Восход нового солнца
Акт VII-IV
Она знала. Она знала это всё время, с самого первого дня, как я переступила порог Кантерлот Хай, что я никак не могла быть той, за кого себя выдавала. Хоть я и не могла тогда этого знать, каждая клеточка моего существа понимала: это то, на что все намекали. Это то, что, по мнению Сомбры, я заслуживала знать, и почему он не мог мне этого сказать. Если бы он сказал мне правду тогда в кофейне, был большой шанс, что я бы ему не поверила. Идея того, что Селестия могла скрывать от меня нечто подобное? Я бы ещё час назад сказала, что это абсурд — что он, должно быть, ошибся.
Это была не просто какая-то честная ошибка, какое-то смутное воспоминание, ускользнувшее от внимания Селестии. У неё были стены, увешанные фотографиями достижений её учеников; она помнила каждое из них. Единственная причина, по которой мне никогда не говорили, что директор Селестия лично обучала местную Сансет Шиммер, заключалась в том, что она не хотела, чтобы я знала. Это была горькая правда, которую трудно было проглотить, но доказательство смотрело мне в лицо. Это было изображение, от которого я тоже не могла отвести взгляд. Они обе выглядели такими счастливыми на фотографии и такими гордыми тем, чего достигли вместе. У Селестии даже была та улыбка на лице, широкий, сияющий взгляд восторга, который, казалось, никогда не появлялся на её фотографиях в Кантерлот Хай. Всё на этой фотографии казалось таким тёплым и искренним.
Настолько я была поглощена своим открытием, что не услышала, как Селестия открыла входную дверь. Я не слышала, как она объявила, что собрания закончились раньше и она хотела узнать, не хотим ли мы пойти поужинать. И я даже не слышала её, когда она стояла в дверном проёме гостиной, спрашивая, что Рэрити и я делаем со всеми её ежегодниками. Единственное, что привлекло моё внимание, был взгляд на лице Селестии, когда она поняла, что я держу в руках и почему я выглядела так, будто только что увидела призрака. Её губы шевелились. Она что-то сказала, но я не могла этого слышать. Или, вернее, я не хотела этого слышать.
Ситуация была, мягко говоря, деликатной: правда вылезла наружу, и мой разум превратился в бурлящий котёл сталкивающихся мыслей и чувств, каждое из которых боролось за внимание. Моё сердце было словно пороховая бочка, ждущая искры. В тот момент больше всего нам всем нужен был спокойный и прямой разговор. Естественно, мне было на это наплевать.
— Ты лгала мне! — закричала я ей. — Всё с самого начала было ложью, не так ли? Речь никогда не шла обо мне, речь никогда не шла о том, чтобы поступить правильно по отношению к ученице, всё это было о ней!
— Ну-ну, Сансет, нет нужды кричать, — вмешалась Рэрити.
Несомненно, она уловила мой гнев, который вырвался наружу, поэтому попыталась успокоить меня, прежде чем я сделаю что-то глупое. Благородный, но тщетный жест.
— Не нужно делать поспешных выводов. Просто дай ей шанс…
— Тогда пусть она скажет мне, что я ошибаюсь! — рявкнула я в ответ, поднимая книгу так, чтобы Селестия увидела. — Давай же, скажи это! Скажи, что это всё одно большое недоразумение!
В моём голосе было не так много гнева, как я думала. Оглядываясь назад, я не требовала от неё ответа, а умоляла о нём. Я так отчаянно хотела услышать эти слова от неё. Я хотела, чтобы она подошла и обняла меня, чтобы она сказала мне, как ей жаль, что она никогда не говорила мне, и чтобы заверила меня, что хотя я имела право расстраиваться, я делала дикие выводы в своей растерянности. Потому что, если это было не так, то это означало, что всё до сих пор основывалось на существовании той другой Сансет Шиммер, и ни одно из решений Селестии не имело ко мне никакого отношения. Это означало, что она не приютила меня, не укрыла, не наставляла, не учила и не дала мне второй шанс в жизни, потому что верила в меня или видела какой-то скрытый большой потенциал. Я не была никем особенным: просто у меня оказалось то же лицо, что и у кого-то ещё.
Гнев начал трескаться и крошиться внутри, когда что-то ещё более сильное грозило сломить меня. Пришло холодное, но знакомое чувство ползучего ужаса до такой степени, какой я раньше не испытывала. Это было похоже на ночь Осеннего Бала, когда я впервые очнулась на дне того кратера, сломленная и бессильная: пустота внутри, как будто весь мой мир обратился в прах вокруг меня. Это было хуже. Это было всё, на чём я построила свою жизнь, рушащееся подо мной. Никакого дна — просто бесконечное свободное падение, пока я стояла там, ожидая ответа.
И всё же она ничего не сказала. Она просто оставалась неподвижной в дверном проёме. Многие вещи мне было трудно представить о ней: Селестия, в бытность девочкой-подростком, Селестия, намеренно неряшливая, Селестия, спящая до полудня. То, что я увидела, было единственным, что я никогда не думала увидеть в своей жизни: Селестия испуганная. Она была парализована страхом, как будто малейшее движение или звук могли взорвать меня, как бомбу. Возможно, это было недалеко от истины. Однако чем дольше она молчала, тем сильнее я чувствовала, как последние остатки силы воли начинают ослабевать.
— Пожалуйста, Селестия, — пробормотала я, когда мои руки начали дрожать. — Просто скажи мне, что она не была важна…
И снова я получила лишь душераздирающую тишину. Книга выскользнула из моих рук, когда дрожь усилилась. Только когда она упала на пол, Селестия наконец-то двинулась, но всё, что она сделала, это бросилась к книге, поспешно подняла её и проверила на наличие повреждений. Это был мой ответ. Даже будучи просто картинкой в книге, та Сансет Шиммер была для неё важнее, чем та, что стояла прямо перед ней.
Следующие пару минут были каким-то туманом. Сквозь все запутанные, противоречивые мысли и чувства чётко проявились только две вещи. Первое — я хотела оттуда уйти, поэтому, пока Селестия отвлеклась на свой драгоценный ежегодник, я промчалась мимо неё к выходу. Второе — последние слова, которые я сказала ей, прежде чем выскочить.
«Я ненавижу тебя».
Трудно драматично выбежать из дома зимой. Я схватила ботинки и куртку на ходу, но не стала ничего надевать, пока не пробежала примерно полквартала от дома. Весь вечер шёл снег, поэтому к тому времени, как я остановилась, мои носки уже промокли, а ноги замерзли. Надеть ботинки не очень помогло, но это не дало ситуации ухудшиться, когда я продолжила свой путь.
Я бежала, бежала и бежала, совершенно не заботясь о том, куда я иду или когда остановлюсь. Всё, что я знала, это то, что мне просто нужно было уйти оттуда, подальше от неё. На улице было не слишком холодно, но я пренебрегла шапкой или перчатками, поэтому, пробежав неизвестно сколько, вечерний холод теперь кусал. В конце концов мне пришлось остановиться, так как каждый вдох ощущался как льдинки, рвущие горло, а холодные слезы жгли глаза и лицо. Возможно, это был холод, возможно, весь бег, возможно, просто все эмоции, наконец, стали слишком тяжёлыми, чтобы их вынести, или, возможно, всего понемногу, но я наконец просто упала на колени и начала плакать. Это не были какое-то всхлипывающие ручейки слёз, а полный и абсолютный каскад всех сдерживаемых эмоций, которые я держала в себе.
— Это несправедливо! — закричала я, возможно, громче, чем когда-либо прежде. Слёзы просто хлынули после этого. — Я делала всё, что ты просила! Я играла по правилам! Я училась дружбе! Так почему? Я наконец-то была счастлива!
Я не знаю, как долго я плакала; казалось, целая вечность прошла, прежде чем показалось, что пролита каждая последняя слеза. Бесконечные вопросы и сомнения продолжали кружить в моих мыслях, каждый из них как якорь на моём сердце. Почему это должно было случиться? Разве я не заплатила за свои грехи? Разве я уже не достаточно страдала? Я думала, что я особенная, что я что-то значу для неё, но теперь казалось, что я была для неё просто воспоминанием. Не могло быть простым совпадением, что Селестия скрывала это от меня. Если бы это был просто случай «О, я знала Сансет давным-давно», то она бы уже сказала мне. Другая Сансет Шиммер была краеугольным камнем всего: всего, чем была Селестия, мостом, который мы построили между нами, и всего счастья, которое я думала назвать своим. Всё было построено на лжи.
— Это… несправедливо… — прошептала я, когда последние силы покинули меня. — У меня наконец-то было всё, что я хотела.
Если бы на улице не было так холодно, я бы осталась на этом месте почти всю ночь, но когда снег начал отнимать чувствительность у моих рук и ног, мне пришлось заставить себя снова встать. Каким-то образом, будь то судьба или какое-то подсознательное указание, я обнаружила, что остановилась прямо перед статуей у Кантерлот Хай. Я бы списала это на совпадение, если бы это было нечто большее, чем просто статуя, это была связь с Эквестрией. Пыталось ли моё подсознание что-то сказать мне? Пока я молча смотрела на припорошенный снегом камень передо мной, пришла одна мысль. Возможно, пришло время вернуться домой.
Если бы я вернулась в Эквестрию, я снова стала бы прежней собой: меня окружали бы такие же пони, как я, и вся моя магия вернулась бы ко мне. Я бы вернулась к началу пути в плане друзей, но мысль о том, чтобы остаться, теперь казалась слишком болезненной. Я не хотела возвращаться в этот дом лжи. Я не хотела находиться в мире, где я не могла доверять человеку, к которому, как я думала, была ближе всего, не то чтобы я когда-либо действительно принадлежала этому миру. Я знала, что если дам себе время подумать, нерешительность погубит меня, поэтому, прежде чем я успела передумать, я бросилась в портал.
Или так я думала. Твайлайт, должно быть, занималась обслуживанием магического зеркала, или что-то в этом роде, потому что вместо того, чтобы провалиться сквозь межпространственный портал, я врезалась лицом прямо в мраморный фасад. Следующее, что я помнила, это то, что я лежала на снегу с тупой болью по всему лицу.
«Значит, вселенная даже в этом мне откажет», — подумала я, глядя на ночное небо. Я смотрела, как снежинки танцевали перед моими глазами, порхая на лёгких бризах и мерцая, как фальшивые звёзды в лунном свете. Это была живописная праздничная ночь, как будто сошедшая со страниц книжки с картинками. Часть меня желала, чтобы я могла провести её, занимаясь настоящими Вечерними гуляниями, а не изображая морскую звезду на школьной территории. Я вздохнула, закрыла глаза и позволила холоду вытянуть всю оставшуюся во мне силу и чувствительность.
Через мгновение мои мысли обратились к тому, что произошло дома после того, как я убежала. Пыталась ли Рэрити догнать? Отчитала ли Луна свою сестру за то, что та скрывала этот секрет от всех нас? Волновалась ли Селестия вообще, что меня нет? Может быть, она уже сдалась, потому что знала, что пути назад нет. Что теперь имело значение?
Чувствовала ли принцесса Селестия то же самое, когда я отвернулась от неё? Я начала чувствовать усталость, даже сонливость. Чем дольше я оставалась, тем меньше мне хотелось снова вставать. Я знала, что это не место для отдыха, но на данный момент, пока боль в сердце исчезла, мне было всё равно, где я нахожусь. Мои чувства начали ослабевать и угасать, вытягиваемые холодом и тьмой. Было тихо, однако; даже мирно. Здесь я была онемевшей от мира. Мне было даже всё равно, когда Селестия появилась в моём поле зрения, нависая и что-то крича. Какими бы ни были её слова, я не могла их слышать. Возможно, я не хотела. Я просто хотела оставаться нечувствительной ко всему…
Когда мои чувства начали возвращаться, первая мысль, которая пришла мне в голову, была: «Почему на моей груди что-то горячее и тяжёлое?» Яркий свет в помещении на секунду ослепил меня, когда я открыла глаза, и я начала ощупывать руками, чтобы понять, что происходит. Я быстро обнаружила, что источником веса и тепла была обёрнутая в полотенце грелка, лежащая на мне. Я также была погребена под слоями одеял, и вскоре поняла, что смотрю на очень знакомый потолок. Это привело к трём быстрым осознаниям.
Во-первых, я была в своей постели. Это означало, что я дома. И куда подевалась моя одежда?
Я всё ещё чувствовала себя немного сонной, и это была не та вялость, когда «только что проснулась в понедельник утром». Моя голова тоже болела. Рука инстинктивно потянулась к эпицентру боли, и я поморщилась, когда почувствовала свежую, перевязанную шишку на лбу. Я, должно быть, ударилась головой сильнее, чем думала.
Отложив грелку в сторону, я села с невольным стоном, словно зомби, поднимающийся из могилы. Тут я заметила, что Луна тоже была в комнате, тихо сидя в кресле, стратегически расположенном напротив двери спальни. Я не была уверена, было ли это для того, чтобы не дать мне уйти, или чтобы Селестия не ворвалась. В любом случае, я была благодарна, что она была готова служить барьером между нами.
— Хорошо, ты наконец-то проснулась, — сказала Луна с заметным облегчением.
— Что случилось? Я помню… что была возле школы, и я… лежала в снегу.
— И там Селестия нашла тебя, полузамёрзшую и едва в сознании. — Нахмурившись и строго посмотрев, она продолжила: — Выбегать на улицу посреди зимы? Я понимаю, ты расстроена, но о чём ты думала?
Часть меня с трудом верила в серьёзность произошедшего, но это объясняло, почему я была полуголой и завёрнутой, как буррито[69]. В своём беспокойстве и замешательстве я даже не остановилась, чтобы подумать о температуре, которой подвергла себя. Если бы они меня не нашли, я могла бы серьёзно пострадать или даже умереть. С учётом этого, всё, что я смогла пробормотать в ответ, было постыдное:
— Прости.
Она глубоко вздохнула и, словно выдохнув всё своё разочарование, надела успокаивающую улыбку.
— Главное, что с тобой всё в порядке.
После короткой, но неловкой паузы я задала неизбежный вопрос:
— Ну и что теперь?
— Это зависит от тебя, — ответила она, вставая с места. — Естественно, ты должна решить, что лучше для тебя и твоей жизни. Всё, что я могу сказать, это то, что бегство редко решает проблемы.
Отодвинув кресло, Луна открыла дверь, чтобы выйти.
— Моя сестра у себя в комнате. Можешь поговорить с ней, когда будешь готова. Я напишу твоей подруге, чтобы она знала, что с тобой всё в порядке.
— Спасибо.
Если бы кто-нибудь тогда вправил мне мозги, прежде чем я выбежала из дома и чуть не получила сотрясение мозга. Она была права, конечно; какое бы решение я ни приняла в конце концов, я могла это сделать только после разговора с Селестией. Мне нужно было узнать правду, раз и навсегда.
Как только она собиралась уходить, Луна остановилась в дверном проёме и оглянулась на меня.
— Ты, возможно, захочешь подумать, что, возможно, ты не единственный человек, который видел в твоей жизни здесь второй шанс.
Хоть я всё ещё была немного сонной, я всё же встала с кровати и переоделась в сухую одежду. Мои мысли всё ещё были поглощены Селестией и другой Сансет Шиммер, но со словами Луны, всё ещё звучащими в моих ушах, я смогла вдохнуть и взглянуть на вещи объективно. Селестия лгала мне, это было неоспоримо, так что теперь важно было, почему. Одна лишь мысль о возможных причинах сдавливала мне грудь, но как бы мне ни было страшно, я знала, что должна с этим столкнуться. Я не могла позволить, чтобы всё так закончилось.
Как только я оделась, я оказалась стоящей у спальни Селестии, хотя мне потребовалось несколько мгновений, чтобы набраться смелости постучать в дверь. Ответа не было, но я видела свет сквозь щель в дверном проёме, поэтому решила всё же войти. Она сидела в изголовье кровати, скрестив ноги и сгорбившись над всё тем же ежегодником, что и раньше, несомненно, открытым на той же фотографии, которая и начала всю эту историю. Я никогда не видела её такой… подавленной.
Я хотела злиться на неё. Она обманывала меня с самого начала, с тех пор, как я её знала. Она приняла меня в свой дом и сказала, что будет направлять меня, помогать заботиться обо мне… но обо мне ли она думала, когда говорила эти слова? Однако чем дольше я смотрела на неё, тем больше сочувствия я испытывала. Это не было результатом интриг какого-то безумного манипулятора, каким я когда-то была; это была женщина, скованная цепями своего прошлого. Сколько раз я сама убегала от болезненной правды?
Я молча села на кровать напротив неё, скрестив ноги и приняв ту же позу, что и она. Мы на мгновение встретились взглядами, но этого было достаточно, чтобы я увидела страх и смятение внутри неё.
— «Прости» звучит не очень подходяще, правда? — пробормотала Селестия, снова опуская глаза на ежегодник.
— Мне не нужны извинения, — ответила я, — мне просто нужна правда.
Я посмотрела на фотографию, на которую она глядела с такой тоской, её пальцы очерчивали лицо юной ученицы.
— Победительница математической олимпиады — должно быть, она была довольно хороша, да?
По лицу её пробежала меланхоличная улыбка.
— Сияла ярче солнца, — ответила она. — Но всегда пряталась за тучами. Я просто хотела, чтобы мир мог видеть то, что видела я.
Я потянулась и осторожно положила свою руку поверх её.
— Я бы хотела видеть.
— Ну, всё началось примерно двенадцать лет назад…
Тогда я была ещё молодым учителем, которому предстояло многому научиться в жизни и в реальном мире. Старшая школа Западной Филлидельфии была моим первым настоящим местом работы, и мне повезло, что я вообще смогла получить эту работу; в основном потому, что Сомбра уже работал там.
Я обедала в своём классе с миссис Инквелл, которая была мне одновременно и подругой, и наставницей в школе. Она преподавала в Западной Филлидельфии дольше всех остальных и выручала меня из неприятностей чаще, чем я хотела бы вспоминать.
— Ну как дела дома? — спросила Инквелл, едва сев на стул напротив меня.
Я знала, на что она намекает, так как это были рабочие сплетни последних нескольких дней, поэтому у меня уже были готовы ответы.
— Сомбра только что стал исполняющим обязанности заместителя директора. Все говорят так, будто он теперь Король школы.
— С таким, как мистер Грейкоат, он вполне мог бы им быть, — сказала Инквелл со знающим смехом.
— Я понимаю, что он не известен своей напористостью, но это не значит, что Сомбра воспользуется им.
Я знала, что моя подруга не имела в виду, что мой муж будет действовать непрофессионально; во всяком случае, она и многие другие, казалось, были в восторге от того, что он занял этот пост.
— Тем не менее, очень захватывающе, если вы спросите меня. Плюс дополнительные деньги пригодятся, когда вы заведёте семью.
Тонкий туман кофе, который я распылила по столу, безмерно её позабавил.
— Я-я не думаю, что сейчас хорошее время беспокоиться об этом, — заикаясь, ответила я. — Было бы лучше, чтобы Сомбра освоился на новой должности, прежде чем мы будем планировать какие-либо серьёзные изменения.
Это была полуправда, и даже не очень удачная попытка скрыть это. По правде говоря, мы безуспешно пытались завести семью по крайней мере последние пару лет, если не с тех пор, как поженились. В то же время, однако, Сомбра был очень занят с тех пор, как узнал, что его назначат заместителем директора после внезапной вакансии. Это приводило к большому стрессу и долгим вечерам на работе.
— К тому же, это временно. Я уверена, что Сомбра скоро вернётся на свою старую должность.
Инквелл на секунду взглянула на дверь, словно убеждаясь, что нас никто не подслушивает. Она подозвала меня ближе и прошептала:
— Между нами говоря, старый заместитель директора не ушёл добровольно. Грейкоат на самом деле отстранил его, но не хотел привлекать к этому внимания.
Я удивлённо приподняла бровь, так как впервые слышала о чём-то подобном.
— К чему?
— Его поймали на романе со студенткой.
— Нееет, — ахнула я, даже не подумав. — Со студенткой? Правда? И директор всё это замалчивает?
— Ну, студентка была совершеннолетней, так что в этом нет ничего незаконного, но это всё равно неэтично, и это был бы огромный скандал для школы. Поскольку Школьный совет стремится закрыть неуспевающие школы, чтобы консолидировать свой бюджет, все стараются избежать всего, что может поставить их на грань закрытия.
Я была удивлена не только предполагаемыми проступками бывшего заместителя директора, но и тем, насколько спокойно к этому отнеслась моя подруга. В ретроспективе, после тридцати лет преподавания, Инквелл, вероятно, видела всё под солнцем и знала, что волнения этому поводу ничего не решат. Возможно, в её поведении был и некий прагматизм, так как она тоже не хотела, чтобы школу закрыли.
— Не могу поверить, что кто-то мог так воспользоваться студенткой, — пробормотала я себе под нос, всё ещё возмущённая новостью.
— Я удивлена, что ты ещё не знала.
Недовольное фырканье предшествовало моим следующим замечаниям.
— Полагаю, они сказали Сомбре, но он решил не делиться этими подробностями со мной.
Он, вероятно, знал, и правильно, что такая новость меня расстроит. У меня даже возникла мысль ворваться в кабинет директора, чтобы высказать своё мнение, что, опять же, было главной причиной, по которой мой муж вообще держал это в секрете.
И, кстати о моей лучшей половине, стук в дверь класса привлек наше внимание к его приходу. Я всё ещё не привыкла видеть его одетым так официально, но он настаивал, что чёрный костюм необходим, чтобы отразить его новую должность.
— Простите, миссис Инквелл, могу я на минутку поговорить со своей женой? — спросил он, войдя в класс.
Она вежливо улыбнулась и кивнула, прежде чем извиниться.
— «Моей женой»? — повторила я с забавной ухмылкой. — Я думала, мы договорились сохранять профессионализм на работе.
— Какой смысл в повышении, если ты не можешь насладиться одной-двумя привилегиями? — ответил он, садясь на край моего стола.
Однако забава в его выражении лица исчезла в мгновение ока, когда верх взял профессионализм.
— Слушай, мистеру Грейкоату нужно, чтобы я сегодня просмотрел ещё несколько отчётов, так что, вероятно, меня снова ждёт поздняя ночь. Кроме того, возможно, мне придётся прийти в субботу по другим делам.
— Но наши планы…
— Знаю, знаю. Извини, — поспешно извинился Сомбра. — Сейчас в школе очень много дел, и я пытаюсь потушить все эти пожары, одновременно осваиваясь.
Он взял мою руку и ободряюще сжал её.
— Ещё всего несколько недель, обещаю. Скоро всё вернётся в норму.
Конечно, ничего не вернулось, но ни один из нас тогда не мог этого знать. На тот момент это был лишь небольшой камешек преткновения в, в остальном, счастливом браке.
— В общем, настоящая причина, по которой я здесь, это дело с ученицей, в которое я надеялся, что ты сможешь вникнуть, — продолжил мой муж, доставая из кармана сложенную бумагу. — У одной из учениц твоего класса оценки немного снизились.
— Кто эта ученица?
— Её зовут Сансет Шиммер. Вся контактная информация её родителей есть здесь, — ответил он, передавая мне листок бумаги. — Просмотри её записи, поговори с её другими учителями и договорись о встрече с родителями.
Я узнала имя, но это лишь привело к ещё большей путанице.
— У меня её нет ни на одном из моих обычных уроков, — сказала я с некоторым беспокойством. — Ты уверен, что хочешь, чтобы я этим занималась?
— У меня полная вера в тебя, дорогая.
— Теперь ты просто пытаешься мне польстить.
Когда я впервые встретила Сансет Шиммер, она совершенно не отличалась от других учеников. Я была её классным руководителем, поэтому, хотя я видела её каждый день, я никогда не учила её непосредственно. Мои взаимодействия с ней сводились почти исключительно к отметке посещаемости. Она была одним из двадцати восьми лиц, которые я видела каждое утро, и она всегда сидела в дальнем углу класса и ждала в идеальной тишине, пока не прозвенит звонок на первый урок. Учитывая, насколько хаотичным может быть класс, полный подростков, даже для опытного учителя, я воспринимала эту её черту как должное. Я всегда считала её умной, зрелой ученицей, которая не нуждалась в моём руководстве или усердии. Простая, беспроблемная ученица — это мечта любого учителя.
Только в день родительского собрания я поняла, что мне ещё многому предстоит научиться о людях и мире. Моим первым звоночком должно было стать то, что ни на один из моих телефонных звонков не ответили, и мне пришлось договариваться о встрече по электронной почте, причём все письма имели временные метки посреди ночи. В своей молодости и энтузиазме я не обратила внимания на тревожные сигналы в надежде изменить что-то в образовании ученика.
Выделенный час интервью настал в четверг днём, всего через несколько дней после того, как мне впервые дали это задание. Я ждала в своём классе, раскладывая все документы, которые я собрала, чтобы обосновать свою позицию, когда наконец раздался стук в мою дверь. Однако меня ждал сюрприз, когда дверь открылась, и вошла только Сансет Шиммер.
— Я здесь на интервью, миссис Селестия, — объявила Сансет. В её словах чувствовалось неохотное согласие, подчёркнутое скучающим выражением на лице. Большинство учеников смотрели на родительские собрания с тревогой или опаской, или, по крайней мере, с чувством раздражения, но она выглядела почти… безразличной.
— Где твои родители? — спросила я, заметив очевидное отсутствие других взрослых в комнате.
Её ответ пришёл в виде листка бумаги, который она мне протянула, сопровождаемого быстрым объяснением:
— У меня есть письменное согласие отца на проведение этого интервью в его отсутствие.
«Неортодоксально» даже не начинало описывать ситуацию, но письмо говорило именно так, как она и описала. Возможно, это был блеф или подделка, но я не видела немедленной причины отменять что-либо. Если бы я действительно чувствовала, что её родителей держат в неведении, то я могла бы связаться с ними позже. На самом деле, это дало мне, возможно, такую же хорошую возможность, поскольку я могла поговорить с ней наедине.
— Очень хорошо, тогда присаживайся, — сказала я, указывая на пустое кресло напротив меня. — Скажи мне, мисс Шиммер, тебе нравится ходить в эту школу?
— Разве хоть одному подростку нравится ходить в школу? — отрезала она в ответ с полусердечным пожатием плеч.
— Верно, но я имела в виду именно эту школу. Если бы ты могла свободно выбирать, в какую школу ходить, ты была бы довольна Западной Филлидельфией?
Сансет сначала выглядела смущённой, явно не ожидая такого поворота вопросов.
— Я не знаю… Наверное, — ей удалось выдавить из себя, возможно, пытаясь понять моё истинное намерение, прежде чем дать чёткий ответ. — Разве мы не должны говорить об оценках и всяком таком?
— Я думаю, ты знаешь, как развивается эта история: твои оценки в последнее время скатились, и мы хотели бы, чтобы ты приложила новые усилия, чтобы изменить это, прежде чем ты поставишь под угрозу своё академическое будущее. А потом ты дашь какой-то расплывчатый, неуверенный ответ, что постараешься усерднее. Если бы я надавила, я могла бы даже заставить тебя согласиться на какой-то план действий, но всё это на самом деле не будет иметь значения, как только ты покинешь эту комнату, не так ли?
Она сначала не ответила, но то, как она ёрзала на сиденье и отводила взгляд, означало, что я недалеко от истины. В конце концов, она пробормотала несколько слов:
— Зачем я вообще здесь?
— Я разговаривала с твоими другими учителями, — начала я, открывая папку с листом, где были мои записи. — Все они нарисовали одну и ту же картину: «Невероятно одарённая, но апатичная. Проводит время в классе одна сзади. Никогда не участвует в дискуссиях, если её не вызовут. Потерянный потенциал». Мне кажется, тебе просто всё равно.
— Ну и что, если нет? Это всего лишь школа.
— Это не очень хорошее отношение, — ответила я с ободряющей улыбкой. — Это старшая школа; это время для тебя, чтобы открыть свои увлечения и понять, кем ты на самом деле являешься. Это время для того, чтобы заводить друзей, а не прятаться в дальнем углу, ожидая конца дня.
На мгновение Сансет отпустила свою отстранённую маску, нахмурившись с каким-то отвращением. Несмотря на первоначальные опасения, по крайней мере, я наконец-то получила от неё честный эмоциональный отклик.
— У тебя вообще есть друзья в школе? — спросила я, прямо и просто.
— Я не думаю, что это ваше дело, — отрезала она. — Вы мой учитель, понятно? Ваша работа — беспокоиться о моих оценках.
— Моя работа — подготовить тебя к следующему этапу твоей жизни, — отрезала я в ответ.
Перед лицом её растущего возбуждения я оставалась терпеливой.
— Школа — это больше, чем просто учиться писать тесты и эссе. Это знакомство с людьми, постижении нового, открытии новых перспектив и обучении тому, как учиться. Я не хочу, чтобы ты оглядывалась на это через десять лет и жалела, что не сделала больше, когда у тебя было время.
Теперь я думала, что была довольно убедительной, но Сансет думала иначе. Её задумчивое выражение не сильно изменилось, но она также не сразу ответила. В конце концов, она пробормотала что-то похожее на «какой смысл?», но когда её спросили, она отрицала, что говорила что-либо подобное.
— Я думаю, я достаточно слышала, — объявила она, наконец, поднимаясь на ноги. — Ещё что-нибудь?
— Да, твои оценки в последнее время скатились, и мы хотели бы, чтобы ты приложила новые усилия, чтобы изменить это, прежде чем ты поставишь под угрозу своё академическое будущее.
Хотя я получила расплывчатое, неопределённое обещание стараться лучше, я не была убеждена, что проблема с Сансет Шиммер на этом закончилась. Во всяком случае, это было только начало. В последующие недели я старалась присматривать за ней во время классного часа. Как я уже упоминала, она была тихой, поэтому я склонна была упускать её из виду в прошлом, особенно когда двадцать семь других учеников в классном часу часто боролись за моё внимание.
День за днём я наблюдала, как она приходила в класс одна, держалась в дальнем углу класса и уходила, едва произнеся несколько слов. Никто из других учеников никогда не пытался к ней подойти, хотя была уже середина семестра, так что её репутация «одиночки», вероятно, уже закрепилась среди её сверстников. Я хотела бы что-нибудь для неё сделать. Она была слишком молода, чтобы уже скучать по своей повседневной жизни, но если ничто в школе не могло вызвать у неё интерес, то что могла сделать я, как учитель?
Когда я спросила у своих коллег, я обнаружила, что я не первый её учитель, кто пытался с ней связаться, но всё, что я могла узнать из их неудач, это то, что ей, похоже, было всё равно на кого-либо или на что-либо, по крайней мере, при прямом обращении. Однако я в этом не была убеждена. Возможно, я преподавала всего несколько лет, но я отказывалась верить, что какой-либо ученик мог прожить семнадцать лет, не найдя чего-то, что ему нравится. Это было не ортодоксально, но однажды я решила проследить за Сансет Шиммер во время обеденного перерыва и после уроков, просто чтобы посмотреть, что она делает, когда думает, что никто не обращает внимания.
В обед, вместо того чтобы идти в столовую, она ела во внутреннем дворе прямо за школой, что сначала меня удивило, так как это было довольно популярное место тусовки для многих наших учеников. Небольшой участок травы и деревьев в центре Филлидельфии, перемежающийся скамейками и бетонными дорожками, часто посещали скейтбордисты, музыканты, спортсмены и те, кто просто предпочитал быть на улице. Учитывая её поведение в классе, я ожидала, что она уйдёт куда-нибудь тихое и спокойное, например, в библиотеку, но это было хорошо. Это означало, что её что-то привлекало сюда. Увы, к концу перерыва я так и не нашла ответа: всё, что она делала, это ела, молча и в одиночестве.
Следующие несколько дней были не более успешными, так как Сансет Шиммер придерживалась своего строгого и одиночного расписания. Я была бы впечатлена её преданностью, если бы она не казалась такой равнодушной к её значимости. Я уже собиралась сдаться, когда однажды в пятницу после уроков мне наконец улыбнулась удача. Возвращаясь в свой класс, я наткнулась на любопытнейшее зрелище: Сансет Шиммер, сгорбившись, стояла у двери класса, заглядывая через окно закрытой двери. И, как последний кусочек пазла, ответ на вопрос, который я искала, стал ясен. Иначе зачем девушке тоскливо заглядывать в музыкальный класс?
Сансет была настолько поглощена, что не услышала, как я подошла, пока я не оказалась прямо за ней.
— Что-то ищете, мисс Шиммер?
Она издала нечто среднее между писком и взвизгиванием, когда обернулась и прижалась спиной к двери, словно пытаясь слиться с фоном.
— М-миссис Селестия! — заикнулась она. — Я-я-я просто… мм, искала… кое-кого…
Даже она, казалось, не могла убедить себя в этом, не говоря уже обо мне.
— Я-я просто пойду своей дорогой.
Прежде чем она успела убежать, я преградила ей путь и указала на дверь.
— Хочешь войти?
Она замерла на мгновение, возможно, пытаясь определить, серьёзно ли я.
— Было бы… это нормально? — пробормотала она.
— Конечно, мистер Требл — мой хороший друг, — заверила я её. Хотя я не была частью музыкального отделения официально, я помогала ему с различными клубами и группами в школе. Он даже доверял мне запасной ключ от своего класса. — Он не будет против, если мы войдём ненадолго.
Я осторожно отодвинула Сансет в сторону и отперла дверь. Я ничего не сказала, когда вошла, и, конечно же, она поплелась за мной, как потерявшийся котёнок. Музыкальный класс представлял собой большое, просторное помещение с множеством электрических синтезаторов, расставленных вдоль стен, и несколькими комплектами общих инструментов для использования на уроках. Я наблюдала, как её взгляд скользил по комнате, и это показалось почти судьбоносным, когда он остановился на одной из гитар.
— Я должна извиниться перед тобой, Сансет, — сказала я, прежде чем подойти к стене, где стояло несколько гитар.
— Верно, должны. Подкрадываться к людям вот так просто невежливо.
— Не за это, — ответила я с лёгким смешком. — Во время нашего интервью я кое-что забыла спросить, и, не сделав этого, оказала тебе плохую услугу.
Сансет слегка наклонила голову набок.
— Спросить меня… что?
— Чего ты хочешь от старшей школы?
Я не ожидала немедленного ответа; я просто хотела посеять эти слова в её сознании. Судя по её отведённому, задумчивому взгляду, у меня сложилось впечатление, что, вероятно, это был первый раз, когда кто-либо задавал ей этот вопрос.
— Я хочу закончить школу, — ответила она.
— Я бы на это надеялась, — отрезала я. Пока она пыталась неуклюже найти «правильный» ответ, я взяла один из чехлов для гитары и положила его на стол мистера Требла.
— Я… я хочу образование. — В её опускающихся глазах появился намёк на панику, как у ребёнка, стоящего перед учителем, который всё ещё ждёт ответа.
— Это звучит больше как ответ из брошюры, чем от подростка.
— Я… я хочу… я хочу…
Бренчание аккорда остановило девушку на месте, и когда она снова подняла глаза, то увидела меня, сидящую на краю стола мистера Требла с гитарой на коленях. Она абсолютно безмолвно наблюдала, как я играла лёгкую разминку, музыка нежно заполняла иначе тихую комнату. Это был далеко не первый раз, когда я играла перед своим учеником, но в том моменте было что-то, что сделало его особенно особенным для меня.
Только когда я остановилась, Сансет поняла, что ослабила свою защиту, и быстро отвела взгляд, чтобы снова изобразить принуждённое равнодушие. К тому моменту, я думаю, она уже и сама себя не могла в этом убедить. Я просто ждала, пока искушение не заставит её снова посмотреть на меня; мне было нетрудно понять ответ, даже если она не могла его произнести. Иногда молчание могло дать столько же ответов.
— Ты умеешь играть на гитаре? — спросила я.
Она молчала, но слегка покачала головой. Я протянула гитару и жестом предложила ей подойти и взять её. Потребовалось немного уговоров, возможно, потому что она не была полностью убеждена, что это не какая-то сложная уловка, прежде чем она подошла и села на стол рядом со мной.
— Хорошо, теперь просто положи её на колени вот так, и правую руку вот так… а левую руку сюда.
Я начала учить её основным положениям рук и тому, как выполнять простые упражнения. Она освоилась, как рыба в воде. То, как её глаза загорелись в первый раз, когда она извлекла ноту, было тем моментом, о котором мечтает каждый учитель. Казалось, что всё это время она спала, и вот наконец проснулась и осознала, насколько прекрасным может быть мир.
Время пролетело быстрее, чем кто-либо из нас мог ожидать, и прежде чем я успела оглянуться, на улице уже начало темнеть.
— Ой, милая, уже ужасно поздно. Нам, наверное, пора заканчивать, — объявила я, поднимаясь на ноги.
— А мы должны? — выпалила Сансет. Она посмотрела на меня умоляющими глазами, обхватив гитару защитным объятием. — Не могли бы мы просто… остаться ещё ненадолго?
Я не могла не чувствовать себя немного виноватой, отправляя Сансет домой, но кто-то должен был быть ответственным взрослым.
— Тебе пора домой. Твои родители, наверное, уже волнуются, где ты.
— Это было бы впервые, — пробормотала она в ответ.
Хотя этот ответ был обескураживающим, он меня не удивил. Я хотела помочь ей, но как учитель я мало что могла предложить.. Возможно, подумала я, ей этого будет достаточно.
— Чего ты хочешь от старшей школы, Сансет Шиммер?
На этот раз я не заметила колебаний, когда её взгляд встретился с моим.
— Я хочу научиться играть! — сказала она, её голос был полон убеждённости. — Пожалуйста, миссис Селестия… научите меня.
Такая страсть и энтузиазм были таким редким явлением у студентов; это делало ещё более важным беречь и развивать их, когда они появлялись. Я не могла не улыбнуться ей в ответ.
— Тогда как насчёт того, чтобы мы снова встретились после уроков в понедельник, и мы сможем продолжить уроки?
И вот тогда она улыбнулась: улыбка, ярче всего, что я видела от неё раньше. Это было похоже на расходящиеся облака после грозы, это редкое выражение лица, о котором большинство учителей могли только мечтать.
— Я бы с удовольствием.
Это было такое простое, невинное предложение. Я никогда, даже в своих худших кошмарах, не могла представить, как всё в итоге обернётся.
69
Буррито (исп. burrito, «ослик», уменьшительное от исп. burro — осёл) — мексиканское блюдо, состоящее из мягкой пшеничной лепёшки (тортильи), в которую завёрнута разнообразная начинка, к примеру, рубленое мясо, пережаренные бобы, рис, помидоры, авокадо или сыр.