Мои маленькие принцессы: Операция "печеньки"

Существует лишь одна вещь, которую Селестия любит больше соразмерно с тортиком, это печенье! И все это прекрасно знают, но Селестия думает, что они не знают о её тайном тайнике с тайными припасами печенья. Но есть одна пони, которая знает об этой тайне… и она очень хочет распробовать эту загадку.

Принцесса Селестия Принцесса Луна

Дети ночи

Милые дети, я вас заберу в место, где чары реальны…

Принцесса Селестия Принцесса Луна ОС - пони

My small self-insert

Многие мечтают попасть в Эквестрию, если вообще не каждый хотя бы немного знакомый с фэндомом, с той или иной целью. Что же, предоставляю вам на суд своё маленькое творение.

Твайлайт Спаркл Человеки

День Знаний

Небольшая зарисовка ко Дню Знаний

Твайлайт Спаркл Черили

Planescape: сказка о планарном отпуске

Жили-были два барана - один Бестолочь, а другому не повезло - и вздумали они как-то пойти путешествовать (вернее второй принял волевое решение, а первому деваться оказалось некуда). Взяли они в общем с собой провианту немного, побрякушек, желание отдохнуть, вешалку - и ПОНИСЛАСЬ...

ОС - пони Человеки

Закрой дверь

Повелитель Хаоса Дискорд – могущественное создание, однако склонность к шутовскому поведению так давно стала его второй натурой, что едва не переросла в первую. Вот и сейчас он провалил попытку наладить дружеские отношения с Твайлайт. Очередная выходка драконикуса разозлила принцессу несколько больше, чем он планировал: вспылив, крылатая единорожка наговорила ему гадостей и прогнала с глаз долой. Остыв и всё обдумав, она устыдилась своего поведения и твёрдо решила извиниться перед ним при их следующей встрече. А пока что пребывающая в расстроенных чувствах Твайлайт решает нанести визит Зекоре, чтобы излить душу и спросить совета мудрой шаманки…

Твайлайт Спаркл Доктор Хувз Дискорд

Шпрехен зи грайфиш?

Твайлайт Спаркл пытается выучить грифонский язык. Понификация рассказа М. Булгакова "Шпрехен зи дейтч?".

Твайлайт Спаркл Эплджек

Связь

Он ушел из своего мира, отринув все ради свободы. Но однажды заглянув в Эквестрию уже не смог отвернуться.

Твайлайт Спаркл Принцесса Селестия Принцесса Луна

My little Vader

"Штирлиц понял - это был провал."

Принцесса Селестия Принцесса Луна

Короткий путь Дерпи Хувс в Хуфингтон

Ходят слухи, что Дерпи Хувс способна пройти Вечнодикий лес пешком гораздо быстрее, чем сможет пролететь погодный пегас. В чём её секрет? Журналист из "Мэйнхэттенского Вестника" намерен во что бы то ни стало разгадать эту загадку.

Дерпи Хувз Другие пони ОС - пони

Автор рисунка: Noben

Стальные крылья

Глава 6. Пробуждение ото сна

Первый контакт.


Животные меня боялись. Я понял это за пару дней пребывания в Хуффингстоне, но не встречаться с ними я не мог — для этого мне нужно было сделаться либо невидимкой, либо — испариться. Сложно было даже пройти по улицам деревни, не говоря уже о том, что бы быть незаметным . Как только я приближался к ферме Салт Креккера, все животные начинали метаться по загонам и пастбищу, оглашая округу мычанием, лаем и чириканьем. Лишь старый пес Буггурт, живший в этой семье на протяжении уже двух поколений, оставался рядом с хозяином и его сыновьями, но делал он это явно через силу, скуля и прячась за ногами хозяев. Лишь стоило мне взлететь, как птицы, вьющие свои гнезда в окрестностях деревни, с паническим писком разлетались кто куда, забиваясь под кровлю домов и прячась в кронах деревьев. Я не мог найти объяснение этому феномену. Дикие животные, свободно живущие в лесах, не обращали на меня ни малейшего внимания, а некоторые — даже пытались закусить мной, как впервые встреченный месяц назад волк. Даже кот, впервые встреченный мной в красном фургончике Беррислопов — и тот куда-то пропал после нашей потасовки, к большому сожалению Бабули. Мне оставалось только одно — поменьше шататься по Хуффингстону. Не хватало мне еще окончить свою жизнь на костре... или весах. С уткой в обнимку.

Близилась зима, и наша жизнь в Хуффингстоне понемногу наладилась. Или устоялась. Дед Беррислоп по-прежнему гонял меня на ежедневных занятиях, нередко продолжавшихся с утра до позднего вечера. Каждое утро мы поднимались с восходом солнца и в любую погоду, не смотря на дождь и ветер, отправлялись на скошенный луг. Это место очень быстро превратилось для меня в подобие плаца и пыточного застенка в одном флаконе — Дед не давал мне ни малейшей поблажки. Грозно топорща усы, криками и насмешками он гонял меня над лугом, заставляя то спускаться к самой земле и висеть над ней, не совершая ни малейшего движения крыльями, то требовал подняться над лугом и раз за разом облетать десяток облаков, каждый раз — в разном, одному ему известном порядке. Кутаясь в поношенный плащ из тяжелой, непромокаемой ткани, он задумчиво грыз в зубах веточку дерева, периодически оглашая луг лютой смесью из русских (которые я уже понемногу считал Сталлионградскими ) и английских фраз. Здесь этот вполне знакомый мне язык назывался Эквестрийским, и был широко распространен даже за пределами страны пони.
— «Krylo! Крылья держи ровно! Перьями не черти! Не на параде, tvoyu mat’! — неистовствовал он каждый раз, когда я, до судорог в спине напрягая выворачивающиеся крылья, в очередной раз пытался приземлиться точно по центру сложенного из тюков соломы квадрата. Резкий боковой ветер и тяжелые мешки, свешивающиеся с плеч и спины, никоим образом не облегчали мою задачу, а мелкий, но надоедливый дождь превращал крылья в тяжелые, мокрые простыни. «Почти... Почти-и-и-и-а-а-а-аааай!» — резкий порыв ветра нередко швырял меня на землю, и крылья с ногами вперемешку торчали из колючей, мокрой соломы. Выгребшись из разворошенных вязок, с соломой, застрявшей в волосах, я виновато брел к Деду, таща за собой тяжелые мешки.
— «Nahrena nahrenachil dohrena? Rashrenachivay nahren! » — звучит несколько не в тему, но Деду крайне нравилась эта «многоэтажная» конструкция, означающая, что мне нужно распутывать веревки на плотной, широкой сбруе, обхватывающей мое тело от груди до хвоста, выпутываться из перекрутившихся на мне мешков... И начинать все заново.

Если Дед оставался доволен моим прогрессом, то мы заканчивали занятия, собирали раскиданные от частых «неудачных приземлений» тюки соломы и шли домой, где нас уже ждала Бабуля Беррислоп. Каждый раз добрая старушка с неудовольствием посматривала на большие примитивные часы, размашисто двигавшие маятником над ее кроватью, и принималась собирать на стол. Готовила она просто замечательно, хотя я и не мог сравнить ее стряпню с плодами трудов других пони — столовались мы по-прежнему в красном домике на колесах. Старый дом, принадлежавший некогда большому семейству Беррислоп, отошел другому семейству, переселившемуся в деревню лет десять назад. Как я понял из разговоров Бабули, это была обычная эквестрийская практика — бесхозный дом через непродолжительное время заселялся вновь. Выехавшие жильцы очень редко предъявляли права на старый дом, и даже считали хорошим тоном уведомить местные власти об освобождении занимаемой жилплощади. И мы, поприветствовав новых жильцов старого дома, «припарковали» наш вагончик под деревом на краю деревни, соорудив из одолженного радушными сельчанами тента небольшую веранду. В хорошую погоду именно она становилась нашей кухней, на которой по утрам и вечерам гудела железная печь. Еда, которую я с жадностью поглощал до и после каждой тренировки, была довольно проста — жареные или вареные овощи, каши, салаты и чай с домашней выпечкой. Большинство продуктов мы получали от местных жителей, которым я помогал в их довольно нелегком труде.
Будучи городским жителем, только в этой деревеньке пони я по-настоящему понял, как труден и монотонен сельский быт. Глядя на земнопони, работавших от зари до заката, я проникся к ним чувством глубокого уважения за их трудолюбие, усердие и выносливость. Понячее население деревушки было разным по характеру, возрасту и воспитанию. Среди радушных и немного наивных тугодумов встречались задиралы, скромники, и даже имелась своя, местного разлива знаменитость. В первый же день я услышал историю про великую и могучую волшебницу, не раз спасавшую страну от великих бедствий и странствующую по Эквестрии в поисках зла, которое она собиралась искоренить. «Эльминстер и Мерлин в одном флаконе!» — опрометчиво фыркнул я, за что сразу же впал в немилость у местной задиралы — Свитти Грасс. Она была пегасом, ответственным за погоду над Хуффингстоном. Уже позже, я понял, что допустил промашку, попытавшись по уже устоявшейся привычке сныкаться за домом при виде пролетающего пегаса. Легковозбудимая, резкая как оса, желтая зараза все-таки заметила и выследила меня, а моя реакция разу же поставила меня на место аутсайдера в ее жизненном списке ценностей. Несмотря на сладкое названия, эта стервочка сразу же решила расставить все, что у нее было, над всеми известными ей буквами алфавита, и с удручающим постоянством принялась меня шпынять. Я не обижался на выкрики и насмешки в мой адрес, а вот камни в тюках соломы стали для меня неприятным сюрпризом и мне приходилось перетряхивать все свои принадлежности всякий раз перед тренировкой. Деда она побаивалась, а вот я стал для нее отличной отдушиной в скучной деревенской рутине. Ну да я не обижался. Я уже перестал на что-либо обижаться. В начале, меня немного волновало, что Грасс сообщит обо мне «куда следует», после чего мне придется прятаться от комиссии недовольных пегасов, желающих узнать, куда же делась их «не слишком ожидаемая» ученица. Но все обошлось — проходил день за днем, но никто из ее «начальства» не заинтересовался появлением в одной из деревенек юга нового пегаса. Вскоре, у меня возникло подозрение что занятие, которым так гордилась Свитти Грасс, не самое почетное у пегасов Клаудсдейла, и я выбросил ее из головы.

Наступила зима. Снежок, начавшийся поздним вечером, перерос в настоящий снегопад, пронзительный осенний ветер стих, и снег медленно и неслышно укутывал землю в белый саван зимы.
— «Что с тобой, дочка?» — спросил меня Дед, когда я сидел и молча смотрел в засыпаемое снегом окно — «Я погляжу, тебе не нравится зима?». Я вежливо улыбнулся, прижался к его боку, и вновь перевел взгляд на заиндевевшее стекло. Со мной уже давно происходило что-то неладное. Я старался как мог, скрывая это от окружающих, но все чаще и чаще ловил на себе озабоченные взгляды знавших меня пони. Даже моторная, вечно возбужденная Свитти Грасс, больше не доставала меня, ограничиваясь ехидным «Бууууууууу!», пролетая мимо меня. А мне... Мне было все равно. Я чувствовал, что мои воспоминания никуда не делись, что они по-прежнему со мной — но желания вспоминать что-либо уже не было. Каждый день был наполнен чувством повседневности , каждое событие лишь откладывалось в голове как факт, не вызывая никаких эмоций. Эмоций ... Отсутствие эмоций и желаний постепенно превращали меня в механическую куклу. Кукла ходила, говорила, помогала Крэккерам таскать тяжелые повозки и не приближалась к ферме, молча выслушивала становящиеся все более редкими подколы и придирки Грасс, мягко улыбалась в ответ на вечерние рассказы Бабули... А внутри была пустота. Где-то там, в этой пустоте, кто-то бил тревогу и кричал, бросаясь на стены клетки в попытке расшевелить, растормошить, разозлить — но все без толку. День сменялся днем, и я иногда замечал, что Бабуля Беррислоп украдкой утирает слезы, считая, что я этого не замечаю. Вот и сейчас, я ничего не ответил Деду, а лишь прижался и молча обнял его.

Я начал засыпать.

— «Кто ты? Зачем ты здесь? Кто привел тебя?» — настойчиво спрашивал женский голос. Открыв глаза, я увидел лишь серые тени, подрагивающие и искажающиеся на ветру. Моих стариков нигде не было видно, а знакомые предметы, которых я пытался коснуться, рассыпались черной трухой, с шорохом исчезавшей в темноте. Воздух нес мимо окошка клубы серой, жирно блестящей пыли, напомнившей мне... Но сосредоточиться и вспомнить, где же именно я видел этот порошок, мне не давал голос, звучащий, казалось, со всех сторон. Он отражался от стен фургончика, тонувшего во мраке и освещавшегося только тусклым светом окон, пробирался в мою голову и раз за разом повторял одни и те же вопросы:
— «Кто ты? Зачем ты пришел? Зачем ты это сделал?»
Не в меру любопытная личность не унималась, вопросы сыпались все чаще и чаще, а голос становился все более угрожающим, пока не перешел на крик, громовыми раскатами сотрясавший пространство вокруг меня.

-«ТЫ — ПАРАЗИТ! ТЫ — ЧЕРВЬ, ПОКУСИВШИЙСЯ НА ДУШУ ОДНОЙ ИЗ НАШИХ ПОДДАННЫХ! МЫ ПРИГОВАРИВАЕМ ТЕБЯ К ССЫЛКЕ ВО ТЬМЕ — НАВЕКИ! НАВЕКИ! НАВЕКИ!».

Выкрикнув последние слова, голос затих, и лишь вдалеке, заглушаемый шорохом пыли, раздавался еле слышный звон, словно тонкие стальные трубочки, сталкиваясь, плясали на ветру. Вскочив, я пинком распахнул дверь темного фургона и вывалился из этого неподвижного серого сумрака. Ветер с наслаждением бросил мне в лицо охапку серой дряни, зашуршал в развевающейся гриве, заполоскал косички хвоста. Звон раздавался все дальше, где-то в лесу, и я бросился на этот звук, спотыкаясь и проваливаясь по колено в серый снег. Добредя до деревьев, я остановился. Ветер стих, но серый снег становился все глубже, я проваливался в него по самое брюхо, при каждом прыжке вздымая клубы блестящей пыли. И впервые с момента появления в этом странном мире, меня охватила злость.
— «Что, думаешь, остановишь меня посыпав графитом, тварь?» — орал я, грудью раздвигая серые сугробы — «Решили поиграться в некромантию, сволочи? Да я вам всем глаза через нос высосу, мрази! Убийцы! Паразиты!».
Задыхаясь и крича, я пробирался на звон. Позванивание множества трубочек постепенно сливалось в двойное диссонансное «динь-динь», глухое и надтреснутое. «Словно усталое сердце» — успел подумать я, вырываясь из серых сугробов на поляну. Черные стены деревьев, матовая седина просвечивающего сквозь них неба — и дверь. Белоснежный проем на угольном снегу в обрамлении извитых колонн. Проваливаясь в сугробы, я двинулся в сторону этой двери, чувствуя себя роботом Вертером. «Миииеееелоооофооооон!» — осклабившись, прохрипел я, вспомнив робота Вертера — «Ха! Ха! Ха! Счаз я выле...». Договорить я не успел.

Справа от меня, из леса, медленно выходила фигура пони, белеющая на фоне черного снега. Шатаясь, она тяжело тащилась мою сторону, раскачиваясь при каждом шаге. Голова, шея, спина — все было засыпано тяжелым темным снегом. Наконец, не успев отойти и пяти шагов, фигура упала, а вместе с ней — оборвался и звон, затихавший при каждом моем прыжке к белому провалу.

«Дед».

Внезапно, белый проем стал исчезать, все быстрее и быстрее затягиваясь чернотой, словно кто-то закрывал его от меня. Я был уверен, что мог добежать до него, но...

«Дед!».

Отвернувшись от белого прямоугольника, я бросился назад.
— «Да пошли вы все в jopu!» — заорал я, подныривая под лежащего деда — «ЭрПэГэшники херовы! Перед выбором меня решили поставить?! Да я даже выбирать не собираюсь!». Взвалить его себе на шею оказалось очень не просто, но глубокий сугроб, в котором он лежал, позволил мне засунуть под него сначала голову, затем шею, и наконец, перекатить его себе на спину. С трудом разогнув передние ноги, я повернулся и изо всех сил взмахнул крыльями, бросая себя в сторону закрывающегося прохода. Белый свет истаивал, затягиваясь чернотой, и лишь в последний момент, неуклюжим прыжком мне удалось заскочить в узкую белую щель.

— «Бляяяяяяяяяяяяяя!» — опора под моими ногами исчезла, резавший глаза белый свет исчез и мы, вращаясь, полетели во тьму. Я почувствовал, как тело Деда тяжело соскользнуло с моей спины, но в последний момент, извернувшись, я вцепился в него всеми четырьмя ногами, и распахнул крылья. Удар об воздух был настолько силен, что мне понадобились недюжинные усилия, что бы не выронить тяжелого старика. Тяжело взмахивая крыльями, я висел в чернильной темноте, чувствуя, как холодный ветер пробирает меня до костей. Липкий снег делал крылья все тяжелее и тяжелее, а струи холодного воздуха, казалось, стараются оторвать меня от моей ноши. Тьма, снег и тяжесть неподвижного тела подо мной — не об этом ли говорил проклятый голос? Изгнание во тьме, значит? Умно, умно! Преступник, навсегда заключенный с телом жертвы — очень изобретательно придумано, а главное — со знанием дела! Снижение не требовало больших усилий, поэтому у меня было время обдумать ситуацию. Я вновь был способен полноценно мыслить, строить планы и вспоминать прошлое, и это ощущение захватило меня целиком.

Мы снижались в темноту. Периодически в разрывах туч мелькал огромный, серебряный диск луны, и пятна света выхватывали из темноты под нами лес, черными пальцами ветвей угрожающе тянувшийся к небу. Где-то впереди, я видел, лежало пустое пространство, как озеро блестевшее белым снегом. Внезапно, в темноте загорелся огонек. Дрожащая и пропадающая точка желтого света придала мне сил, и, заработав крыльями, я ринулся к нему. Пятен света становилось все больше и больше — я надеялся, что эти огни предназначались нам, и тянулся к ним, все больше набирая скорость. Наконец, снизившись, я увидел цепочку четырехногих фигурок, освещенных светом факелов и фонарей, бредущих по заснеженному полю. Внезапно, ветер стих, небо постепенно очищалось от тяжелых туч, и фигурки зашагали бодрее. Выполнив вираж, я пронесся над пони, поднятым ветром сбросив с Солт Креккера его знаменитую остроконечную шляпу. Под ободряющие крики, донесшиеся сзади меня, мы понеслись в деревню, ориентируясь на огромный костер, мелькающий где-то впереди. Небо над нами продолжало расчищаться, и в просвете туч я увидел лихорадочно мечущуюся фигурку, яростно пинавшую тяжелые, неповоротливые комки снежной ваты. Это надо же — Свитти Грасс решила придти к нам на помощь? Не ожидал...
Но раздумывать над прихотливостью судьбы времени уже не оставалось — мы влетали в деревню. По улицам подо мной скакали фигурки пони, лихорадочно тащивших дрова к деревенской площади, на которой, ревя и сыпля искрами в ночное небо, ревел исполинский костер! Щелчки сырого дерева отражались от стен домов как выстрелы, а пара ответственных пони следила за вылетающими из огня угольками, длинными лопатами закидывая их обратно в огонь. Сопя как змей, я приземлился перед группой пони, собравшихся вокруг костра. В одном из них я узнал Бабулю, с отчаянным криком бросившуюся к нам. Опустившись, я положил Деда на снег и помахал подскакавшим к нам пони. Чувствуя внезапно накатившую усталость, я не мог даже сопротивляться, когда кто-то повел меня прочь от костра, в тепло большого дома. Постоянно оглядываясь через плечо, я видел Деда, которого несли на импровизированных носилках аж шестеро добровольных помощников. На все мои слабые попытки вырваться и подбежать к носилкам мне отвечали лишь добродушным подталкиванием, а затем окружили со всех сторон, и, облегченно переговариваясь, повели в дом.

Позже, отмокая в огромной бадье с горячей водой, я узнал, что случилось.
— «Вечером, к нам прибежала Лиф» — рассказывала матушка Креккер, подливая из большого железного ведра горячей воды — «Она рассказала нам, что ты внезапно пропала, и Санни отправился тебя искать. Глянули мы в окно — а там ночь, вьюга метет и ветер завывает. Поверишь ли — все, как один, вышли на поиски! Развели костер побольше — вдруг ты полетишь, да и заметишь...».
Я низко опустил голову притворяясь, будто хочу окунуться поглубже. Похоже, каждый пони в этой деревне помнил, что у меня есть крылья, а из моей тупой головы этот факт вылетал постоянно, если не сказать больше. «Однажды моя забывчивость втянет мою же задницу в крупные неприятности...».
— «Мои-то вернулись уже. Продрогли, теперь отогреваются у костра. Кажись, кто-то даже сидр притащил, теперь всю ночь гулять будут, празднуя ваше спасение» — она недовольно нахмурилась — «Я уж им сказала, что бы тебя и Деда не дергали, отдых вам надобен!».
В очередной раз подлив мне горячей воды, она потрепала меня по гриве, и вышла. Окунувшись по самую мордочку, я довольно забулькал горячей водой. Как хорошо было быть в тепле...



Дед серьезно болел. Только через пять дней он смог открыть глаза. С той тяжелой ночи мы с Бабулей по очереди дежурили возле его постели, поя травяными настоями, кормя и убирая за ним. Я видел боль в его глазах — эту боль я видел много раз. Старый, сильный вояка страдал от внезапной беспомощности и стыда, что двум женщинам (ну, или полутора , если быть до конца честным) приходится кормить и обтирать его, как маленького ребенка. Стараясь смягчить эту боль, я обнимал его, гладил его по гриве и шептал слова благодарности за спасение из объятий ночи. Мы договорились с Бабулей не сообщать ему всех подробностей произошедшего.

Для жителей Хуффингстона, не избалованных новостями и событиями, Санни Беррислоп стал новой местной знаменитостью. Моя история о глупой кобылке, потерявшейся в буране и героически спасенной Дедом, прошла на удивление гладко и стала официальной версией, устроившей практически всех. Конечно, наиболее проницательные пони, такие, как старики Креккеры, пытались задавать мне очень неудобные вопросы, но страдальческое выражение мордочки и слезы на глазах довольно скоро научили их не затрагивать больную для меня тему. Но с Бабулей такой фокус не прошел...
— «И в этот момент я увидела, что дверь эта стала закрываться гораздо медленнее. Я не знаю, что это значит, Бабуля. Почему с Дедом на плечах мне удалось доскакать до двери по глубоким сугробам гораздо быстрее, чем без него? Может, это испытание какое-то?»
— «Ох, доченька, не знаю я, что это могло быть» — печально вздохнула Бабуля, заботливо поя Деда из чашки теплым чаем — «А скажи... Почудиться тебе это не могло?».
— "Конечно могло! А падение с падение с ohrenennoy высоты тоже привиделось? Я ж тогда его чуть не выронила, когда крыльями махать стала. Да и снижалась так, что деревенских чуть по снегу не раскидало, когда мимо пролетала — так мы разогнались! Им это тоже показалось ?
Дед снова застонал, сипло закашлял и выпростал переднюю ногу из-под одеяла, стараясь прикоснуться ко мне. Очнувшись, он был слишком слаб, что бы говорить, даже в своей немногословной манере, но каждый раз, он слабо улыбался, когда я оказывался поблизости. Стиснув своими копытами его ногу, я продолжил самобичевание:
— "А как я там вообще оказалась? Мы с Дедом мирно прикорнули у окошка, а открыла глаза я уже там . Ты же не думаешь, Бабуль, что я poperlas в лес по своей воле,
да еще и на ночь глядя? Для чего — что бы рискнуть его жизнью? Да я скорее отгрызу себе ноги, чем причиню вам боль!".
— Нет конечно... Но что мы могли подумать? Мы все придремали, а когда проснулись — тебя уже и след простыл. Вот Дед и пошел в лес, тебя искать. Слава Богиням, что ты его нашла...« — Бабуля снова потрясенно нахмурилась, кладя на лоб Деда холодное полотенце — Но тогда все становится совсем непонятным. Как же ты могла найти его , если в этот момент ты находилась... где-то не здесь?.
— Не знаю! — я вскочил, и нервно прошелся по фургончику, по пути понюхав отвар, приготовленный Бабулей для Деда. «Фууу, ну и гадость!». Дед вновь забулькал, захрипел, зайдясь в приступе сотрясающего тело кашля. Прислушавшись, я оттеснил Бабулю от постели больного к выходу и поманил за собой на улицу.
— «Его состояние ухудшается» — сказал я без обиняков и положив большой конский болт на свою «конспирацию» — «Судя по кашлю, я бы предположила пневмонию, причем — как минимум. Еще мне не нравиться то, что он слишком мало... выделяет из себя — как бы к ней не присоединился пиелонефрит... Нужно срочно доставить его в больницу!».
Глаза Бабули расширились в испуге и изумлении.
— «Но, доченька... Почему ты думаешь, что...» — невнятно забормотала она в испуге — «Откуда ты...»
— «Потом! Все потом!» — я властно повел копытом. Вот ведь черт, за столько лет работы этот жест стал для меня привычным, и по той же привычке, я использовал его и тут, словно разговаривал с родственниками очередного больного. Но этот «больной» был на данный момент одним из самых дорогих мне существ, и я не собирался ждать и смотреть, как он угасает.
— «Ему необходимо срочно попасть в больницу! Одними настоями мы его не вытащим, ему необходим курс лечения под руководством настоящего врача!». Обойдя Бабулю, я приоткрыл дверь в фургон и обернувшись, тихо прошептал:
— «Это я виновата в его болезни! И что б мне остаться в том страшном месте, если я не приложу все силы, что бы спасти его!»



Утро встретило нас ярким солнцем. Снежные тучи, разогнанные при нашем спасении Свитти Грасс, растаяли без следа, а новые пока не поступали с фабрики Клаудсдейла, где, видимо, еще не знали о приключившейся у нас неприятности. Желтая пегаска, хохоча, скакала по нескольким оставшимся облачкам, обдавая проходящих под ней жителей деревни градом снежинок и совсем не торопилась лететь за следующими. Виной тому была снежная буря, свирепствующая на юго-востоке Эквестрии, на устранение которой и были брошены все свободные пегасы облачного города.
С самого утра, я бодро носился по деревне, собирая необходимые мне вещи и заручаясь помощью других пони. Новость о том, что «герою Хуффингстона» необходима срочная помощь врача, распространилась среди жителей быстрее пожара. Своего врача в деревне не было уже давно, а ближайшая больница находилась в небольшом городке Боусвиль, отрезанного от нас полосой непогоды. Поэтому мой план — перенести домик Беррислопов в Поннивиль — был признан диким и сумасшедшим. Но за неимением другого выхода Хуффингстонцы не стали отказывать мне в помощи и, с умилившей меня немецкой обстоятельностью, принялись собирать нас в дальнее путешествие.

Этот план пришел мне в голову поздно вечером и вызвал взрыв паники у Бабули и грозно нахмуренные брови Деда. Но другого выхода у нас просто не было.
— «Мы отрезаны от поселений юга и востока страны, если верить Свитти Грасс» — обстоятельно втолковывал я старикам — «А единственное доступное нам поселение, Понивиль, располагается за горами на юге. До него ближе всего — два дня лету, если верить той же Грасс. Я уверена, что смогу донести наш фургон до места целым и невредимым».

С полудня вокруг фургона кипела работа — соскучившись по настоящей работе, пони работали споро, готовя наш фургон к перелету. Я носился по деревне, в основном выполняя мелкие поручения в стиле «принеси-подай», разносил горячий обед работникам и препирался со ставшей абсолютно невыносимой Свитти Грасс, решившей, будто ее противодействие моей затее -несомненно героическое деяние, которое непременно поставит ее вровень с пегасами прошлого. Желтая бестия сновала по деревне, пытаясь отговорить других пони от помощи мне, но большинство просто добродушно прогоняли разошедшуюся летунью и лишь некоторые, от нечего делать, вступали с ней в спор. Меня мало волновало ее мнение. «Главное, что бы мой план выполнялся как намечено, остальное же — от лукавого».

В поисках крепких веревок, я заскочил в амбар Креккеров. Большое, если не сказать огромное деревянное строение было больше самого дома семейства, служа ригой*, складом, и, как оказалось, еще выполняя еще одну, не запланированную хозяевами функцию... Довольно деликатного характера.
Прошмыгнув внутрь, я быстро закрыл за собой дверь, сохраняя тепло внутри. Огромное пространство амбара было заставлено снопами соломы, мешками с зерном, ящиками с овощами. Возле стены, тускло поблескивая лезвиями, притаились колесная жатка и плуг, с нетерпением ожидающие новой весны. Искомые веревки обнаружились только на втором этаже амбара. И похоже, они были уже кем-то заняты.

Аккуратно поднявшись по лестнице, я увидел прелестную картину — на больших бухтах веревки привольно расположилась парочка знакомых мне пони. Широко расставив подгибающиеся ножки, Минни Креккер, старшая дочь четы Креккеров, счастливо постанывала, двигаясь вперед и назад под нависающим над ней жеребцом. Судя по синей заднице с кьютимаркой в виде серпа, это был ни кто иной, как Скинни Мот — предмет воздыхания большинства молодых кобылок деревни. «Ловкая кобылка» — подумал я, задумчиво глядя на их колыхающиеся задницы — «Однако, нужно уже что-то делать — веревки сами к фургону не прилетят...». К счастью, влюбленная парочка уже заканчивала свои развлечение — их движения ускорились, а шумное дыхание, влажные шлепки и стоны разносились уже по всему амбару. Наконец, с удовлетворенным вскриком, парочка замерла, сплетясь в одну фантасмагорическую фигуру. Нужно было срочно спасать положение — не хватало мне еще славы вуайеристки **, блин. Я огляделся и поднял с пола лежавшую дощечку...
— «Бесподобно!» — балаганным голосом громко сказал я, заставив парочку лихорадочно отлепиться друг от друга и забиться в угол. Пища от страха, кобылка прыжком укрылась за резко повернувшимся ко мне Скинни.
— «Какое чувство ритма! Какая пластика! Какая бесподобная, я не побоюсь этого слова, техника исполнения !» — продолжал прикалываться я, одновременно поднимая над головой дощечку — «Вердикт жюри — пять и ноль! И нашим сегодняшним победителем в конкурсе „перепихушки в сарае“ становится пара под номером один — Минни Креккер и Скинни Мот!». Молодая парочка, тяжело дыша, молча взирала на меня, не делая попыток выйти из угла.
— «Уфф, как ты нас напугала...» — отдуваясь, пробормотал Скинни. Тяжело поводя боками, он сел, и мрачно уставился на меня. Минни быстро юркнула ему за спину, по-прежнему со страхом глядя на меня. Ну да, ее отец отличался строгостью характера, и по слухам, уже не раз давал отлуп разным женихам, и не только из самой деревни, поэтому страх девочки был вполне обоснован...
— «Я? А что я?» — пожав плечами, я стал навьючивать на себя бухты веревок — «Я так... Plushkami baluyus ! Да вы продолжайте, продолжайте! Не отвлекайтесь на меня...». Навьючив на себя гору этого добра, я тяжело слетел вниз и с громким смешком выскользнул за дверь. Не буду портить ребятам праздник.

Работы по подготовке фургона продолжались до следующего утра. Наш экипаж был должен вынести двухдневный перелет в зимнем небе, поэтому трудолюбивые пони укрепили все внешние части фургона, по моей просьбе прибив к задней его части две длинные широкие доски, которые должны были предотвращать вращение фургона во время полета. Фонари, прикрепленные на углах домика, должны были служить ориентиром для пролетающих пегасов, которых мы могли повстречать, хотя лично я сомневался в их необходимости. Но как говорится, Chem by ditya ne teshilos ...

Сбруя для переноски фургона была сделана добротно, хотя и с большой долей импровизации. Плотный пук веревок обхватывал мое тело впереди и позади крыльев, и через фиксирующий узел, расположенный под животом, расходился паутиной веревок, накрепко прибитых к бокам фургона. Санни Грасс только хохотала, глядя на то, как я висел в воздухе, позволяя ровно подогнать все веревки, как на мне, так и на фургоне. Но на третьем часу ее смех сменился сначала удивлением, а затем расчетливым вниманием, с которым она наблюдала за мной с крыши ближайшего дома.

Наконец, все работы подошли к концу. Следуя мудрой поговорке, Креккеры набили фургон провизией не меньше чем на неделю, а мои попытки протеста разбились о железобетонное «Уходишь на день — бери еды на десять!». Видимо, добрые жители Хуффингстона не задумывались о том, что нести всю эту поклажу придется мне одному, поэтому кроме еды в фургон влезли запас дров, теплые одеяла и бочонок воды. Увидев эту груду, я мысленно застонал и, проведав Деда, побрел спать.

Нам предстоял нелегкий день.



*Хозяйственная постройка для хранения и обработки зерна и сена. Амбар.
** Вид полового извращения — влечение к разглядыванию половых органов или созерцанию полового акта, совершаемого другими лицами.