Автор рисунка: Noben
Глава одиннадцатая Эпилог

Глава двенадцатая

Взрыв разметал гостей, как охапку тряпичных кукол. На самом деле это была целая череда взрывов, но Сталину они показались одним оглушительным раскатом, от которого барабанные перепонки едва не лопаются, а голова наполняется злыми звенящими мухами. В последнее мгновенье перед взрывом он коротким усилием воли создал вокруг себя невидимый защитный барьер. Но его тело рефлекторно закрыло глаза в тот момент, когда десятки тортов, расставленных на пиршественных столах, превратились в ослепительные букеты, разбрасывающие вокруг себя алые языки пламени, крем и искры…

Взрывы выпотрошили внутренности бальной залы, изменив ее до неузнаваемости. Как если бы внутри изящного кукольного домика взорвалась динамитная шашка. Совокупный заряд взрывчатки, оказался достаточно силен, чтобы превратить роскошные дворцовые витражи в хрустящую под копытами пыль, а вычурную мебель из драгоценных сортов дерева – в догорающие по углами обломки. Стенные панели из золота и серебра были сорваны со своих мест, обнажив закопченный камень, усеянный десятками свежих выщерблин. С потолка свисали останки хрустальных люстр, похожие на подвешенные туши мертвых китов. Прекрасный паркет местами дымился, местами пропал, образовав проплешины, в которых видны были балки и перекрытия. Созданные неизвестным скульптором статуи, изображающие царственных единорогов и аликорнов, чьи глазницы были инкрустированы огромными рубинами и топазами, разбились на множество кусков, смешавшись с остатками мебели и внутренней отделки.

Дыма было столько, что королевский дворец заволокло непроглядной едкой пеленой. В этом дыму трещало пламя, скрежетали поврежденные перекрытия, шипели тлеющие обломки. Бальная зала в одну секунду стала походить на изрешеченный снарядами и затянутый траурным дымом корпус «Пони темного».

Все хорошо, Коба. Коммунизм – это не борьба одного, это борьба объединенных масс. Двое всегда смогут сделать больше, чем один. И сам видишь, что получается, когда свои усилия объединяют старый террорист и юный гений-кондитер…

«Это будет взрыв вкуса! – восклицала Пинки Пай, заливавшая заварным кремом ровным ряды брикетов взрывчатки и контейнеры с поражающими элементами. — Это будет настоящий праздник! Эти задиры из Кантерлота никогда не пробовали ничего подобного! Самый лучший в мире торт! Самый праздничный торт!..»

Гости Принцессы тоже были здесь. Подобно изувеченной мебели, они грудами лежали на полу, погребенные под драгоценными статуями, осколками цветного стекла и грудами дымящегося бархата. Неестественно-вывернутые шеи, закатившиеся глаза, подрагивающие в последней агонии копыта, оскаленные даже после смерти пасти… Сталин старался не смотреть на них, но ему приходилось опускать глаза, чтобы ни на кого не наступить по пути к трону. Дорога в клубах зловонного дыма оказалась длиннее, чем он представлял – часто приходилось обходить распластавшиеся тела. Некоторые были еще живы, но помочь им было некому. Золотые зубы судорожно скрипели от нестерпимой боли, белоснежная прежде шерсть заляпана кровью и кремом.

Кровь и крем. Цукаты и торчащие из стен осколки. Руины некогда прекрасных причесок и бесформенные куски плоти. Еще ощущаемый запах дорогих духов, смешанный с тяжелым смрадом горелой шерсти.

Так надо, Коба. Революцию не делают в белых перчатках. Революция – это бой, а бой – это всегда чья-то смерть. И если кому-то суждено умереть, пусть умирают эти опьяненные властью пауки, чем отважные и верные пони вроде Овенога или Олкфеда.

Сталин шел по разрушенному бальному залу, по руинам прекрасных мозаик, витражей и мраморных плит, среди остовов того, что прежде было прекрасным и живым. В грудах обломков он искал нечто особенное. Может, золотое копыто, оторванное взрывом. Или клочья белоснежного крыла. Или изящную корону, смятую ударной волной…

Трон был цел. Он увидел это, когда порыв ветра, ворвавшийся в бальную залу через слепые глазницы витражей, вдруг развеял дым. Трон, как и прежде, возвышался в центре залы, ничуть не поврежденный и даже не потускневший. На мгновенье ему показалось, что тот пуст. Но мгновенье это было коротко, да и рассудок подсказал, что так просто все не закончится…

 — Это было неожиданно, Сталион, — Принцесса Селестия тряхнула гривой. От гари и дыма грива утратила пастельную глубину, стала сероватой от припорошившего ее пепла. — Это дерзко, глупо, отчаянно, жалко – но неожиданно. Ты жеребец той породы, что вечно приносит сюрпризы. Настоящая темная лошадка…

Рядом с ней появились Рарити и Твайлайт Спаркл. Обе еще оглушенные взрывом, но невредимые. Должно быть, в момент взрыва они тоже огородили себя непроницаемым полем, или же перенеслись куда-то далеко отсюда. Сталин даже позавидовал им. Единственная точка «далеко» была далеко, в холодном московском марте. И это «далеко» давно стало для него бесконечно-далеким и ненастоящим.

 — О нет! – Рарити в ужасе прикрыла копытом лицо. — Ты… Ты чудовище, Сталион! Ты же все разрушил! О… Мои гобелены! Мои статуи! Ты… Ты уничтожил все прекрасное! Самое лучшее! Я…

 — Меня уже когда-то обвиняли в этом, — спокойно заметил он, подходя еще ближе к трону. — В том, что я помог уничтожить что-то прекрасное, чтобы на руинах его строить новое. Это глупый упрек, товарищ единорог. Красота должна служить пони, а не наоборот. Если красота становится тем якорем, что держит на месте, это не красота, это дрянь и тлен. А если пони заслужил свое счастье в борьбе, если завоевал будущее своей страны, рядом с ним всегда будет красота, даже если он живет в бедной хижине на краю болота…

Рарити была в бешенстве. В той части спектра бешенства, в котором слова окружающих делаются лишь колебаниями воздуха.

 — Мои сервизы! Мои эксклюзивные платья! Ах! Ты все разрушил, ты, маленький, противный, неряшливый, лишенный вкуса жеребец!.. Принцесса?

Принцесса Селестия с достоинством повернулась к кипящей от ярости единорожице.

 — Да, Рарити?

 — Разрешите мне преподать этому грязнуле урок!

 — Так и быть. Покажи ему. Что, Сталион, страшно? В прошлый раз моя Лучшая Ученица без труда победила тебя, как неуклюжего жеребенка. Полагаю, в этот раз мне не понадобится ее помощь?.. Ты разрушил мой дворец, так узнай же на себе силу прекрасного! Вперед, Рарити!

Белая единорожица с фиолетовой гривой взвилась в воздух, точно подброшенная пружиной. Всегда томная, нарочито неспешная, как ярмарочная кобыла, украшенная лентами, на которой катают детей, она казалась медленной, но сейчас от этой медлительности не осталось и следа. Рарити двигалась с удивительным проворством, которое совсем не вязалось с ее обликом вечно любующейся собой красавицы. Сейчас она скорее напоминала стремительную хищную рысь, а ее грациозность стала смертельно-опасной.

Удар!

Сталин отпрыгнул в сторону и четыре белоснежных копыта вонзились в дымящийся паркет на том месте, где он прежде стоял, разбрасывая вокруг искореженные куски дорогого дерева.

 — Хотите убить меня? – спросил Сталин, легко восстанавливая равновесие после прыжка. — Я думал, вы собираетесь судить меня как преступника. Или в этом уже нет необходимости?

 — Судить? Суу-уудить? – глаза Рарити грозно сверкнули двумя драгоценными камнями с бритвенно-острыми гранями. — Я буду тебя судить! Ты готов выслушать обвинение?

 — Готов.

 — Ты обвиняешься в… отсутствии вкуса!

Ее рог окутался неярким алым сиянием. И Сталин заставил все мышцы тела напрячься, потому что понял – сейчас начнется самое опасное…

Ничего страшного не произошло. На Сталина не упала каменная плита, пол вокруг него не вспыхнул огнем. Из сложной прически Рарити одна за другой вдруг стали сами собой выползать заколки, украшенные огромными драгоценными камнями. Изумруды, яшмы, опалы, бриллианты, сапфиры… Каждый из камней был огромен и украшен булавкой. И очень красив. Не камни, а блестящие капельки разноцветной кристально-чистой росы. У Рарити действительно был вкус и украшения она подобрала достойные.

«Как Геринг, — подумалось Сталину. — Старый фашист тоже любил цветные стекляшки…»

Но кроме вкуса у Рарити было еще кое-что. Но это он понял лишь тогда, когда послушные ее воли камни вдруг выстроились над ее головой особенным порядком, ловя своими гранями свет. Блеск десятков камней ослепил Сталина как наведенный в лицо прожектор. Как много драгоценностей…

 — Ты обвиняешься в том, что не понимаешь настоящей красоты!

Камни метнулись к нему сворой потревоженных насекомых. Сперва ему показалось, что это не настоящая атака, а финт, призванный отвлечь его внимание от настоящего выпада. Чем могут повредить несколько десятков драгоценных безделушек? Вызвать у противника острую зависть?..

О том, что не только зависть бывает острой, он вспомнил слишком поздно. Когда пара изумительно-красивых ониксовых заколок коснулись его шеи и обожгли болью. Иглы! Ведь каждый камень украшен иглой! Сталин повернул голову, и огромный бриллиант, нацелившийся ему в глаз, бессильно звякнул сталью по колонне. Подлая тварь… Даже красота в руках эксплуататоров – сильнейшее оружие. Опять забыл про элементарный вещи, Коба…

«Больше не забуду, — пообещал он себе. — Клянусь…»

Рой драгоценных камней устремился за ним, как за медведем, попытавшимся ограбить улей. Они двигались невероятно быстро и были так малы, что отбить их разящие выпады не было никакой возможности. Только пригибаться, бросаться из стороны в сторону, подпрыгивать, приникать к полу…

Еще один бриллиант спикировал, посвистывая, и едва не пронзил своим стальным шипом его яремную вену. Его более удачливый собрат, кажется, топаз, вонзился Сталину в ногу, пронзив ее сильнейшей болью от копыта до лопатки. Сталин заставил себя сконцентрироваться и поднял в воздух остов стола, но это не дало ему преимущества против своры драгоценностей. Подобно пара-спрайтам, они легко уклонялись от массивного оружия, а многочисленность позволяла им жалить своего противника ежесекундно. Вскоре его шкура была покрыта целой россыпью кровоточащих глубоких ран. Пока ему удавалось уберечь себя от серьезных ранений, в основном, благодаря маневрированию, но рано или поздно какая-то из безделушек Рарити пронзит его мозг или выколет глаза…

 — Ты обвиняешься в том, что чужд всему прекрасному! И глупо одеваешься!

Еще несколько чувствительных уколов. Рарити наступала на него, неумолимо, как «Пантера». Ее глаза горели блеском ненависти, таким же ярким, как грани драгоценных камней. И Сталин понял, что самая прекрасная единорожица Эквестрии не станет испытывать жалость, когда понадобится нанести последний удар. Она убьет его так же хладнокровно, как протыкает иглой отрез дорогой ткани. Хладнокровно – и с удовольствием.

 — Красота – страшное оружие, верно, Сталион? – насмешливо спросила Принцесса Селестия. За боем она наблюдала с неподдельным удовольствием. И в то же время выглядела беззащитной и умиротворенной голубкой. Сука.

 — Разминаюсь, — проворчал Сталин, пытаясь не замечать жгучей боли в груди. — Красота, товарищи, это понятие субъективное, доступное лишь махровым индивидуалистам, которые отрицают коллектив, а значит, бессильны…

 — Поговори мне… — Рарити зловеще прищурилась – и целая эскадрилья рубинов обрушилась на голову Сталина, едва не оторвав ему начисто ухо. — Красота – вечна!

Сталин поскользнулся на остатках торта, и это едва не стоило ему жизни. Проклятый торт… Пинки Пай перестаралась, не обязательно было делать столько коржей... Остатки тортов, в которых были спрятаны бомбы, были разбросаны кругом, добавляя дополнительную алую ноту в и без того щедро украшенный всеми цветами красного интерьер разрушенной залы.

«Кровь и крем, — шепнул вдруг «внутренний секретарь», и от его шепота заломило в висках, как от холодной воды. — Вспомни поезд».

Он вспомнил. И улыбнулся.

 — Красота не вечна, — сказал он осторожно, продолжая отступление под градом ударов. — То, что кажется вам прекрасным сегодня, завтра станет безнадежно уродливым, выйдет из моды. Красота вечна только тогда, когда заключена в подходящую оправу. Но не в золото или платину. Единственная оправа, достойная красоты – это искусство. Только в искусстве красота будет находиться вечно.

Рарити презрительно улыбнулась. Уверившись в своей победе, она наступала на него, прижимая к стене и дымящимся грудам дерева и камня, которые остались от шикарных дворцовых скульптур. Из этой груды выступали лишь разрозненные части, кажущиеся элементами какой-нибудь вычурной авангардной выставки – головы единорогов, украшенные сложными рогами, крупы, хвосты…

 — Что мне с твоих рассуждений, старый жеребец? Красота в искусстве? Нелепо! Я всегда буду прекрасна, с твоим искусством или без!..

 — Нет. Потому, что искусство может принадлежать только народу.

Удивленная его словами, она не заметила, как что-то, поднявшись с пола, вдруг устремилось к ее лицу. Точнее, заметила, но слишком поздно. Громкое хлюпанье прозвучало в разрушенном зале странным, неуместным звуком на фоне скрежета перекрытий, стонов раненных и шипения огня, которому обломки еще мешали развернуться в настоящий пожар. Странным был и снаряд. Это был не камень, не зазубренный осколок, не разбитая бутылка. С лица Рарити, пачкая остатки паркета розовыми каплями, стекал кусок торта.

Глаза Рарити расширились от удивления и ужаса. Да и видны были только глаза, все остальное скрылось за кремом, остатками коржей, марципанами, мармеладом и шариками мороженого. В этот раз Пинки Пай и в самом деле перестаралась с кремом…

 — Нет! – воскликнула Рарити с такой болью в голосе, словно ее насквозь пробила пуля. — Нет! Нет! Нет! Оо-о-ооо! Моя прическа! Моя прекрасная прическа! Мои ресницы! Мой прекрасный тональный крем! Мой нос!..

Покорное сиянию рога, от стены отсоединился чудом уцелевший осколок зеркала и замер перед лицом Рарити. В отражении она смогла оценить всю глубину катастрофы. Вместо сложной прически, стоившей, несомненно, многих часов тяжелой работы, вместо изящнейшего макияжа, благодаря которому ее лицо казалось обворожительным, юным и невинным, вместо ансамбля дорогих тканей, соединенного золотой нитью… — вместо всего этого был торт. Торт капал с ее головы. Торт всплошную покрыл ее лицо и наряд. Красота, окутывавшая прежде Рарити подобно облаку золотой пыли, облетела без следа.

Теперь из отражения на нее смотрело что-то жуткое, невероятное, нелепое, смешное и жалкое – как клоун, которому заехали тортом посреди циркового представления.

 — Ты… Ты… Ты-ы-ы-ыыы… — от ярости у нее перехватило голос. — Ттт-т-тттыыы, мерзкий, старый, безвкусный…

 — Старый, — согласился Сталин. — И никогда не отличался красотой. Но в искусстве меня научил разбираться еще мой учитель. А красота всегда была ужасно быстротечна…

Он качнул головой, заставляя обломки у стены ударить в Рарити. Грозная стая драгоценностей висела потеряно в воздухе, да и не смогли бы дорогие безделушки отразить удар нескольких тонн камня, дерева и стали.

Часто красота не только быстротечна, но и беспомощна.

 — Рарити! – испуганно воскликнула Твайлайт Спаркл.

Когда пыль рассеялась, они увидели ее. Она стояла на прежнем месте, но теперь сама казалась статуей, едва удерживаемой в вертикальном положении шаткими креплениями. Ее перемазанное лицо выглядело пустым и… удивленным. Как будто в это мгновенье Рарити вдруг увидела нечто настолько прекрасное, что это зрелище полностью захватило ее сознание, вытеснив даже алчность и желание обладать. Что-то невероятно, невозможно, беспредельно прекрасное.

Сталин отвел взгляд.

 — Рарити!..

Она опустила взгляд вниз. Из ее груди торчал золотой рог — и золотая же голова статуи единорога.

 — Рарити!

 — Ничего… — она пошатнулась и беспомощно посмотрела на Твайлайт Спаркл. — Я… сейчас… Сейчас его убью… Просто… — ноги ее мягко подогнулись, и самая красивая единорожица Эквестрии легла на искореженный пол, точно на нее накатил приступ смертельной усталости. — Просто… Ого… Сколько алого… Это все крем?..

Драгоценные камни, висевшие в воздухе, беспорядочно посыпались на землю, фальшиво и громко стуча по обломкам. Теперь они лежали среди тлеющих панелей, останков дорогих сервизов и мебели – бесполезные игрушки, уже не привлекающие сверканием взгляда.

Сталин равнодушно переступил через них.

 — Ты убил мою подданную, — ледяным голосом сказала ему Принцесса Селестия. — Ты дорого заплатишь за это.

 — Она была деспотом, садистом и угнетателем, — ответил он равнодушно. — Деспоты, садисты и угнетатели часто считают, что умение ценить красоту делает их особенными. Но это ошибка – так думать. Кроме того, я ведь пришел сюда не за ней…

Принцесса Селестия вскочила на ноги. Ее пастельная грива переливающихся цветов пошла волнами, наэлектризовавшись от выплеснувшейся в воздух злости. Невинная голубка, возлежавшая на троне, уступила место яростной тигрице, готовой раздавить, смять, выпотрошить, разорвать в клочья… Перед лицом этой чистой, какой-то животной, ярости, даже Сталин замешкался. Но лишь на секунду.

— Твайлайт Спаркл!

Лавандовая единорожица вздрогнула. Она все еще смотрела на тело Рарити, распростертое среди обломков и крема.

 — Убей его! Убей его, моя Лучшая Ученица! Время пришло!

 — Да, Принцесса.

Лучшая Ученица, спрыгнув с возвышения, устремилась в бой. Ее рог обрел алый ореол, в воздухе возник хорошо знакомый Сталину золотой клинок. Можно было подумать, что лезвие сработано из чистейшего солнечного света и заточено о прозрачную кромку облаков.

Повинуясь инстинкту, Сталин мысленно заставил вылезти из ножен палаш кого-то из мертвых стражей. Клинок, против ожиданий, оказался не так и плох, по крайней мере – не усыпанный драгоценностями экспонат музея, и то неплохо… Сталь встретилась в воздухе с тревожным, похожим на крик чайки, звоном. Клинки встретились и отскочили друг от друга. Снова встретились. Завертелись.

Кажется, ты уже видел это кино, Коба… И в прошлый раз оно закончилось довольно паршивой сценой.

Твайлайт непрерывно атаковала, но ее напор не шел ни в какое сравнени с тем, что он видел на накренившейся палубе обреченного «Пони темного». Твайлайт Спаркл наступала, решительно, аккуратно, стремительно, но в ее движениях не было той уверенности, которая когда-то лишила его копыта. Золотой клинок танцевал в воздухе, атаковал, делал ложные движения, но всякий выпад оказывался недостаточно быстр. На мгновенье, или на пол-мгновенье, но Сталин опережал его, оказываясь на сантиметр дальше, чем предполагала Лучшая Ученица.

Смерть Рарити оглушила Твайлайт Спаркл, и Сталин понял это, потому что в бою душа всегда обнажается. Тот, кто взял в руки оружие, чтоб забрать чужую жизнь, и сам готов поставить на кон равнозначную ставку, не может лгать.

Убийцы всегда трусливы. Солдаты всегда честны.

В прищуренных глазах Твайлайт Сталин увидел что-то, кроме решимости. В них было что-то еще. А может, напротив, чего-то недоставало?.. Например, того фанатичного блеска, который даровала дружбомагия и из-за которого глаза казались покрыты слоем прозрачного блестящего лака…

 — Не тяни! – рявкнула Принцесса Селестия. — Закончи с ним, Твайлайт Спаркл! Он едва ходит!

Твайлайт устремилась в наступление, но оно оказалось натужным и непродолжительным, как Арденнское наступление в сорок пятом. Сталин без труда сковал его выверенными контр-ударами, легко перехватил инициативу – и теперь уже Лучшая Ученица Принцессы Селестии испуганно отскакивала в сторону, но всякий раз полоса острой стали, послушная воле Сталина, проходила все ближе и ближе от темной гривы, украшенной алой полоской. И Сталин вдруг почувствовал, что момент последнего удара, момент, который он уже чувствовал и старался приблизить, не подарит ему радости. Он представил, как Твайлайт Спаркл падает, пронзенная сталью, как ее лицо, выражавшее прежде старание немного застенчивой отличницы, делается пустым и беспомощным.

«Она солдат, — подумал он, нанося удар за ударом и наступая на пятящуюся единорожку. — Не трусливая убийца, как те, прочие… Она просто пытается выполнять свой долг. Тот долг, который сама на себя навесила. Долг перед дружбомагией, в которой она так старательно пыталась найти смысл жизни. Перед высокой покровительницей, которую боготворила. Перед единорогами, которых искренне считала цветом Эквестрии. Слишком много тяжелых долгов легло на хрупкий хребет застенчивой и внутренне-ранимой пони, которая так отчаянно старалась казаться уверенной. Смерть Рарити оказалась той соломинкой, которая лишает чаши весов равновесия…»

Это значило, что скоро ей придется умереть.

И сама Твайлайт Спаркл это понимала. Она билась в отчаяньи, вкладывая в каждый удар больше силы, чем того требовалось, но это лишь мешало ей – удары выходили поспешные, неуклюжие, бьющие в пустоту. Не удары, а никчемная трата сил. Сталин легко парировал их, продвигаясь шаг за шагом. Он уже видел панику в глазах Лучшей Ученицы. Предчувствие неизбежного. Но он был уверен, что та не бросит меча. Настоящие солдаты не бросают оружия. Даже перед лицом смерти. Даже понимая, в какой же гадкой и паскуднейшей истории оказались по вине того, кому доверяли…

 — Бей! – от королевского голоса Принцессы Селестии в оконных проемах жалобно зазвенели остатки витражей. — Бей же! Как я учила тебя! Помни уроки! Бей!

Твалайт Спаркл попыталась нанести решительный удар сверху. Она даже успела бы сделать это, если бы у нее было больше решительности. Но решительности было совсем мало. Золотой меч дрогнул, делая неоправданно-широкий замах… и отлетел в сторону, встреченный сталью. От неожиданности Твайлайт Спаркл обмерла. Она стояла перед Сталиным, безоружная, с прямой спиной и высоко поднятой головой – точь-в-точь как школьница, которая вдруг оказалась в непонятном, пугающем, незнакомом положении. Как отличница, которую вызвали к доске и которая не выучила урока.

Сталин увидел свое отражение в ее глазах, которые вдруг сделались удивительно большими. Как поверхность пруда, не скованная более блеском твердого льда. Она не сопротивлялась. Закончить движение, обрушить тяжелую сталь на покорно-подставленную шею. Он представил, как по лавандовой шерсти поползет алое – вроде алой полоски в ее гриве…

Эх, Коба…

 — Хватит, — сказал он твердо. Палаш зазвенел, упав на пол и Твайлайт Спаркл уставилась на лежащее оружие так, словно этот звон напугал ее больше самой смерти. — Закончим на этом, товарищ Спаркл.

 — Что? – тихо и как-то совсем беспомощно спросила Лучшая Ученица.

 — Что? – рыкнула Принцесса Селестия со своего трона. — Что это значит, ты, проклятый ублюдок? Почему ты остановился?

 — Главная сила капитализма – не в оружии, — сказал Сталин, глядя на белосежного аликорна снизу вверх. Аликорн распростер крылья и теперь, с высоты своего трона, казался огромным. Ужасно огромным. — У капитализма много пушек, ружей и самолетов. Но это не главное его оружие. Главное оружие – это ложь. Та ложь, которой он дурачит пролетариат, которой заставляет угнетенные классы разных стран вонзать штыки друг в друга. Это самое страшное, самое отвратительное и подлое оружие.

Принцесса Селестия ударила золотым копытом по подлокотнику трона – и тот, хрустнув как переломанная кость, отвалился.

 — Ты ведь можешь убить ее!

 — Могу, — согласился он. — Конечно, могу. Но коммунизм – это не убийство. Это сила. Она может быть направлена на уничтожение других, враждебных, сил, но эта сила никогда не будет силой бездумного разрушения. Многие этого так и не поняли.

 — Ты старый безумец, Сталион. Или Сталин. Или как там тебя…

 — Напротив. Я многое узнал тут, в Эквестрии. Она научила меня тому, что мне следовало бы понять много лет назад. Если я когда-то и был безумен, то сейчас я полностью оправился от этого безумия.

 — Верить другим – вот это настоящее безумие, — пробормотала Принцесса Селестия, косясь на него презрительно, с отвращением на царственном лице. — Ты каждый раз проигрываешь именно на этом. Твайлайт Спаркл! Убей этого негодяя!

Твайлайт Спаркл снова вздрогнула. Золотой меч поднялся из кучи хлама, качаясь в воздухе, как пьяный. Сталин наблюдал за ним, не делая попыток отойти.

 — Убей его! Слышишь меня, моя ученица? Ради дружбомагии! Бей!

 — Сопротивляйтесь, товарищ Спаркл, — сказал Сталин тихо, глядя, как искажается болью лицо единорожки. — Помните, она не в силах приказывать вам. У нее есть титул, но он такой же фальшивый, как побрякушки на шеях здешних гостей. У нее есть авторитет, но он держится на штыках ее стражей, да на страхе ее подданных. У нее есть магическая сила, но сила эта – не более, чем инструмент, заточенный для причинения зла и горя простым пони. У нее нет власти над вами или кем-нибудь еще.

 — Бей! – голос Принцессы Селестии гудел в руинах бальной залы подобно урагану. — Ты обязана! Ты обязана дружбомагии!

 — Вы ничем не обязаны ей, товарищ Спаркл… Каждый пони рождается свободным и равным, каждый имеет право жить в братстве и заслуженном счастье. И никакая сила, будь то самая радужная дружбомагия, не имеет права этому помешать.

Твалайт Спаркл дрожала, стиснув зубы. Крохотные слезинки повисли на лавандовой шерстке. И сверкали они так, как никогда не сверкали даже начищенные огромные бриллианты мертвой Рарити. Золотой меч висел в воздухе и казался бессильным, как повешенная на гвоздь игрушка.

 — Будь сильнее! – оглушающий рев королевского голоса вдруг стал мягким и вкрадчивым, ласкающим. — Ты ведь была моей надеждой! Моей лучшей – самой лучшей – ученицей!.. Я всегда верила в твои способности, Твайлайт Спаркл!

 — Лишь тот учитель достоин уважения, который учит добру. В прошлом я видел разных учителей, товарищ Спаркл. Некоторые из них учили, что одни пони лучше других просто потому, что у них шерсть определенного цвета. И что одни пони высшего сорта, а другие – их слуги. Это были хорошие учителя, по-своему хорошие. Они верили в то, что говорили. И, к несчастью, успели обучить многие тысячи слишком… доверчивых учеников. Дружбомагия – сладкая ложь, за которой скрывается неравенство и боль. И нет ничего достойного в ее учителях…

 — Бей! – завизжала Принцесса Селестия, крылья ее затрепетали, а лицо исказилось от едва сдерживаемой ненависти. — Бей! Бей! Да что с тобой? Какого черта ты стоишь столбом? Почему ты медлишь?! Да ты!... Ты… Ты… ТЫ – КОПУША!

Твайлайт Спаркл вдруг перестала дрожать. Она вдруг улыбнулась Сталину и повернулась – к оскаленной пасти Принцессы Селестии:

 — Извините, Ваше Величество. Я не могу этого сделать.

Принцесса Селестия была так потрясена, что машинально уселась обратно на трон.

 — Почему? Почему, моя Лучшая Ученица Твайлайт Спаркл?

 — Ну… — единорожка задумалась, уставившись на собственные копыта. — Понимаете… Я ведь всегда была вашей Лучшей Ученицей, так?

 — Да!

 — Наверно, я изначально не очень-то понимала процесс учебы. Мне казалось, что я постигаю что-то сокровенно-важное, пока общалась с другими пони, училась понимать их и помогать… Что то теплое, что появляется в моей груди, это и есть отблеск Дружбомагии, которую мне надо постичь – под вашим руководством. Но теперь… Я задумалась. А чему из того, что я поняла за все это время, научили меня вы, Ваше Величество?..

Принцесса Селестия фыркнула.

 — Всему, глупый жеребенок! Я научила тебя всему!

 — Что ж… Тогда у меня есть последний урок, который я выучила по теме Дружбомагии. Можно рассказать его лично? К тому же, здесь нет Спайка, чтоб отправить письмо в приемную…

 — Рассказывай, — буркнула Принцесса Селестия, глядя на свою Лучшую Ученицу настороженно и с неприязнью. — Но помни, что именно я научила тебя основам Дружбомагии!..

 — Я так не думаю, — легко сказала Твайлайт, шевельнув хвостом с алой полоской. — Я слала вам письма, как послушная ученица. Годами старательно делала домашнее задание, не понимая того, что не вы учите меня этому, и не ваша сказочная Дружбомагия. Меня учили мои друзья, и жизнь, и опыт, который я извлекала. И самое забавное – я только что поняла, что невозможно кого-то учить Дружбомагии. Потому, что ее не существует! – Твайлайт Спаркл вдруг рассмеялась, и от этого смеха лицо Принцессы Селестии стало еще белее. — Это же так просто! У дружбы же нету законов и правил! Мы дружим не по правилам, мы не извлекаем из дружбы уроков, не строим теорий, не пишем учебники по дружбе и не рецензируем монографии. Просто в какой-то момент дружба появляется – и мы принимаем ее. Это не магия, это нечто куда более сложное. Иногда мы дружим с теми, с кем нельзя дружить, мы дружим во вред себе, мы дружим нелогично, мы осознанно делаем глупости и часто от этого страдаем. И магия тут совершенно не при чем, правда ведь? Просто… Просто мы пони. Мы всегда будем делать странные вещи, будем жить, будем спать, будем делать глупости, воевать, влюбляться, писать стихи, кушать, летать на воздушном шаре, ухаживать за питомцами, гонять облака, расстраиваться… Мы делаем все это не потому, что так положено или так нас научили. А просто потому, что мы можем, сами не понимая, зачем. То же самое и с дружбой. Она просто приходит – и мы принимаем ее, с ее радостями, печалями и глупостями. Потому что дружба – это отражение нас, а мы – отражение жизни. И никакая магия никогда этого не изменит. Это жизнь, Ваше Величество. Жизнь нельзя подчинить даже магии. Ну как, я хорошо выучила урок?..

 — Ты подготовилась… — сквозь зубы пробормотала Принцесса Селестия, все еще слишком опешившая от этой тирады. — Но я бы не сказала, что ты хорошо выучила материал.

 — Ну и замечательно! – Твайлайт Спаркл вдруг широко улыбнулась. — Потому что у меня есть одна просьба.

 — Какая?

 — Пожалуйста, Ваше Величество, поставьте мне двойку.

 — Что?!

 — Двойку по поведению. Потому, что сейчас я собираюсь надрать вам вашу королевскую солнечную задницу!..

Золотой меч свернул, поворачиваясь в другую сторону. Но устремиться вперед не успел. Потому что Принцесса Селестия поднялась на все ноги и рог ее окутался свечением. Не алым, как у единорогов, а багрово-черным. Это было похоже на грозовую тучу, внутри которой сверкает готовая родиться молния.

Из этой тучи вдруг ударил свет – узкий луч багрово-красного света – и Твайлайт Спаркл оказалась недостаточно проворна, чтобы избежать его. Луч ударил ее в грудь и отбросил в сторону, легко, как игрушечную плюшевую лошадку. Тошнотворно запахло паленой шерстью.

 — Это все ты виноват, — мрачно сказала Принцесса Селестия, опустив взгляд на Сталина. Взгляд был темный и ничего хорошего не обещал. — Я потеряла свою Лучшую Ученицу. Уже шестую Лучшую Ученицу за последние два года…

Сталин перебрался через остов пиршественного стола и увидел Твайлайт. Она лежала на боку, бессильно раскинув ноги, ее лавандовая шкурка потемнела и источала дым. Но она сумела шевельнуть головой, когда он мягко взял ее за плечи.

 — Эй, Сталион!.. – сказала она, глядя на него одним глазом. Второй был залит кровью и не открывался. Ухоженная прежде грива с кокетливой алой полоской превратилась в клочья. Грудь с трудом поднималась. Но единорожка улыбалась. — А здорово было, да? Почти как вечеринка у Пинки Пай… Только в этот раз слишком много пунша…

 — Все хорошо, товарищ Спаркл, — сказал он ей, кладя искусственное копыто на вздрагивающее плечо. — Я горжусь вами. Вы выучили самый сложный в этом мире урок. Вы молодец.

 — Значит… Значит, моя учеба продолжается?

 — Конечно. Конечно, товарищ Спаркл. Я бы сказал, ваша учеба только начинается. Вам будет, чему учиться, обещаю. Я уже вижу вас абитуриентом первого в Понивилле аграрного института. Не для единорогов, для всех пони Эквестрии… Вижу, как вы вступаете в поньсомол. И вижу вручение вам красного диплома. Твайлайт Спаркл – лучшая выпускница года... И самый молодой аспирант кафедры прикладной социологии. Вы вступите в партию, станете доцентом. Вы будете в свою очередь учить других пони. Учить их быть смелыми, честными, верными, щедрыми, радостными и разумными…

 — Это хорошо, — сказала Твайлайт Спаркл сонно. — Я люблю учиться…

 — Вам это еще предстоит. Вам. Нам. Многим.

Он отпустил ее, заметив, что глаз закрылся. Аккуратно, почти нежно. И постоял над ней несколько секунд, прежде чем чей-то голос отвлек его.

 — Сталион! Иди сюда, ишачье отродье! Мы не закончили нашего разговора!

Принцесса Селестия уже спустилась со своего возвышения. Даже стоя на полу, она казалась огромной. Сталин доставал ей до плеча, не более. Стройное грациозное тело, проникнутое истинно-королевским достоинством. Особая порода. Перышко к перышку – как на статуе белого мрамора, высеченной гениальным скульптором.

Квинтэссенция благородства, символ мудрости, воплощение доброты, образец изящества. Золотая корона венчала это произведение искусства.

 — Иди сюда, Сталион! – королевский кантерлотский голос разметал в стороны груды обломков, призывно зазвенел медью. — Нам надо закончить! Теперь только ты и я. Символично, не так ли? Я лишилась всех слуг, а ты – своих товарищей. Мы оба считали себя знатоками масс, направляли, строили планы, просчитывали варианты… А теперь только мы. Один на один. Как в старые времена.

Сталин молча смотрел на аликорна. Отчего-то говорить не хотелось. Им овладела апатия, тяжелая и неприятная, как грязная тряпка, которую положили на грудь. Они стояли друг напротив друга. Величественный белоснежный аликорн в золотой короне – и маленький серый пони с трубкой на крупе. В окружении обломков и мертвых тел, среди битой посуды, крема и уничтоженных статуй. Это выглядело причудливой и странной пародией на рыцарский поединок.

 — Бой? – спросил он неохотно. Тело опять ныло, в который уже раз напоминая о прожитых годах. Скрипели уставшие кости, ныли старые раны, а новые невыносимо зудели.

Бой. Вечный бой с гидрой капитализма, на который он приговорен. Старый мир, новый… Всегда одно и то же.

 — Это будет весело, — пообещала Принцесса Селестия. — Ты слаб, Сталион, даже сейчас ты тысячекратно слабее меня. Но ты оказался сильнейшим из моих противником. У нас впереди славный бой. О, его будут еще долго рисовать мои придворные живописцы, а поэты сложат о нем миллион од. Мы будем биться пять дней и пять ночей. Звезды будут гаснуть, не в силах выдержать отголоски наших ударов. Континенты будут нырять в океан. Воздух будет кипеть, а пустыни расплавятся. Я дам тебе время, перед тем, как убить, Сталион. Время почувствовать свое бессилие. Свою глупость. Я не стану убивать тебя быстро. Я подарю тебе истинно-королевскую пытку, достойную тебя, моего лучшего противника. Раз за разом я буду повергать тебя, но не давать смерти. Сшибать с ног и снова ждать, когда ты поднимешься. А ты ведь поднимешься. Такие, как ты, всегда поднимаются… Наша игра будет длиться долго, необычайно долго. Я вырву из тебя все силы, я наполню болью каждую клетку твоего тела, я буду мучить тебя до тех пор, пока ты не сойдешь с ума от боли и не проклянешь себя!..

Впервые оказавшись так близко от Принцессы, он ощутил сокрытую в теле аликорна силу. Силу чудовищную, жуткую, не знающую предела. Столь грозную, что его собственная сила не шла с ней ни в какое сравнение.

Глупый, наивный Коба…

Революционер с седой гривой.

Сколько лет Принцесса царствовала на троне, впитывая души эквестрийских пони, черпая в них силу? Сколько лет гнилостная дружбомагия вымывала из ее слуг волю, делая их послушными и бездумными марионетками? Сколько лет она сосредотачивала эту силу в себе, зная, что рано или поздно явится тот, кто осмелится бросить ей вызов и стать претендентом на престол?..

Наверно, тысячи. До сих пор она лишь играла с ним. Испытывала его прочность. Наслаждалась властью. Утомленная собственным всевластием, она с интересом наблюдала за тем, как он сражается с ее ученицами.

Истинно-королевская забава…

В ее силах было разорвать его на миллионы свободно парящих атомов. Одним взглядом заморозить всю кровь в его жилах. Отправить на Луну, в когти вакуума. Испепелить. Вышибить дух.

 — Пусть будет бой, — безразлично сказал Сталин. — Этим должно было закончиться.

 — Кажется, ты не боишься, жеребец, — процедила Принцесса, пристально разглядывая его. Огромные Галактики королевских глаз готовы были поглотить его без остатка. — Слишком глуп для того, чтоб ощутить мощь Кантерлота? Нет, вряд ли. Скорее всего, до сих пор надеешься на победу. Значит, ты еще более глуп.

Сталин пожал плечами. Он чувствовал себя невероятно уставшим.

 — Наше дело – правое, — сказал он. — Я не привык доверять свою судьбу фактам.

 — Хорошо же… Тогда не будем откладывать. Время выбирать оружие.

Воздух вокруг головы Принцессы Селестии сгустился, завертелся крохотными бурунами, обтекая золотые шипы ее короны. Когда он вновь стал прозрачен, корона изменилась. Каждый ее отросток был украшен небольшим, но ярким драгоценным камнем, при виде которых Сталин машинально вспомнил безвольное тело Рарити в луже крема. Всего камней было шесть.

Синий, как бездонное ледяное море.

Розовый, как тронутое рассветом небо.

Красный, как горячая кровь.

Желтый, как мягкий бок Луны.

Зеленый, как упругий молодой лист.

Эти камни что-то ему напоминали…

 — Элементы Гармонии, — кивнул Сталин сам себе, улыбка сама искривила губы. — Настоящие.

Принцесса с достоинством тряхнула гривой. Осторожно, так, чтоб потяжелевшая корона не сбилась на бок.

 — Они самые. Кто-то вроде тебя считал их простыми побрякушками. Другие – величайшими артефактами Эквестрии. Штука в том, чтоб в каждой лжи должна быть часть правды. Тогда охотнее верят…

 — Когда-то у меня был знакомый, который считал так же. Он плохо кончил.

 — Плевать мне на твоих знакомых.

 — Вы бы поладили… Ты ведь питалась их чувствами через эти камешки?

 — Угадал. На деле, это просто своего рода аккумуляторы психической энергии. Эта партия приняла в себя достаточно много… Пройдет немало времени, прежде чем я найду пятеро новых подходящих доноров. И Лучшую Ученицу, которая поможет мне. Ну, хватит болтовни! Выбор оружия за тобой. У тебя есть оружие или ты предпочитаешь сразить меня своим деревянным копытом?

Принцесса Селестия наслаждалась каждой секундой, как гурман наслаждается ожиданием официанта, трепетно поглаживая жирной рукой меню. Она впитывала безграничную сладость этого момента, осознание своего могущества и чувство предвкушения. Как впитывала до этого верность Рэйнбоу Дэш. Честность Эппл Джек. Смех Пинки Пай. Щедрость Рарити. Доброту Флаттершай. Магию Твайлайт Спаркл. Все это было лишь блюдами на ее огромном королевском столе. И сейчас Принцесса Селестия предвкушала новую трапезу. Отчаянье и беспомощность Сталина. Его слабость. Боль.

 — У меня есть оружие, — негромко сказал Сталин. — Хотя оно не идет ни в какое сравнение с твоим.

Силой мысли он поднял свой заплечный мешок, забрызганный чужой кровью, зияющий свежими прорехами, обожженный, грязный… В мешке был лишь один предмет – и Принцесса Селестия с любопытством наблюдала за тем, как Сталин вытряхивает его.

 — Что это за штука? – спросила она, немного брезгливо.

 — Это оружие рабочего класса.

 — Выглядит… примитивно.

 — Оно — самое слабое из всех. Ведь настоящее наше оружие – сознание собственной правоты, спаянность и вера в победу. А это… Это то, что у меня осталось.

 — Оно как-то называется?

 — Мы с Эппл Джек когда-то назвали его «СК-12». Разработали еще в те времена, когда действовала понивилльская подпольная ячейка. Мощностей не хватило для того, чтоб наладить широкое производство. Остался лишь образец из кузницы Макинтоша.

 — «СК»?..

 — «Сталионское копыто».

 — В нем нет и щепотки магии. Оно способно влиять на ход времени?

 — Едва ли.

 — Осушать моря?

 — Нет.

 — Гасить звезды?

 — Нет.

Принцесса Селестия рассмеялась. Царственная и величественная, она распустила белоснежные крылья, нависая над Сталиным. Грациозная лебединая шея. Идеально-очерченное поджарое тело. Королевская осанка. И две сияющие Галактики торжества в глазах.

Рядом с ней он был лишь маленьким серым пони.

 — Так на что годно твое «копыто», Сталион? В нем есть хоть одно достоинство?

 — Да, — сказал он негромко. — У него двенадцатый калибр.

Что-то негромко щелкнуло. А мгновением спустя – оглушительно хлопнуло.

Но Принцесса Селестия даже не вздрогнула от этого резкого звука. Она продолжала смотреть сверху вниз на Сталина. Все осталось прежним.

Грациозная шея.

Идеально-сложенное тело.

Царственная, особая, осанка.

Но Галактик на ее лице было не две – три. В двух из них все еще плескалось торжество. В третьей, неровной, расположенной выше – что-то багровое и полужидкое.

Тело Принцессы Селестии затрепетало, потом напряглось, как если бы аликорн попыталась мгновенно взлететь, но так и не оторвалось от земли. На пол снежинками медленно падали тлеющие белоснежные перья.

Принцесса упала на бок. Не легко и невесомо, как отчего-то представлялось Сталину. Грузно шлепнулась, как околевшая лошадь. И хвост пастельных переливающихся цветов неподвижно вытянулся – точь-в-точь как у околевшей лошади.

Сталин некоторое время смотрел на нее, сам не зная, зачем.

В душе было темно, сыро. Как в разоренной и полу-сожженной бальной зале, где перемешаны осколки хрустальной посуды, зола, кондитерский крем, разноцветные куски выбитых витражей и тлеющие перья.

Он не испытывал торжества победы, только безмерную усталость, тяготившую старое и немощное тело.

Сталин машинально взглянул на трон. По его богато отделанной спинке текло то, что когда-то было мыслями Принцессы Селестии. Ее мыслями, желаниями, страхами и надеждами. Теперь, оказавшись на золотой поверхности, сущность Принцессы уже не казалась такой зловещей и всемогущей. Всего лишь грязная лужица, которую можно стереть тряпкой.

Ничего, Коба. Ничего, старый мерин. Все еще будет. Будет война – тяжелая, ужасная – будет мир, будет труд, будет надежда. Многое еще будет, старый ты хрыч. «Внутренний секретарь» ничего не сказал, только улыбнулся ему устало из своего темного угла.

Все еще будет. Может, даже больше, чем тебе бы того хотелось.

Иди, Коба. Иди вперед. Многое еще надо сделать, прежде чем ты заслужишь отдых.

Сталин повернулся и пошел к выходу, стараясь не оглядываться. Но на полпути к выходу все-таки не выдержал, вернулся, прихрамывая, к трону. Осторожно подцепил деревянным копытом золотой обруч, валяющийся на полу. Шесть камней, венчавших его лучи, казались тусклыми и невзрачными, как обычные камни.

 — Будет лежать в музее Революции, — сказал Сталин – и зачем-то улыбнулся в усы. — Пусть пионеры смотрят…

...