейки слёз.

А на самом троне, лениво развалившись, сидел Сомбра. Не тот Сомбра, которого она знала и — в глубине души — когда-то хотела. И тем не менее его голос прозвучал обволакивающе-самодовольно:

— Ах, коллега, — произнёс он, осклабившись. — Какая честь. Благодарю тебя, что позаботилась о моём новом теле. Сидит как влитое, должен признать.

Найтмер фыркнула, шагнув вперёд.

— В тебе нет даже половины его харизмы, — процедила она.

Сомбра поднял бровь и склонил голову набок, играя её репликой.

— О, так вот в чём секрет? — усмехнулся он. — Всё дело было в том, что ты позволяла ему спать с тобой? Если это всё, я уверен, мы вполне сможем найти общий язык. Может, при моём дворе найдётся место и тебе.

Найтмер лишь оскалилась, и её клыки сверкнули в тусклом свете факелов.

— Увы, я предпочитаю сольную карьеру. — Голос её дрожал от насмешки и ярости. — Я могла бы оставить тебе твою снежную дыру, но Эквестрия — моя.

Сомбра расхохотался, хлопнув копытом по подлокотнику.

— Самодовольно, нагло и… предсказуемо. Ты всего одна. А мои силы не уступают твоим. Или ты думала, что я такой же бесхребетный и слабый, как твой жалкий любовничек?

Найтмер прищурилась, и её улыбка стала ещё более безумной.

— Рванёт рассвет, какой не пережить, — прорычала она. — Таких рассветов в мире не бывает. И нет таких созвездий, в которые все звёзды, сложились в этом зале. Считай хоть до зари.

Её рог вспыхнул. Воздух загудел, пол затрещал, и вокруг неё закружился вихрь из крошечных осколков стекла. Они звенели, сталкиваясь, собираясь в фигуры, и вскоре рядом с ней поднялись три огромных зеркала. Поверхности их не были гладкими — внутри клубились чёрные тени, расплывающиеся силуэты, как будто сама ночь пыталась вырваться наружу.

Сомбра привстал, в глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес.

Найтмер выдохнула, тяжело, сдавленно, с трудом удерживая величие момента в словах:

— Начнём же нашу битву… — её голос сливался с гулом магии. — О, тот, кого я так страстно обожаю… и тот, кого я столь искренне ненавижу!

Зеркала дрогнули, и тени внутри них зашевелились, готовые ринуться в свой последний бой.

22. Схватка Тени и Ночи

Тема Сомбры: https://youtu.be/Nb4GYo1ufCs?si=eZ59yt5oVK06i-QL

Из чрева зеркал, словно из треснувших гробниц, стали вырываться тени. Они рождались из осколков света и мрака, искажённые, уродливые, будто тела когда-то павших воинов ночи были переломаны и вновь собраны из самой тьмы. Их силуэты дрожали, менялись, текли, но глаза… глаза у всех были одинаковые. Те самые глаза — с кошачьим зрачком, светящиеся хищным бирюзовым пламенем, как у Найтмер.

Их голоса, сотканные из хрипов и шёпота, заполнили тронный зал. Они взывали к своей королеве, кричали и радовались, будто дети, увидевшие мать. Их хор разнёсся, заглушив дыхание факелов и даже ритм сердца зала:

— Она вернулась… Она не забыла… Даже спустя века, она помнит нас…

Найтмер подняла голову, и в её клыкастой усмешке отразилось безумное величие.

— Неразрывная клятва, — прорычала она, и её голос сотряс стены. — Клятва, что связала нас навеки. Вы отдали души в мои объятия, и я призываю вас снова.

Вперёд выступила массивная фигура — силуэт, больше остальных, с ломаным панцирем тьмы на теле. Он с трудом опустился на одно колено, насколько позволяла его искажённая форма. Его голос, глубокий и дрожащий, словно из пустого колокола:

— Мы ждали… твоего возвращения, великая королева.

Найтмер вскинула подбородок и протянула к нему копыто.

— Встань, генерал Мисти Найт. Мы давно не виделись… но ваш час наконец пришёл. — Её рог вспыхнул, и зеркала снова дрогнули, выпуская новые ряды. — Возьми «Шэдоуболтс» и пробей брешь в их строю. Открой мне путь к узурпатору, чтобы я сама завершила начатое!

Массивная фигура поднялась. Её морда исказилась в странной улыбке, но в глазах вспыхнуло узнавание.

— Сомбра… разве он не на нашей стороне?

Найтмер усмехнулась, хищно, почти с жалостью.

— Слишком долго объяснять. Исполни приказ.

— Как прикажешь, моя королева… — кивнул Мисти Найт, и его голос разнёсся над строем.

Тени за его спиной взвыли, рванувшись вперёд. Хор голосов поднялся до безумия, сливаясь в бредовую песнь:

— Мы — верные слуги ночи! Наша госпожа вернулась! Мы искупим наше поражение и принесём ей победу!

Песнопения, наполненные безумной радостью, смешались с топотом множащихся копыт. Зал загудел, как живое сердце, готовое лопнуть.

И вот — первый удар. Орда теневых чудовищ хлынула вперёд, как чёрный поток, и врезалась в ряды кристальных гвардейцев. Столкновение было таким, что даже стены дворца дрогнули.

Ровные, идеально выстроенные ряды Сомбры сомкнули щиты, выставили копья. Они не знали страха, их души были украдены, их воли не существовало. Но даже они — безмолвные, закованные в чужую власть куклы — зашатались, когда наткнулись на ярость теневых воинов.

Тварь из тени могла разорвать жеребца, словно тряпку. Из когтей их вырывались языки мрака, впиваясь в кристальные панцири и заставляя их трескаться. Но и гвардейцы не уступали — их копья пронзали тела чудовищ, заставляя их завыть и рассыпаться дымом, который снова собирался в уродливые фигуры.

Весь тронный зал превратился в мясорубку из тьмы и кристалла.

Коридоры дворца уже дрожали от колоссального грохота. Крики, удары, звон металла и хруст ломающегося кристалла сливались в единый рев, будто сама реальность содрогалась от столкновения силы воли двух безумных существ. Вскоре в тронном зале царил хаос апокалиптического масштаба: мозаичные окна, некогда сиявшие героическими сценами, теперь трещали, осыпались, пропуская наружу пульсирующее багровое свечение, что исходило от растущей кристальной язвы, расползавшейся из-под ног Сомбры.

На этом фоне Найтмер Мун выглядела воплощением кошмара, вышедшего из легенды. Колоссальная коса, сотканная из чёрного лунного света и искрящейся звёздной пыли, описывала дуги, каждый раз срывая с десятков врагов жизнь и форму. Лезвие будто само тянулось к телам, пробивало и дробило, превращая стройные ряды кристальных гвардейцев в разорванные клочья, осыпавшиеся на пол искрами, как осколки витражей.

За её спиной шёл ураган несомый Шэдоуболтс. Когда-то гордые фестралы и пегасы, теперь — чудовищные силуэты, искажённые, но по-прежнему быстрые. Их крылья рассекали воздух, они пикировали вниз, вгрызались в шеренги врагов, вырывая куски кристальных оболочек и срывая оружие из копыт. Они рвали строй так же яростно, как делали это века назад, и в их криках звучала не только преданность, но и фанатичный восторг — они наконец снова воевали за свою королеву.

Но армия Сомбры не уступала. Из пола и стен вырастали кристаллы — острые, длинные, как клинки, переплетаясь в сети, протыкая призрачные тела теней и подвешивая их, будто на ритуальных жертвенных шипах. Гвардейцы шагали без эмоций, без сомнений, они были идеально синхронизированы — каждый удар, каждый шаг звучал в унисон. От этого равнодушного марша веяло кошмарным величием, механическим совершенством, против которого ревущие тени казались хаотичными и дикими.

Найтмер же ломала всё на своём пути, словно сама стихия. Она прорывалась сквозь строй, оставляя за собой дыру шириной с реку. Её тьма смешивалась с сиянием разлетающихся кристаллов, каждый миг зала превращался то в ночное небо, то в ослепительный колодец света и стекла.

И всё же Сомбра ответил. Его воля подняла из пола новые кристальные выросты, что сомкнулись вокруг её ног, скрипя, будто хищные зубы. Найтмер рванулась — тщетно. Тогда, наполнив грудь воздухом, она взвыла так, что стены дрогнули. Вой её был не голосом, а магическим взрывом, который разнёс хрустальные тиски в пыль.

С криком она метнула свою косу. Лезвие, сияя мраком, пронеслось над полем боя, прорезая десятки врагов и оставляя за собой траекторию, словно раскалённая комета, пока не вонзилось в стену кристаллов перед Сомброй. Гулкий треск потряс зал, но оружие застряло, не дотянувшись до цели.

Сомбра встал с трона, медленно, почти лениво, но в его движениях чувствовалась чудовищная уверенность. Его глаза, горящие зелёным огнём, отразили бушующий зал. Он рассмеялся, низко, с нажимом:

— Опаснее, чем твоя хозяйка… любопытно. — Его магия вспыхнула, и несущиеся к нему Шэдоуболтс исчезли, будто иллюзии, растворившись в облаке пепла. Одним рывком он отбросил Мисти Найта, так что генерал врезался в стену, оставив в ней вмятину. — Верные слуги, да… мне бы не помешали такие. Но, увы, тенью не победить того, кто ими управляет.

Он шагнул вперёд, окинул взглядом поле битвы, где новые и новые тени выходили из зеркал, сталкивались с его бездушными легионами, и всё повторялось снова и снова — гибель, рождение, крик, хруст.

— Эта битва, — сказал он устало, почти с иронией, — будет вечной. Не так ли?

Тронный зал уже напоминал не архитектурное чудо Кантерлота, а зияющую рану на теле мира. Пол был завален кристальными обломками, пеплом и телами — теневыми и кристальными, различить их становилось всё труднее. Стены рушились, огромные проломы выпускали наружу рев битвы и вливали в зал лунный свет, холодный, но яркий, словно клинок.

Найтмер Мун подняла голову, её глаза горели ослепительным безумием. Вдохнув глубже, чем позволяли лёгкие, она прорычала, её голос перекрыл даже вой армии:

— Ночь всегда сильнее тени! Она абсолютна и не остановима!

Её рог вспыхнул, и с треском лопнул потолок. Глыбы камня и стекла рухнули вниз, но вместе с ними в зал вломился сияющий поток лунного света. Он падал прямым лучом, словно сама Луна обратила взор на свою дитя.

Найтмер воздела крылья к небу, и в её голосе впервые прозвучало не только безумие, но и отчаяние:

— Звёзды! Услышьте меня ещё раз! Дайте мне силы защитить моё наследие и обратить вспять врагов ночи! Вы уже помогли мне однажды вырваться из заточения… я прошу слишком многого, но клянусь — я отплачу за вашу милость сполна!

Ответом стал не звук, но дрожь реальности. Воздух вокруг неё заискрился, словно ткань мира трещала от перенапряжения. Тени завыли ещё громче, каждый их крик был гимном её имени. Их рев слился в хор, оглушающий, как шторм в горах.

Её тело стало меняться. Чёрный панцирь шерсти переливался искрами, крылья искривляли пространство вокруг себя, а по рогу пробежали звёздные молнии. Она взмыла, распластав перья, и, будто раскалывая мир, рванула сквозь ряды врагов.

И тогда всё померкло.

Мгновение — и вселенная вспыхнула колоссальной вспышкой, рождённой её крыльями. Свет и тьма, звёзды и пустота, вихрь космоса — всё сошлось в одном. Из зияющей дыры, будто чёрной пасти вселенной, она вышла вновь, тяжело ступив копытами на каменный пол. Камень треснул под её весом.

Она подняла голову, в её глазах светились не только луны, но целые галактики. Глухим, почти звериным голосом Найтмер произнесла:

— Ну что, Сомбра… стоят твои фокусы против самой богини?

Сомбра, шагнув из-за кристального обломка, впервые позволил себе удивление. Он окинул взглядом зал: руины, пепел, тени, кристаллы, всё смешанное в хаос. Трон исчез, стены зияли пустотой, дворец стал обломком мира.

— Ты всё уничтожила, — медленно сказал он. — Значит… так и быть. Пожалуй, ты сильнее.

Уголки его губ изогнулись в улыбке.

— Как хорошо, что против грубой силы я всегда предпочитал оружие по хитрее…

Он двинулся вперёд неожиданно быстро, почти скользя над землёй. Его рог сверкнул, и он коснулся её лба, оставив на нём пылающий знак.

В их взгляде сошлись две бездны — её глаза, полные звёзд, и его, пылающие зелёным пламенем. И в тот миг её мир перевернулся. Лунный свет потускнел, крылья дрогнули. Всё вокруг растворилось, оставив лишь бездонную пучину воспоминаний.

Тени прошлого хлынули на неё, как ледяная река, увлекая в глубину. Она почувствовала, как её тело замирает, а сознание проваливается туда, куда не ступала веками.

— Утопим тебя в твоей же ночи, — шептал Сомбра, и этот шёпот звучал громче грохота сражения.

Вечная ночь стояла над миром, и в этой тишине Найтмер открыла глаза. Мгновение ей показалось, что всё вокруг — лишь очередной её собственный сон, но холодный, неподвижный воздух, запах воска и камня, слишком материальные и плотные, не оставляли сомнений — это не её обычные бредовые видения.

Она лежала в огромной, богато убранной опочивальне. Своды потолка терялись во мраке, в окнах висела тьма без единой звезды, лишь серебристое сияние луны просачивалось сквозь изящные решётки. Бархатные портьеры колыхались от ветра, и казалось, что они дышат вместе с ней.

— Что за… — пробормотала она себе под нос, поднимаясь.

Слуга в чёрно-серебряной ливрее, словно выросший из воздуха, уже склонился в поклоне. За ним ещё двое — молчаливые, недвижные, как статуи, но она ясно ощущала, что они живые.

Идти пришлось почти машинально — ноги сами несли её вперёд по коридору, выложенному чёрным мрамором. На каждом повороте гвардейцы в тяжёлых панцирях склоняли головы, шурша копытами по камню. Никто не задавал вопросов, будто её появление здесь было привычным, естественным. Но сама она… ничего не понимала.

Коридор вывел в сад. Здесь воздух уже был другим: прохладный, влажный, пахнущий ночными цветами. Белые и фиолетовые бутоны раскрывались в лунном сиянии, словно ждали именно её.

Найтмер остановилась, и тогда её внимание приковало движение.

Смех. Лёгкие копытца. Несколько жеребят, совсем ещё юных, полностью чёрной масти, с искрами серебра в гриве, носились по газону. Их звонкий гоготок разрезал тишину, врываясь в сердце чего-то… забытого.

Она застыла, как ударенная. Один из жеребят, разогнавшись, резко переменил траекторию и, не снижая темпа, врезался в неё, обхватив её копытами. На миг она не поняла даже, что произошло: тёплое, маленькое тело прижалось к её груди, и прежде чем она успела вымолвить хоть слово, жеребёнок уже отпустил её и, смеясь, умчался обратно в тень сада.

Она осталась стоять в ступоре.

— Это… — прошептала она, даже не договорив.

И в тот момент почувствовала прикосновение. Чьё-то уверенное, тёплое копыто легло ей на талию. Она резко обернулась — и замерла.

Сомбра.

Но не тот тёмный владыка, с лицом, искажённым жаждой власти и яростью. Нет. Перед ней был иной — спокойный, почти довольный. Даже чуть игривый. Его глаза блестели ироничным огнём, а на губах играла полуулыбка.

— Как твой консорт, — произнёс он с нарочито серьёзным, чуть театральным тоном, — я рад приветствовать мою царицу снова. Честно говоря, я уже устал гоняться за ними.

Он кивнул в сторону скачущих жеребят.

— Это… были… — выдохнула она, но он закончил за неё:

— Наши дети. Неужели ты их не узнаёшь?

Найтмер уставилась на него, не находя слов. В горле першило от чего-то едва уловимого — то ли недоверия, то ли ужаса.

— Дети… мда, — буркнула она, словно сама себе.

Сомбра лишь хмыкнул и чуть мягче подтолкнул её в сторону.

— Пойдём. Давай оставим их играть. У меня есть место получше.

Он повёл её к краю сада. Там, под старым деревом с белой, почти светящейся в темноте корой, раскинулся ковёр ночных цветов. Бутоны открывались лишь в тени луны, и всё пространство вокруг светилось мягким, живым сиянием.

— Вывести целую гряду растений, цветущих только под светом ночи, — заметил он, усаживаясь под кроной, — было одним из твоих величайших проектов.

Она вскинула бровь, опускаясь рядом.

— Если честно, я представляла всё слегка иначе, — ответила она сухо, но позволила себе откинуться, тяжело снимая доспехи.

Сомбра, с какой-то неожиданной заботливостью, помогал ей отстёгивать крепления и класть пластины в сторону. Когда всё было снято, она вытянулась рядом с ним на мягкой траве.

— Мне снился странный сон, — сказала она, глядя на луну сквозь листву.

Он чуть наклонился, приобняв её. Его копыта скользнули ниже, нахально задержавшись там, где ей бы в иное время захотелось оттолкнуть. Его губы заскользили за её ухом, играя дыханием на коже.

— Странный сон? И что же за сон мог поразить мою жену, ту, что сама управляет снами?

Он не торопился. Его дыхание сначала было просто рядом, горячее, тяжёлое, касавшееся её гривы. Потом — мягкие губы на её шее, лёгкий прикус, и копыто на груди, давящее, как будто требующее подчиниться. Найтмер напряглась — но вместо сопротивления вдруг ощутила, что хочет этого давления, этой силы.

Он спустился ниже, поцелуями прочерчивая дорожку по её спине, и, задержавшись под основанием хвоста, раздвинул её бёдра, заставив её невольно опереться грудью на дерево. Его язык коснулся её там, где она уже пылала, и она едва не вскрикнула.

Её хвост сам дёрнулся в сторону, приподнялся, давая полный доступ. Никакого смущения — только немая просьба «продолжай». Он ответил настойчиво: тёплый, влажный, он водил языком медленно, глубоко, иногда резко вбирая, заставляя её прогибаться и упираться копытами в землю так, что трава ломалась под ними.

— Ха-а… — вырвалось у неё, низко, сдавленно.

Он не давал ей отдышаться: каждый новый рывок языка был чуть глубже, чуть наглее, и её дыхание стало сбивчивым, рваным. Тело само изгибалось, её круп дёргался в такт его движениям.

Когда она уже дрожала от предвкушения, он резко поднялся, навалился сверху, прижимая её к стволу, и вошёл одним сильным движением. Она громко выдохнула, почти рыкнув от наполненности, и ощутила, как её мышцы сами охватывают его.

Сначала он двигался медленно, сдержанно, будто пробуя глубину её тела. Каждый толчок — чуть глубже, чуть сильнее. Её дыхание стало громким, стоны сорвались сами собой. Потом он ускорился — тяжёлые, ритмичные удары заставляли её копыта скользить по земле, кора дерева впивалась в её грудь.

Она отвечала — мощными движениями навстречу, прогибами, короткими криками. Её грива падала вперёд, прилипая от пота к шее. Каждое его движение отзывалось в ней целиком, до дрожи в крыльях.

Иногда он замедлялся, скользя губами по её спине, впиваясь зубами в холку. Тогда его движения становились глубже, тянущими, и от этого её тело вибрировало в конвульсиях удовольствия. Но потом снова ускорялся, и ритм становился бешеным, сбивающим дыхание.

— Ах… быстрее… — сорвалось у неё сквозь стон, сама не веря, что просит этого.

И он поддался, вбивая себя в неё так, что мир вокруг растворился в одном лишь звуке их тел, в их стонах и шлепках.

Когда она почувствовала, что подходит к краю, её крылья распахнулись, напряглись, словно сами хотели взлететь. Внутри неё всё сжалось, и она застонала так громко, что голос сорвался на рык, встречая его каждый толчок.

Он тоже уже не сдерживался: стиснув зубы, с хрипами он двигался всё быстрее, всё глубже.

— Нам нужно.... завести… ещё одного… — выдохнул он в её ухо, и вместе с этими словами последовал мощный последний рывок.

Их оргазмы слились в один: её тело сжалось вокруг него в конвульсиях, стоны стали криками, его движения стали судорожными, и он разрядился глубоко внутри неё, заставив её выгнуться до боли, вонзив зубы в его гриву.

Они замерли, слипшиеся, тяжело дыша. Он не выходил из неё, оставаясь плотно прижатым, а она, дрожа, всё ещё чувствовала пульсацию внутри, остатки жара, растекающегося по ней.

Она повернула голову, притянула его морду и поцеловала жадно, до боли, вбирая его дыхание.

— Дети могут… заметить… — прошептала она, всё ещё содрогаясь мелкой дрожью.

Он только хрипло рассмеялся, уткнувшись в её шею:

— Они далеко. А если и придут — слуги с ними поиграют. Пусть у нас будет наше время.

Она тяжело дышала, глядя вбок, в сияние луны, и наконец пробормотала:

— Слишком уж… идеальный этот мир.

— Ты — моя королева, — ответил он сразу, почти торжественно. — Ты победила. Ты заслужила счастье. Заслужила меня.

Эти слова ударили неожиданно трезвяще. Найтмер резко втянула воздух, стянула с себя остатки его тепла и машинально провела копытом по телу, словно смывая следы.

— Что-то тут не так… — прошептала она. — Слишком гладко.

Вдруг её голову пронзила боль, резкая, словно чужая мысль пыталась пробиться сквозь её сознание. Она схватилась за виски, выдохнув сквозь зубы:

— Это… бред. Чистый бред… Неужели… неужели это иллюзия?

Она приподнялась, глядя прямо ему в глаза, и голос её сорвался в яростный смешок:

— Значит, вот как, ублюдок? Ты решил вместо страха дать мне иллюзию счастья?..

Ветер в саду стих так же внезапно, как и начинал, и только лунный свет ещё колыхался на поверхности чёрных зеркальных прудов. Сомбра, обнявший её, говорил мягко, почти с лаской:

— И что с того? Разве ты не заслужила идеального мира? — его голос был полон опасного спокойствия, будто он излагал истину, давно доказанную. — Там, за гранью, тебя ждёт лишь гибельный дождь безумия и мучительная смерть. Разве это — лучший исход для храброй воительницы?

Найтмер вскинула голову и рассмеялась низко, глухо, с металлическим оттенком в голосе, словно в её смехе звенела сталь.

— Ты пытаешься подарить мне иллюзию выбора. Обернуть клетку в золото, напоить сладким вином, завалить чёрными розами… Ты создал для меня настолько сладкую реальность, насколько позволили твои копыта. Но твоя ошибка — в источнике знаний.

Она резко развернулась к нему, и её глаза вспыхнули бирюзовым пламенем.

— Ты копался не в моей душе. Ты тянул сведения из того, кто всегда был рядом, — из марионетки, которой я сама промыла мозги. Той, что обожает меня по принуждению. Оттуда и твои «знания» обо мне. Вот почему он был уверен, что я хочу сбежать с ним за зеркало. Вот почему ты поверил, что семейная идиллия — моё сокровенное желание.

Сомбра качнулся назад, губы его дрогнули.

— Это… невозможно.

— Напротив, — перебила она с ледяным спокойствием. — Это его фантазии. Не мои. Я не Луна. Я не мечтающая девочка. Я — богиня. Я — воин. Я — королева. Я никогда не жаждала тёплого очага, стаи жеребят и ласковых объятий. Это не мой путь. Для меня нет никакого «сложного выбора».

Её слова звенели, как удары молота по наковальне.

— Нет! — сорвалось у него, почти криком.

Она улыбнулась, и её клыки блеснули в свете луны.

— Да, — шепнула она, и с хохотом разорвала ткань самой реальности.

Сад рассыпался, словно мозаика из чёрного стекла. Всё исчезло — дети, деревья, лунные цветы, его ласки. Она снова стояла в разрушенном тронном зале. В воздухе пахло гарью и пылью. Всё это длилось лишь мгновения, но хватило, чтобы Сомбра понял: она отвергла его иллюзию.

— НЕТ! — заревел он и, сорвавшись, бросился на неё, рог вспыхнул красным пламенем. Удар пришёлся в голову, её шлем треснул, кусок упал на каменные плиты, и по щеке Найтмер потекла горячая кровь.

Она лишь оскалилась, прорычав, и рванулась вперёд, обвивая его крыльями, будто затягивая в чёрный купол. Они рухнули на пол, и Сомбра извивался, крича, чтобы она отпустила. Но её хватка была железной.

— Думаешь, только ты умеешь играть со страхами и иллюзиями? — её голос резал воздух. — У меня есть то, чего нет у тебя. Воспоминания Луны. Воспоминания обо мне и о тебе.

Она прижала свой рог к его лбу, и мир вокруг содрогнулся. Их фигуры расплылись, превратившись в единое чернильное пятно, клубящееся, словно живая тень.

…Когда Сомбра очнулся, его дыхание сразу же обожгло морозом. Он лежал посреди бескрайней ледяной пустоши, рядом с погасшим костром. Над ним — только звёзды, чёрные, холодные. Он был укрыт тяжёлым одеялом, и кто-то настойчиво согревал его своим телом, прижимаясь сбоку, не позволяя замёрзнуть окончательно.

Сомбра попытался пошевелиться, но тело отозвалось ломотой. Хрип сорвался с его губ. И только теперь он понял: что бы это ни было — не его иллюзия.

Сомбра с трудом шевельнул губами, гортань пересохла, но всё же он сглотнул, чувствуя, как холод резал лёгкие. Копыта онемели от мороза, но хватило сил приподнять край одеяла. Взгляд упал на то, что он ожидал увидеть меньше всего.

Рядом, уткнувшись носом в его бок и мирно сопя, лежала юная синяя аликорн, ещё слишком хрупкая, слишком юная для величия, которое позже станет её судьбой. Луна. Настоящая, живая, и слишком убедительная в своей простоте.

Сомбра резко выдохнул, почти задохнувшись:

— Это… бред.

Луна, лениво потянувшись, приоткрыла глаза. Её ресницы, покрытые инеем, дрогнули, и на губах появилась лёгкая, почти домашняя улыбка.

— Доброе утро, — мягко сказала она, зевая. — Рада видеть твою поражённую морадшку с утра. Ты же не передумал? Мы идём на север, как договаривались.

Она подняла голову, всматриваясь в него ясными глазами, в которых отражался костёр.

— Моя сестра ждёт меня на юге, — напомнила она. — Я уважаю твой путь, Сомбра. После всего, что мы прошли… Но ты уверен, что хочешь расставания? Пусть и на время?

Сомбра замер, будто его ударили молотом. Он резко качнул головой:

— Это… бред! Наваждение! Этого никогда не было!

Луна удивлённо моргнула, приподняв бровь:

— Не было? Чего именно? Мы бродим по этой земле вместе столько, сколько я себя помню…

— ЛОЖЬ! — взревел Сомбра, и его голос сорвался на крик боли, отчаяния. Он забился, как зверь в клетке, но на самом деле его уже удерживали. Найтмер, чьи крылья сомкнулись вокруг него, держала его в железной хватке, стиснув до скрипа костей. Он извивался, рвал чёрное оперение, оставляя в нём дыры, но она только рычала, упрямо не отпуская.

— Ты ничего не помнишь, — сказала она сквозь его удары, дыхание её горело, как огонь. — Но я помню.

Крики битвы прорвались в их схватку. За пределами купола, сотканного из её крыльев, бушевал хаос. Сотни теней и гвардейцев рвали пространство, мечи и копья сверкали в отблесках заклинаний.

И вдруг сквозь этот мрак, как солнечный луч, прорвалась фигура. Голден Фезер. В её зубах сверкало украшение в виде полумесяца.

— Сестра! — её голос был полон отчаяния и решимости. — Я принесла его!

Она скользила сквозь поле боя, уклоняясь от стрел, ударов копыт, от цепких теней, что рвались сорвать её в полёте. Но одно копьё настигло её — пронзило крыло, развернуло в воздухе, и она рухнула, сжимая зубами добычу. Украшение отлетело.

— Принесите это! — взревела Найтмер.

Один из Шэдоуболтс, вырвавшись из схватки, рванулся к поблескивающему на камнях полумесяцу. Тени тянулись к нему, стрелы свистели, но он прорвался, схватил в зубы и, поливая дорогу собственной кровью, пронёсся через грохот битвы.

Он рухнул к её копытам, поклонившись, и протянул украшение.

Найтмер коротко кивнула, забирая. В глазах её вспыхнул свет древней, упрямой решимости. Она обернулась к Сомбре. Его тело упрямо извивалось, взгляд горел красным.

— Даже будучи худшей из её частей, — сказала она тихо, но каждое слово било, как молот, — я всё ещё Луна.

Она резко развернула его, обнажив бок, и там, на тёмной коже, вспыхнуло её клеймо — тонкий, почти незримый полумесяц.

Сомбра захрипел, но не успел вырваться. Найтмер вставила украшение в метку, и оно вплавилось в тело, словно живое.

Она посмотрела ему в глаза, её дыхание коснулось его губ.

— И я желаю тебе спасения, — прошептала она.

И, не дав времени на ответ, впилась в его рот поцелуем. Струя тёмной магии потянулась между ними, переливаясь, как чёрный огонь, переходя от её рта к его.

Сомбра захрипел, захлебнулся, рванулся, и всё же издал звериный рёв:

— Что ты делаешь?!

— Я вытягиваю из тебя тьму, — прохрипела Найтмер, чувствуя, как чёрная энергия, вязкая и тяжелая, словно смола, переливается из его груди в её, выжигая внутренности огнём. Глаза её светились болезненным, ярким светом. — Луна не смогла бы… Она не решилась. Она боялась, что не выдержит. Но я… я не Луна.

Сомбра содрогнулся всем телом, копыта дрожали, дыхание рвалось хрипами, искажённое лицо заливалось потом и слезами.

— В… во мне слишком много, — выдохнул он, захлёбываясь. — Ты не выдержишь. Она сожрёт тебя!

Она только оскалилась, прижимая его крепче, и её голос прозвучал как рык боевого рога:

— Это ничто для существа, чьё сердце и так чернее самой ночи! Ты заслужил право на спасение, даже вопреки своим грехам.

Его взгляд, изломанный, полыхающий ужасом и болью, вдруг смягчился. На глазах заблестели слёзы — настоящие, живые, давно забытые.

— Я… — голос сорвался, и он будто задохнулся от собственной памяти. — Я вспоминаю. Всё… впервые за целые века. Кем я был. До того, как стал чудовищем… Луна… её глаза, её смех…

Его крик оборвался, и в ту же секунду вокруг началось чудо: ряды его воинов, ещё мгновение назад рвавшихся в бой, словно статуи застопорились на месте, потом один за другим начали валиться в прах, точно лишённые опоры марионетки. Вся армия тьмы рухнула, как по команде, и поле битвы затихло.

Найтмер, тяжело дыша, скривилась в усмешке, в её голосе прозвенела холодная, расчётливая нота:

— Твоё тело мне ещё понадобится.

Сомбра едва повернул голову, его глаза уже стекленели, но он всё же смог изумлённо произнести:

— Что?..

— В украшение, — Найтмер прижала полумесяц сильнее к его боку, и тот вспыхнул огнём, — я приказала заложить заклинание, создающее осколок души. То самое, что когда-то породило и меня, и тебя... — Она на мгновение сбилась, но тут же стиснула зубы. — Благодаря твоему опыту, я знаю, как вернуть тело тому, кто нужен мне.

Сомбра прикрыл глаза, дыхание его стало рваным, редким. И всё же он кивнул, губы тронула слабая тень улыбки.

— Это… меньшее, что я могу для тебя сделать.

Найтмер тихо хмыкнула, в её голосе сквозила неожиданная мягкость.

— Тогда… передай привет Луне.

Она прижалась к его уху, шепнула глухо, с горечью, что режет сильнее любого меча:

— Скажи ей, что Найтмер любит её. Вопреки всему. Даже после того, что она сделала со мной. Мы так и не получили счастья на этом свете… быть может, оно ждёт нас на другом.

Сомбра закрыл глаза, и слабым голосом ответил:

— Я передам…

Она не дала ему договорить. Впилась клыками в его шею, и густая горячая кровь хлынула по её губам и подбородку. Он выгнулся, дёрнулся, но уже не сопротивлялся — наоборот, будто сам отдался её объятию. Его сердце билось ещё несколько мгновений, отчаянно, как пойманная птица, а затем замерло.

Чёрная энергия рванулась наружу, а украшение, вонзившееся в его бок, вспыхнуло ярким белым светом, высасывая душу из тела. Плоть Сомбры обмякла, тяжело осела на пол.

Найтмер, шатаясь, приземлилась рядом, её грудь вздымалась, в глазах горела смесь боли и победы.

И где-то над ними, в вышине, над развалинами дворца, над рваными облаками, застывшими в лунном свете, произошло то, ради чего она пошла на всё.

Две души — истерзанные, измученные, веками разлучённые и обречённые на одиночество — наконец нашли друг друга. Слились в сиянии, что не видел никто, кроме звёзд. И ушли туда, где свет вечного неба будет согревать их в покое.

На земле же осталась Найтмер — одинокая, в крови, среди руин.

Зал гудел тревогой и гулкими стонами — гвардейцы, цепенеющие пленники, дрожащие гости Гала. Они приходили в себя рывками, словно выныривали из глубин кошмара, и каждый новый вдох отдавался паникой. Вдоль стен, в чернильной дымке, тени выстраивались в ровный ряд. И как по команде — одно за другим — опустились на колено, их голоса загремели низким, хриплым унисоном:

— Воля королевы исполнена. Мы ждём новых указов.

Этот хор ударил в грудь всех, кто ещё мог дышать. Пленники, едва освободившиеся из пут, в ужасе отползали назад, шарахаясь от послушных чудовищ.

Сквозь обугленные проломы подлетела Голден Фезер. Её крыло, в пятнах крови, подрагивало, но она держалась прямо. С трудом вытянула из-под обломков запыхавшуюся Каденс и, тяжело опершись на копыто, спросила:

— Что… что тут произошло?..

Найтмер, чья фигура теперь тянулась к потолку — тьма наложилась на плоть, искривив её очертания, — обернулась. В её клыкастой улыбке не было ни капли усталости, только хищная самоуверенность.

— Я сделала то, чего Луна не смогла. — Её голос разнёсся, как удар колокола. — Я подарила ему покой. Оставила лишь искру, которая нужна мне.

Она встряхнула копытом бесчувственное тело жеребца, подняв его перед собой.

— Просыпайся, — прошипела, и Сомбра, хрипя, открыл глаза.

Мгновение воины — и свои, и чужие — напряглись. Каденс закричала, отшатываясь:

— Он жив! Он… он снова жив!

Сомбра пошатнулся, поднялся, его взгляд блуждал, как у слепого. И, остановившись на Найтмер, он тихо спросил:

— Кто я?.. Кто ты?.. Мы… мы встречались раньше?

В зале повисла тишина, резкая и болезненная.

Найтмер медленно склонила голову, изучая его лицо.

— Ничего не помнишь?..

— С тобой точно, всё в порядке?.. — Голден Фезер осторожно подошла ближе, с ужасом глядя на её искажённое, тёмное, до жути огромное тело.

Найтмер рассмеялась низко и гулко, будто эхом.

— Более чем.

— Тогда… может, прикажешь этим тварям исчезнуть? — голос Голден дрогнул, но она старалась держаться.

— С чего бы это? — взорвалась Найтмер. — Я вернула себе форму, вернула силу! У меня — армия, и никто не остановит меня! Я подниму вечную ночь… — её копыто ткнуло в растерянного жеребца, — и проведу её с ним.

Голден сжала зубы, шагнула ближе:

— Значит, ты окончательно поддалась тьме?..

— Я и не отрекалась от неё! — в голосе Найтмер прозвенела сталь. — Это вы все бросили меня! Наш союз был лишь ради одной цели. Я её достигла. Зачем мне доверять вам дальше? Вы ведь сразу же попытаетесь заточить или убить меня!

Она распахнула крылья, зал загрохотал от ветра.

— Кто вообще посмеет бросить мне вызов?

И именно в этот момент в пролом хромая вошла белоснежная фигура. Пыль и свет упали на её гриву, искрящуюся светом. Селестия. Её походка была тяжёлой, но взгляд — холодным и собранным.

— Простите… — тихо сказала она, оглядывая руины, — а почему мой дворец в руинах?

Гвардейцы вскрикнули, пленники в панике метнулись к стенам. Взгляд Селестии скользнул по тёмным теням, по громадному телу Найтмер, по Сомбре, что стоял пустыми глазами.

— Когда… когда тени, что держали моё сознание, вдруг исчезли, — продолжила она, слегка морщась, — я очнулась… в какой-то усыпальнице. И знаете что? Там какие-то пони со светящимися глазами рисовали и писали на моём лице маркером… — она нахмурилась. — Нехорошие вещи.

Зал замер. Селестия медленно подняла голову, её глаза полыхнули светом рассвета.

— Так. Кто мне объяснит, что тут происходит?

23. Сжигая мосты

Тронный зал, некогда сиявший мрамором и золотом, теперь напоминал разорванное сердце, в котором вместо крови пульсировала тьма. Кристаллические наросты, ещё недавно подчинённые чужой воле, теперь застыли, как мёртвые осколки чужого сна, а между ними — тела, разбросанные в хаосе, дыхание тех, кто выжил, и тяжёлое, глухое эхо произошедшего.

Селестия стояла на коленях у тела Луны.

Не величественная правительница, не богиня солнца, не та, чьё имя веками произносили с благоговением — а просто кобыла. Её плечи дрожали, радужная грива спуталась, прилипла к щекам, влажным от слёз, и голос, сорванный, хриплый, едва держался на грани звука, когда она прижималась лбом к холодному, уже неподвижному телу.

— Луна… — почти беззвучно выдохнула она, будто боялась, что громкость может разрушить остатки этой реальности. — Луна, пожалуйста…

Ответа не было.

Чуть поодаль, в тени разрушенного трона, Каденс сжимала в копытах тело Шайнинга. Она уткнулась в его шею, будто пытаясь вернуть тепло, которого уже не было, и тихий, срывающийся плач переходил в глухое, животное рыдание.

— Нет… нет, нет, нет… — шептала она, как заклинание, которое не срабатывает. — Ты не можешь… ты не можешь…

Фларри стояла рядом, не двигаясь.

Её глаза были широко раскрыты, но слёзы текли молча, словно она даже не успевала осознать, что происходит. Мир вокруг неё рушился слишком быстро.

И только в другой части зала, отделённой линией напряжённого, почти осязаемого страха, стояла она.

Найтмер Мун.

Её силуэт возвышался над обломками, огромный, изломанный, покрытый трещинами, из которых просачивался холодный свет.

В её объятиях стоял жеребец, тело которого ещё недавно было вместилищем чуждой, древней воли, теперь казался… пустым. Его взгляд блуждал, не находя опоры, дыхание было неровным, а ноги подрагивали, будто он только учился стоять.

Найтмер держала его почти осторожно.

— Смотри на меня, — тихо сказала она, чуть наклоняя голову, её голос больше не был ревущим громом, а стал низким, почти шёпотом. — Смотри… ты помнишь?

Он моргнул.

— Я… — голос его сорвался, как у ребёнка, впервые пытающегося назвать себя. — Я… не знаю.

— Мы… — начала она, и голос её дрогнул, но тут же выровнялся, словно она силой подавила слабость. — Нас связывало... ну буквально всё. Понимаешь? Всё.

Он нахмурился, будто это слово было слишком большим, чтобы вместиться в его пустую память.

— Я… не чувствую этого.

Найтмер чуть сильнее сжала его плечи.

— Почувствуешь, — почти резко ответила она. — Я… верну тебя.

— Хорошо… — тихо произнёс он, будто соглашаясь не с ней, а с необходимостью.

Где-то за их спинами раздался резкий звук.

Солнечный аликорн медленно поднялась, всё ещё дрожа, но в её взгляде уже не было только боли. В нём зажигалось что-то иное — холодное, ясное, беспощадное.

Она развернулась.

— Что… — голос её сорвался, но она заставила его стать твёрже. — Что ты наделала?!

Зал будто сжался вокруг этих слов.

Найтмер не обернулась сразу.

Она лишь слегка наклонила голову, как будто этот вопрос был… ожидаем.

— Я сделала то, что должна была, — спокойно ответила она, всё ещё не отпуская жеребца.

— Должна была?! — Селестия шагнула вперёд, копыта гулко ударили по треснувшему полу. — Ты позволила ему убить её! Ты позволила...

— Я его остановила, — резко перебила Найтмер, и в её голосе на мгновение вернулся холодный гнев.

— Слишком поздно!

— Это не её вина, — вмешалась Голден Фезер, быстро вставая между ними, хотя сама едва держалась на ногах.

Её броня была покрыта трещинами, крыло дрожало, но взгляд оставался упрямым.

— Она… она победила его! — добавила она, чуть запнувшись, будто сама не до конца верила в собственные слова. — Она остановила Сомбру!

— Победила? — Селестия усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем злобы. — Посмотри вокруг, Голден. Это ты называешь победой?

Фларри шагнула вперёд, неуверенно, словно каждая клетка её тела сопротивлялась движению.

— Она… — голос её дрожал, но она заставила себя продолжить. — Она спасла нас… правда… если бы не она…

Кобылка запнулась, взгляд её скользнул к телу отца, и слова застряли в горле.

— Но… — тихо добавила она, глядя на Найтмер, — почему… ты его держишь?

Каденс резко подняла голову.

Её глаза были красными, опухшими, но в них уже горел гнев. Она медленно поднялась, отпуская тело мужа.

— Потому что она такая же, как он, — прошипела она.

Найтмер наконец повернулась.

— Осторожнее, принцесса, — тихо произнесла она.

— Это он убил Луну! — закричала Каденс, шагнув вперёд. — Это он убил моего мужа! А ты… ты...

— Тот, кто сделал это, — мёртв, — резко ответила Найтмер.

— О, конечно! — Каденс истерично рассмеялась. — Как удобно! Новый, чистый, невинный! Можно обнять, можно...

— Замолчи.

Это было не криком.

Это было приказом.

Каденс замерла на мгновение, будто сама не поняла, почему её голос оборвался.

Селестия медленно вдохнула.

— Я совершила ошибку. Я позволила ему вернуться. Я думала… — она закрыла глаза на секунду. — Я думала, что это поможет тебе.

Найтмер молчала.

— Но вместо этого, — продолжила Селестия, — он стал палачом. И ты… — её взгляд стал жёстче, — ты позволила этому случиться. Отпусти его. Это твой последний шанс доказать, что ты не стала тем, кем я тебя всегда боялась увидеть.

Найтмер медленно посмотрела на неё.

Потом — на жеребца в своих объятиях.

Он смотрел на неё растерянно, почти беспомощно.

— Ты хочешь, чтобы я отдала его? — тихо спросила она.

— Я хочу, чтобы ты сделала правильный выбор.

— Я. Не. Брошу. Его. — отчеканила она безапелляционно.

Каждое слово отозвалось в треснувших стенах, в обломках трона, в застывших кристаллах, будто сам дворец ещё не решил, кому теперь принадлежит право звучать в нём.

Она прижала жеребца ближе к себе, крылья сомкнулись вокруг него плотнее, словно чёрный кокон, отсекающий весь остальной мир.

— Он ничего не помнит, — продолжила она уже тише. — Ты смотришь на него и видишь чудовище. Но он как ребёнок, Селестия.

Аликорн сделала шаг вперёд, медленно, выверенно, словно боялась спугнуть хрупкое равновесие, на котором держался весь этот зал.

— Я не собираюсь его убивать, — ответила она, и в её голосе, несмотря на усталость, звучала сталь. — Я заточу его. Надёжно. Без боли. И если ты… — она чуть задержала взгляд на искажённом теле Найтмер, на её крыльях, на глазах, в которых всё ещё пульсировала чуждая энергия, — если ты докажешь, что способна мыслить здраво… я позволю тебе его видеть.

Найтмер тихо рассмеялась.

Сначала почти неслышно, затем чуть громче, и в этом смехе не было радости — только усталость и что-то глубоко язвительное.

— Здраво? — переспросила она, чуть склонив голову. — После всего этого ты ещё смеешь говорить мне о здравомыслии?

Она сделала шаг вперёд, не отпуская жеребца, и тени за её спиной едва заметно шевельнулись, словно откликнувшись на её настроение.

— Всё, что произошло здесь, — продолжила она, уже жёстче, — на совести Луны.

Селестия вздрогнула.

— Не смей...

— Смею, — перебила её Найтмер, и в голосе её мелькнула боль, почти скрытая за гневом. — Ты хочешь правду? Я скажу тебе правду. Она знала, на что идёт. Она знала, что он опасен. И всё равно… — Найтмер на мгновение запнулась, словно слова давались ей тяжелее, чем она ожидала. — Всё равно она… позволила этому случиться. Раз за разом совершая ошибки. И знаешь, что самое смешное? Я её любила.

Селестия замерла.

— Любила, — повторила Найтмер, уже почти шёпотом, но каждое слово звучало отчётливо. — Несмотря на всё. Несмотря на её ненависть. Несмотря на то, кем она меня сделала.

Она выпрямилась, будто стряхивая с себя это признание, как нечто лишнее.

— Но сейчас это уже не имеет значения.

Её взгляд стал холоднее.

Рассчётливее.

— У меня есть решение, — сказала она. — Решение, которое устроит всех, — продолжила она, и в её голосе вновь появилась уверенность. — Мне нужно зеркало перемещения. То самое. Ты знаешь о нём.

Селестия нахмурилась.

— Ты не...

— Мне нужна кровь, — перебила её Найтмер спокойно, почти буднично. — Кровь аликорна, — она бросила короткий взгляд в сторону принцессы любви.

Каденс инстинктивно отшатнулась.

— Ты с ума сошла… — прошептала она.

— Возможно, — легко согласилась Найтмер. — Но это не меняет сути.

Она чуть наклонилась вперёд, и её глаза блеснули.

— Мы уйдём. В другой мир. Где никто нас не знает. Где никто не будет пытаться нас судить, запирать, исправлять. Начнём всё заново.

Жеребец в её объятиях чуть пошевелился, будто слова «начать сначала» задели в нём что-то глубже, чем память.

— Этот мир… — Найтмер медленно обвела взглядом разрушенный зал, тела, трещины, кровь, — этот мир требует от меня только одного. Он жаждет, чтобы я стала тем, кем должна быть. Чтобы я очистила его. Я уже чувствую этот шёпот в своих мыслях. Мой самоконтроль не будет вечным. Апокалипсис, — заложен в мою природу самой гармонией.

Она усмехнулась.

— Я не обязана ему подчиняться.

Селестия покачала головой.

— Ты сама слышишь, что говоришь? — тихо спросила она. — Ты собираешься сбежать… в неизвестность. Ты не знаешь, что будет там. Не знаешь, станете ли вы лучше. Или хуже.

Она сделала ещё шаг вперёд.

— Я не могу позволить тебе уйти и просто… надеяться, что в другом мире вы не станете угрозой для кого-то ещё.

— Значит, ты предпочитаешь держать нас здесь? — холодно спросила Найтмер. — Под замком? Под присмотром? Как зверей?

— Я предпочитаю самый надёжный вариант, — жёстко ответила Селестия. — Для всех.

Голден Фезер напряжённо переводила взгляд с одной на другую, чувствуя, как разговор медленно скатывается к тому, что уже невозможно будет остановить словами.

— После всего, что ты сделала, — продолжила Селестия, — мы готовы… пощадить тебя. Учесть твою роль в победе над Сомброй. Дать тебе шанс.

Найтмер рассмеялась.

На этот раз громко.

— Пощадить? — переспросила она, и в голосе её зазвенела чистая насмешка. — Ты предлагаешь мне… милость?

Она выпрямилась во весь рост, и её тень легла на пол, как чёрное пятно, расползающееся под копытами всех присутствующих.

— Мне не нужно твоё снисхождение, Селестия.

Селестия тяжело вздохнула.

— Я защищала тебя, — резко сказала она. — В замке. От того, что там было. От...

Найтмер медленно повернула голову.

Её взгляд скользнул в сторону, где в полумраке всё ещё стояли… силуэты.

Те, кого Селестия назвала чудовищами.

Те, кого она сама назвала бы иначе.

— От них? — тихо переспросила она.

Призрачные фигуры, искажённые, полупрозрачные, но всё ещё сохраняющие очертания пони, стояли неподвижно, словно ждали.

Ждали её.

— Это не чудовища, — мягко сказала Найтмер. — Это мои солдаты. Мои подданные. Те, кто ждали меня… веками.

Селестия ничего не ответила.

— Так что не рассказывай мне о том, от чего ты меня спасла, — добавила Найтмер, возвращая взгляд к ней. Я не уйду без него.

Она прижала жеребца к себе ещё сильнее, почти собственнически.

— Потому что… — она на секунду замялась, и это было едва заметно, но всё же… — потому что я ношу его ребёнка.

В зале повисла тишина.

Даже дыхание Каденс сбилось.

Селестия замерла.

А затем… медленно выдохнула.

— Нет, — сказала она.

Просто.

Без колебаний.

Найтмер моргнула.

— Что?

— Нет, — повторила Селестия, уже жёстче. — У тебя нет ребёнка.

В её голосе не было сомнения.

— Даже если… — она на мгновение запнулась, подбирая слова, — даже если это было возможно… после того, через что прошло твоё тело… после этой метаморфозы…

Она посмотрела прямо в глаза Найтмер.

— Ни один плод не выжил бы.

Найтмер замерла. Её крылья чуть дрогнули. Зрачки расширились.

— Ты… лжёшь, — выдохнула она.

Тихо.

Но в этом «тихо» уже начинала нарастать паника.

— Ты лжёшь!

Она резко шагнула вперёд, и тени за её спиной дёрнулись, словно от боли.

— Это неправда! — её голос сорвался на крик. — Ты просто… ты просто хочешь лишить меня...

Она замолчала на полуслове, хватаясь за голову, будто что-то внутри неё треснуло.

— Нет… — уже тише, почти шёпотом. — Нет, нет, нет…

Она резко подняла взгляд. В нём было уже не только бешенство. Там была… тревога.

— Я не буду это слушать, — отрезала она, резко отступая назад. — Хватит.

Её крылья расправились, закрывая жеребца за собой.

— Дайте. Мне. Уйти.

Селестия ещё несколько мгновений не двигалась, будто слова, сказанные Найтмер, повисли в воздухе и не желали рассеиваться. Её взгляд медленно скользнул вниз — к телу Луны, лежащему у её копыт, к знакомым чертам, теперь лишённым всякого движения, к гриве, потускневшей без магии, к крыльям, больше не способным подняться.

Она закрыла глаза.

На секунду.

Достаточно, чтобы боль вновь прорвалась сквозь трещины в её выдержке.

Но когда она их открыла — это уже была не та сестра, что рыдала над потерей.

Это была правительница.

Её взгляд поднялся — медленно, тяжело — и остановился на Найтмер.

— Никто… — произнесла она, и голос её был низким, сдержанным, но в нём звучало нечто окончательное, — отсюда не уйдёт.

— Ради вашего же блага, — добавила она, и в этих словах не было даже намёка на дружелюбие.

Найтмер едва заметно наклонила голову, слушая.

Селестия шагнула вперёд.

— Я делала всё, — продолжила она, — чтобы Муншэдоу никогда не узнала правду о себе. Чтобы она не вспомнила, кем была. Чтобы у неё был шанс… — она на мгновение запнулась, но тут же продолжила, — быть кем-то иным.

Её губы сжались.

— И, как оказалось, я вновь ошиблась.

Голден Фезер резко подалась вперёд, поднимая копыто, будто могла физически остановить нарастающее напряжение.

— Хватит! — её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрже. — Мы сейчас не в том положении, чтобы...

— А в каком мы положении, Голден? — перебила её Каденс. — По твоему, мы должны благодарить её?

Она резко указала копытом на Найтмер.

— Я видела, как он убил моего мужа. И ты хочешь, чтобы я… что? Просто… приняла это?

Голден замерла, не находя слов.

Фларри Харт стояла чуть позади, её крылья были прижаты к телу, а взгляд — затуманен, словно она всё ещё пыталась догнать происходящее.

— Я… — начала она тихо, но её голос сорвался, и она глубоко вдохнула, собираясь с силами. — Я не уверена.

Все взгляды на мгновение обратились к ней.

— Она спасла нас, — продолжила Фларри, глядя на Найтмер, и в её глазах мелькнула благодарность, почти болезненная. — Если бы не она… мы бы все…

Она не закончила.

— Но… — её губы задрожали, — я видела, как умер мой папа. И я… не знаю, как это простить.

Найтмер слушала, не перебивая.

А затем — усмехнулась.

— Как трогательно, — протянула она, слегка приподнимая подбородок. — Семейные трагедии, моральные дилеммы, высокие идеалы…

Она обвела взглядом зал, будто оценивая расстановку фигур на доске.

— Вот только… — её голос стал тише, но от этого лишь опаснее, — вы забываете одну деталь.

Её крылья чуть расправились, и за её спиной тени, до этого стоявшие неподвижно, начали синхронно двигаться.

— Преимущество, — произнесла она, — на моей стороне.

Слуги ночи, искажённые, лишённые привычной формы, но не лишённые воли, выстроились плотнее, их глаза вспыхнули тусклым, холодным светом. Даже бывшие гвардейцы, недавно освобождённые от чужого контроля, замерли в нерешительности, не зная, куда направить оружие.

Найтмер чуть склонила голову, глядя на Селестию.

— Я бы рекомендовала… отступить. Ведь ничто не мешает вернуться к старой идее, — добавила она, и уголок её губ дрогнул. — Вечная ночь. Новый порядок. Этот мир… вполне может стать моим.

Голден Фезер тяжело выдохнула, словно эти слова ударили по ней физически.

— Ты слышишь себя? — прошептала она, почти с отчаянием. — После всего… после всего, что мы прошли…

Найтмер перевела на неё взгляд.

— Я не держу зла, — сказала она неожиданно спокойно. — Ни на тебя. Ни на кого из вас. Но я не позволю вам забрать у меня последнее.

Она чуть крепче прижала к себе жеребца.

— Он — мой. Сдавайтесь, и возможно, никто не пострадает.

Ответом ей стала тишина. Двери тронного зала разлетелись.С треском, с яркой вспышкой магии, с гулом, который мгновенно перекрыл всё остальное.

— Мы успели! — раздался знакомый голос.

В проёме стояла Твайлайт Спаркл.

Рядом с ней — ещё пять кобылиц, каждая с камнем, сияющим своим цветом, их магия уже начинала переплетаться, формируя нечто куда более опасное, чем любое оружие.

— Мисти Найт, — бросила она, не оборачиваясь.

Генерал, стоявший чуть позади, мгновенно выпрямился.

— Задержи их.

Приказ был коротким.

И этого было достаточно.

Орда теней сорвалась с места.

Они хлынули вперёд, заполняя пространство, перекрывая обзор, врезаясь в свет, что только начинал нарастать.

Зал взорвался движением.

Крики.

Вспышки.

Но Найтмер уже не смотрела на это.

В одно движение она оказалась рядом с Каденс.

Та не успела даже отреагировать.

— Прости, дорогая, — почти мягко произнесла Найтмер, и в этих словах было нечто пугающе искреннее. — Но ты мне нужна.

Её крылья сомкнулись, прижимая Каденс к полу, лишая возможности двигаться, а затем — резкий рывок, и принцесса любви оказалась в её хватке, зажатая мощными конечностями.

— Нет! — вырвалось у неё, но звук утонул в общем хаосе.

Найтмер уже двигалась.

Она одним движением закинула жеребца себе на спину, и рванула вперёд.

К пролому в потолке.

— Оставьте меня в покое! — проревела она, её голос перекрыл даже грохот боя.

И в следующий миг её силуэт взмыл вверх, в ночное небо, разрывая остатки крыши, унося с собой кричащую Каденс, растерянного жеребца и за собой — шлейф тьмы.

Селестия подняла голову.

Она едва успела заметить этот силуэт, растворяющийся в ночи, прежде чем на неё обрушилась волна теней.

Она подняла щит, но удар был тяжёлым, и даже ей пришлось отступить на шаг.

— Осторожно! — крикнула Голден Фезер, бросаясь вперёд.

Она врезалась в поток теней, отбивая удары, её золотая броня вспыхивала, отражая атаки, но их было слишком много.

И тогда вспыхнул свет. Яркий, чистый.

Луч, сплетённый из шести источников, прорезал зал. Тени закричали, и начали исчезать.

Растворяться, словно их никогда и не было.

Голден тяжело выдохнула, опускаясь на одно колено, когда последняя волна исчезла, оставляя после себя лишь пустоту.

Твайлайт подбежала к Селестии, глаза её метались между разрушениями, телами, остатками магии.

— Что здесь произошло? — выдохнула она.

Селестия стояла неподвижно, всё ещё глядя туда, где исчезла Найтмер.

Где-то далеко, за пределами дворца, в ночи.

Она медленно закрыла глаза.

И лишь затем ответила, тихо, почти устало:

— Это… долгая история.