Красный Октябрь в Эквестрии

Глава 4. Товарищ Глиммер

Спустя неделю после встречи с Твистом

18:57

Я сидел на том же полу, где очнулся неделю назад. То же дерево под копытами, те же щели в стенах, то же окно с видом на закат.

Только теперь я был здесь не случайно. Я пришёл сам.

Всего чуть больше недели прошло. Восемь дней в этом мире. Восемь дней в этом теле. Восемь дней без Петрограда, без товарищей, без винтовки. Я подтянул копыта к груди и обхватил их. Жест, который раньше был невозможен — копыта не сгибаются так, как руки. Но сейчас получалось. Тело слушалось. Тело становилось моим. Странно. Я уже почти не помню, каково это — иметь пальцы. Каково это — быть человеком.

Закатное солнце било прямо в окно, окрашивая комнату в тёплый оранжевый. Где-то внизу щебетали птицы. Мирно. Спокойно. Так, как никогда не было в том, первом мире. Я откинулся на стену и закрыл глаза. И тут оно пришло.

А может, ну его?

Мысль была тихая, вкрадчивая. Не голос, а скорее шёпот где-то на грани сознания.

Может, хватит? Ты своё отработал. Там, в том мире. В окопах, в забастовках, в подполье. Ты отдал всё. Даже жизнь. Разве этого мало?

Я открыл глаза. Сердце забилось чаще.

Посмотри вокруг. Здесь хорошо. Тепло. Сытно. Никто не стреляет. Никто не гонит на баррикады. Здесь можно просто... жить.

Я встал, подошёл к окну. Солнце уже касалось горизонта, разливая по небу золото и багрянец.

Вырасти. Найти дело. Завести друзей. Может, даже семью когда-нибудь. Стать просто Старлайт. Обычной пони, которая живёт и радуется. Кому от этого будет хуже?

Картинка всплыла перед глазами. Луг, цветы, домик с резными наличниками. Кто-то рядом — тёплый, близкий. Смех. Покой. У меня перехватило дыхание.

Боже мой. Я ведь могу. Я действительно могу. Никто не заставляет. Никто не ждёт. Тот голос сказал: «Я в тебя верю», но он не приказывал. Он оставил выбор.

Я сжал подоконник копытами так, что дерево жалобно скрипнуло.

Свобода. Настоящая свобода. Не та, о которой мы писали в листовках, а простая, человеческая... пони... свобода жить своей жизнью.

И тут в голову ударило другое. Лицо Петровича, склонившееся надо мной в том коридоре Зимнего. «Мы взяли! Мы победили!» Ванек, закрывающий меня собой. Те, кто остались в окопах. Те, кто не дожили. Те, кто верили. А ты, значит, отдохнёшь?

Я отошёл от окна, заметался по маленькой комнате. Три шага туда, три обратно — всё, что позволяло пространство.

Это не предательство, — убеждал первый голос. Голос усталости. Голос слабости. Голос права на покой. — Ты уже отдал жизнь. Ты никому ничего не должен.

— А они? — вырвалось у меня вслух. — Те, кто остались? Те, кто верили в меня?

Они там. В другом мире. Ты здесь. Это разные вещи.

— Идея одна. Справедливость одна. Она не зависит от мира.

Но здесь нет несправедливости! Посмотри — принцесса добрая, народ сытый, дети не мрут от голода. Твоя борьба здесь не нужна!

Я замер. Вот оно. Самый страшный аргумент. Самый болезненный. Здесь действительно не было того, против чего я боролся там. Ни голодных очередей. Нет ада на заводах. Ни помещиков, дерущих три шкуры с крестьян.

Ты нужен был там. А здесь... здесь ты просто лишний. Чужой. Отдохни. Дай себе право на покой.

Я сел на пол, обхватил голову копытами.

Право на покой. Имею ли я право? После всего?

Тишина. Только ветер шумит в ветвях.

И тогда заговорило сердце. Не голос. Не мысль. А что-то глубже. То, что гнало меня тогда на дворец. То, что заставляло вставать каждый день. То, ради чего я вообще жил.

Посмотри на Твиста.

Я вздрогнул.

Посмотри на того мальчишку, которого ты спас. Он был один. Его травили. Ему некуда было идти. И таких, как он, здесь хватает. Может, не миллионы, как там. Но они есть.

— Но принцесса...

Принцесса далеко. А они — здесь. Каждый день. Без защиты. Без надежды.

Я вспомнил глаза Твиста, когда он думал, что я его брошу. Им нужен кто-то, кто объяснит. Кто покажет. Кто построит место, где каждый будет важен. Не потому, что принцесса так велела, а потому что так правильно.

— А что тогда с грифонами? — тихо спросил я. — А с зебрами? А как же остальные расы, их же боятся. Чужие, говорят...

И это ты хочешь это оставить?

Я закрыл глаза. Передо мной встали лица. Твист. Тот пегас-хулиган, которого я прогнал. Старушка, поливающая цветы. Файерлайт с его тревожными глазами. И где-то далеко — Петрович. Ванек. Тысячи тех, кто не дожили.

Они верили. Они отдали всё. А ты получил второй шанс. Просто так? Чтобы жить в своё удовольствие?

Я сжал копыта.

Тот голос. Он сказал: «Верь в веру». Не в меня. Не в бога. В веру. В то, что ты делаешь. В то, что это правильно.

Чаши весов замерли. На одной — покой. Тёплый дом. Семья. Спокойная жизнь. Никакой борьбы. Никакой ответственности. На другой — идея. Та самая, за которую я умер. Справедливость. Равенство. Мир, где не обижают слабых. Где грифон и пони сидят за одним столом.

И слова создателя, упавшие на чашу весов, как гиря:

«Можно не верить в богов. Нужно верить в веру».

Я открыл глаза.

— Чёрт с тобой, — сказал я в пустоту. — Чёрт с вами со всеми! Я не смогу поступить иначе.

Внутри что-то щёлкнуло. Напряжение, которое держало меня всю неделю, вдруг отпустило. Будто я перестал бороться с собой и наконец принял.

— Не могу, — повторил я тише. — Совесть не позволит. Партийная, мать её, совесть.

Я отдышался. Вытер пот со лба — копытом, машинально. Мысли потекли в другую сторону. Ладно. Решение принято.

Теперь вопрос: с чего начинать?

Я снова подошёл к окну. Солнце уже наполовину ушло за горизонт. В старом мире у нас были заводы, фабрики, рабочие, крестьяне. Чёткие классы. Понятные враги. А здесь? Я начал перебирать в голове, систематизируя, как учили. Аристократия. Здесь она есть. Те же Блюблады, о которых шепчутся в деревне. Старые семьи, древние рода. Но...

Я вспомнил рассказы о Кантерлоте. О том, как аристократы живут. И сравнил с тем, что видел сам. У нас, в Российской империи, мужики дохли с голоду, а помещики проигрывали в карты целые деревни. Здесь... здесь такого нет. Пони сыты. Рабочие получают плату. Дети не мрут от тифа. Я покачал головой. Сложно. Очень сложно.

Нельзя просто крикнуть «эксплуататор нас эксплуатирует!», если эксплуататор не эксплуатирует. Или эксплуатирует, но не так, чтобы народ голодал. Я усмехнулся сам себе. Эксплуатируют, но культурно. С улыбкой. И народ улыбается в ответ.

Значит, метод должен быть другим. Не свергать, а менять. Показывать правильный пример. Строить альтернативу. Чтобы пони сами видели: можно жить иначе. Можно без принцев и принцесс. Можно самим решать свою судьбу. Я вспомнил собрания в нашей ячейке. Долгие споры, крики, стук кулаков по столу. А потом — общее решение. Принятое всеми. Выстраданное. Вот что нужно здесь.

Не диктатура. Не власть сверху. А советы. Общие сборы. Каждый имеет голос. Каждый решает. Я представил это. Площадь, полная пони. Кто-то спорит, кто-то кивает, кто-то поднимает копыто для голоса. Без начальников. Без указок. Сами.

— Самостоятельность, — прошептал я. — Вот что главное. Научить их быть самостоятельными. Не ждать милостей от принцессы. Не надеяться на доброго царя. Решать самим.

Но научить. Сначала научить. А потом уже — решать.

Я отошёл от окна, снова сел на пол. Мысли не останавливались. Ещё одна вещь. Чужие. Я вспомнил разговоры в деревне. О грифонах говорили с опаской. «Они хищники», «у них когти», «от них одни проблемы». О зебрах — с недоверием. «Странные», «непонятные», «Их магия совсем другая».

Знакомо. До боли знакомо. Перед глазами встали картинки из прошлого. Погромы. Черта оседлости. «Бей жидов, спасай Россию». Крики, кровь, разбитые окна.

— Нет, — сказал я вслух. Жёстко, как отрезал. — Этого точно не будет. Я не допущу.

Я встал, снова заметался по комнате. Здесь, в моей деревне, этого не будет. Я сделаю так, чтобы они поняли: другие — не значит враги. Другие — значит другие. И с ними можно и нужно дружить и сосуществовать.

Я вспомнил Твиста. Как он слушал меня вчера, когда я рассказывал про то, что грифоны почти не отличаются от нас. Про то, что они тоже любят своих детей. Тоже хотят есть. Тоже мечтают о мире. Он слушал и кивал. Маленький, а уже понимает.

— Значит, получится, — сказал я. — С одного начнётся, с десятка, а там и вся деревня подтянется.

Я улыбнулся.

Агитация. Пропаганда. Личным примером. Как учили. Только цели теперь другие. Не натравить на врага, а подружить с тем, кого боялись.

Мирная революция. Самая сложная революция.

---

Я долго смотрел на уходящее солнце. Оно тонуло вдали, за лесом, окрашивая небо в багровые тона. Цвета крови. Цвета знамени. Там, в моём мире, я видел много такой крови. И своей, и чужой. И всё ради того, чтобы построить мир, где её не будет.

Я перевёл взгляд на свою кьютимарку. Красное знамя. Моё знамя. То, за что я умирал. То, ради чего жил.

— Не получилось там, — сказал я тихо. — Не успел. Не дожил. Не смог увидеть.

Голос дрогнул. Впервые за этот долгий разговор с самим собой.

— Но здесь... здесь я успею. Здесь я построю.

Я поднял голову, глядя в окно, на последний луч заката.

— Клянусь, — сказал я. Тихо, но твёрдо. — Клянусь всем, что у меня было. Всеми, кто остались там. Клянусь той, чьё тело я теперь ношу. Клянусь своей верой.

Я положил копыто на грудь, туда, где у людей сердце.

— Я построю здесь светлый мир. Тот, который мы не смогли построить там. Мир без эксплуатации. Мир, где каждый важен. Где никто не обидит слабого. Где грифон и пони смогут сесть за один стол. Где власть принадлежит всем, а не избранным.

В глазах защипало. Я смахнул слезу — копытом, аккуратно.

— Я не знаю, сколько у меня времени. Не знаю, что будет завтра. Но я знаю одно: я не сдамся. Я буду строить. Буду агитировать. Буду верить. В себя. В других. В то, что у нас получится.

Закат догорел. На небе зажглись первые звёзды. Я стоял у окна, маленькая фиолетовая кобылка с красным знаменем на крупе, и смотрел в ночь. И впервые за всю свою жизнь — и ту, прошлую, и эту, новую — я чувствовал, что стою на правильном пути.

— Товарищ Глиммер, — прошептал я, пробуя это словосочетание на вкус. — Товарищ Глиммер.

Это звучало правильно. Это звучало как итог и как начало одновременно.

Прощай, Сашка из Петрограда. Ты был хорош. Ты сделал всё, что мог. Теперь настал мой черёд.

Я улыбнулся. Развернулся, вышел из домика, аккуратно спустился по лестнице. Внизу, в деревне, горели огни. Ждали ужина. Ждали меня. Я пошёл домой. К отцу. К новой жизни.

К новому миру, который я поклялся построить.