RPWP-1: "У Селестии выходной"
“Не боги сено собирают” от MaitreSerge
I.
Летописец, устроившись на жёсткой подушке, облизнул пересохшие губы и начал водить пером по пергаменту.
«Сего дня, — написал он, — состоялось празднество в честь единения всех трёх народов, Канун Согревающего Очага».
Летописец задумался. Он вспоминал лица придворных, пегасов в золотой броне, единорогов в диадемах, и земных пони в шёлковых одеждах. Признаться, все эти персоны королевского летописца мало интересовали.
«Были все главные приближённые Селестиевы, — написал он. — И был обильный пир. Но паче всего запомнится сие празднество пришествием Её Величества, — летописец входил во вкус, — её пришествием после возвращения из путешествия в далёкий, дикий Кир`Инь`Янь. Все ликовали при виде Её Величества: пелись торжествующие гимны, все целовали царственные копыта, а потом Её Величество объявила, что намерена провести один днесь в старом замке своём, дабы поразмыслить над судьбами Эквестрии».
Летописец, весьма довольный собой, перечитал.
Улыбка сползла с его морды. Часть про Её Величество показалась ему ужасно скудной.
Тогда он выбросил этот драгоценный лист пергамента, уже не считая его пригодным, и начал сызнова.
II.
Вечнодикий Лес, который какие-то двадцать лет назад был просто Диким Лесом, встретил Селестию промозглым холодом, букетом гнилых запахов и молчанием. Но это было не то кровожадное молчание, с которым он принимал под свою сень простых пони: это было молчание напряжённое, угрюмое. Ожидание беды.
Даже эта загадочная, своевольная громада испытывала перед ней суеверный страх.
На самом деле, Селестия не собиралась возвращаться в старый Замок Сестёр. Там её сознание тонуло в ужасе, тоске и горечи. Ей, неприступной владычице, были сродни все эти три чувства — и, кто бы мог подумать, всю палитру переживаний и страхов она тоже могла испытать. И испытывала, испытывала ежедневно: её передёгривало от того, как перед ней ползают на брюхе, ей становилось не по себе, когда при случайных встречах во дворце пони предпочитали забиться в угол и ждать, пока минует… угроза? Надежда?
Всё вместе. Богиня.
Двадцать лет назад Селестия и подумать не могла, что такое может происходить с ней. Тогда они с Луной были единорогами. Единорогами самого простого свойства, пускай и очень, очень одарёнными: кого попало не берут в Хранители Гармонии.
Селестия очнулась, когда поняла, что шагает по Вечнодикому, как по Великому Залу Ассамблеи — гордо, неприступно, величаво. Усилием воли она подавила привычку и заставила себя понуриться.
Ну вот, так думается намного лучше.
Проект “Мэйнхеттен” был личным проектом Старсвирла Бородатого, и предполагал в случае великой нужды превращение двух даровитых волшебников во всемогущих магических сущностей. Великая нужда, которую в народе прозвали “дискордаком”, пришла: на полгода мир погрузился в хаос, который не оставался на одном месте дольше пары дней, но за минуту мог перевернуть кверх тормашками абсолютно всё на пять миль окрест.
Сила Элементов, открытых Старсвирлом, положила конец Дискордаку, но положила начало и новому испытанию: совет четырёх Архимагов, который управлял светилами, держа в своих копытах власть, решил, что во имя восстановления единства пони стоит обзавестись парой домашних божков.
Многое, многое случилось, пока делами воротили эти властолюбовые пони. В конце концов с их правлением было покончено — ценой пролитой крови и ценой рассудка её младшенькой сестры, Луны.
Селестия шла по безмолвному лесу. Дикие звери с клыками в двух пони размером шарахались в заросли, за милю учуяв её присутствие; мелкая живность просто улетала, забивалась в норы и дупла.
Наречённая богиня ненавидела, когда перед ней лебезили и преклонялись. Это просто неправильно. Но когда сила Элементов Гармонии, подвластная замыслу неизвестных сил, изгнала Луну за пределы планеты, Селестия поняла: теперь она одна-одинёшенька — и, оправившись от горя, вернула всё на круги своя.
«Крестьянин, — думала Селестия, — может надеяться на своего лорда, который защитит его от порождений Дискорда. Если лорд будет обижать, он может обратиться с челобитной в суд. Если и судьи окажутся несправедливы, он может попытаться вскарабкаться к самому герцогу: но если и тот останется глух к его просьбам, крестьянин знает, что он не пропадёт. Ведь есть на свете Селестия, мудрая, справедливая богиня, которая не оставит несчастных в беде, накормит голодных и вернёт всем мир. На этом — и только на этом стоит Эквестрия».
Ну вот, уже совсем близко. Перед ней уже зиял грот, где произрастало прекрасное Древо Гармонии.
«Но на кого, — губы Селестии задрожали, — надеяться тому, на кого надеются все?»
Старсвирл Бородатый умер в возрасте ста тридцати трёх лет. Его мечтой было разгадать тайну Элементов Гармонии, разгадать, как он говорил, сам промысел судьбы. Селестия же не знала, есть ли за ними вообще какая-то тайна.
Она стояла в тишине и покое грота, глядя на волшебные голубые ветви, и думала. Думала, сама уже не зная, о чём.
Как быть с тварями Дискорда, которые плодятся с удесятерённой силой? На них есть воинственные пегасы. Но когда кончатся твари, на кого пойдут пегасы? Долго ли их будет сковывать страх перед богиней?
Что делать с пони, которые ещё научились уважать различия друг друга? Как помирить единорогов с земными пони, а земных пони — с пегасами? Надо развивать систему, которая она устроила в Эквестрии: она называла про себя её феодальной. Но это порождает расслоение. Если раньше земные пони знали, что они должны кланяться единорогам, то теперь нередко получается совсем наоборот!
И ни те, ни другие к такому не готовы.
Но, что самое главное: нет выхода из этого заколдованного круга. Ей мерзко, противно быть на роли богини, но сделай шаг в сторону — и этот домик из палочек развалится. Уж лучше помучаться, а потом… потом…
И потом? Сто лет она потерпит. Ну, двести. Триста.
А тысячу лет спустя? Если всё-таки это продлится тысячу лет?
Даже разум аликорна, который работал вдесетяро лучше разума обычных пони, пасовал перед такими задачами.
Селестия закрыла глаза и склонилась перед Древом.
— Дух Гармонии, — заговорила она. — Великий и могущественный, испытания насылающий и дарующий нам спасение…
Слова шли от сердца. Селестии хотелось верить, что где-то в пространстве космоса обитает загадочный Дух, который слышит хотя бы её, Селестии молитвы, и готов на них ответить; вот только результата не было никакого. Никогда. А к чему тогда эти Элементы? К чему вообще это всё?
Она молилась истово, распаляясь с каждой минутой. После двадцати минут слова прерватились в бессвязное бормотание. Отчаявшаяся пони, которая ещё не забыла беззаботное детство и теплоту студенческих лет, глотала слёзы, рыла копытами землю, и кланялась так, что идеальная, величавая мордочка была вся в липкой грязи. Вскоре она дала волю и слезам, но это тоже не помогало. Дух молчал. Древо молчало.
— Прошу! — надрывалась Селестия. — Один! Хотя бы один совет!
Два часа спустя она лежала в луже. Измотанная душевно, но ни капли не уставшая физически.
Дух был нем.
Селестия приподняла испачканную голову и, щурясь, взглянула на Древо. Ничего.
Тогда она поджала губы, вскочила, и стремглав поскакала прочь.
Селестия мчалась по Вечнодикому, поминутно оступаясь, треща колючими зарослями местного кислотно-зелёного чертополоха. По лицу хлестали ветви, под копытами чвякала жадная непролазная грязь, а из-под копыт то и дело шарахались стайки ядовитых чешуйчатых насекомых: Селестии было всё равно. Ей надоело прохаживаться, надело шагать, надоело телепортироваться и летать, надоело жить, окружённой заботой и благоговением. Хотелось ощутить боль, почувствовать копытами месиво и наслоения гнили, хотелось дать глазам отдых от золота и парчи. Призраки прошлого, из которых главные — Луна, Сомбра и Сталлион — ещё живы, но бесконечно далеко отсюда, отпустили её с миром, когда она в очередной раз споткнулась и рухнула на колючий пень, но встала и снова бросилась вперёд.
Ей не перед кем выплакаться, кроме себя самой.
Копыта, не знающие устали, ломило от измождения.
Сложно сказать, сколько она скакала, не разбирая дороги, по Вечнодикому. Только когда дело уже шло к ночи, она, — вымотанная! — наткнулась на какой-то домик, с блаженным стоном рухнула здесь же, на поленницу, и провалилась в забытье.
Впервые за долгое, долгое время она спала без сновидений. Сновидений, в которых непременно фигурировали дела, заботы, и Луна.
Селестия была бы по-настоящему счастлива, пойми она это ночью.
III.
Счастливая парочка, молодой, крепкий лесник-земнопонь и игривая пегасочка, проснулись ни свет ни заря. Земнопонь выглянул в оконце — никакой твари рядом не наблюдалось — и, пожимаясь от утреннего холодка, вышел на улицу. Он широко улыбнулся и, набрав в грудь воздуха, прокричал:
— Эге-гей!!!
Так он будил свою возлюбленную Эрл. Кроме того, ему нравилось слушать эхо.
Эрл не заставила себя долго ждать. Минуту спустя он уже чувствовал её крепкие объятия.
— Эрли, — проворковал лесник
— Гампи, — замурчала пегаска.
А потом неподалёку кто-то зашевелился. Пегасочка пискнула и спряталась за могучую спину мужа, а Гамп, поиграв желваками, пошёл на шум — угрюмый, поджатый, напряжённый.
Завернув за угол, он взвзигнул, как маленькая кобылка, и рухнул в обморок.
— Га-а-ампи!!! — завопила пегасочка и, позабыв про всякий страх, бросилась к нему, чтобы обнаружить перед собой богиню, спасительницу и великую принцессу Эквестрии.
Пегасочка, разиня рот, икнула. Богиня смотрела прямо на неё с мягкой, доброй улыбкой.
Сообразив, пегасочка бухнулась перед богиней на землю.
— Вижу, твой муж — земной пони? — донёсся голос с небес.
Пегасочка промямлила что-то положительное.
— И ты любишь его?
Пегасочка промямлила что-то ещё более положительное.
— Правильно, дети мои, — сказала Она. — Я благословляю вас. Все пони должны жить вместе, не обращая внимания на видовые различия.
Дрожащая пегасочка почувствовала на своём (!!!) лбу прикосновение царственных губ. А потом всё стихло.
Эрли пыталась собраться с мыслями ещё около двух минут, пока не очнулся Гампи.
— Это было скверной шуткой, Эрли, — изрёк он. — Больше так не делай, Эрли, ладно?
А потом они крепко обнялись. Гамп — с широко раскрытыми глазами, а Эрли — с загадочной улыбкой.
В написании задержался на двадцать минут.
Не часто доводится видеть Принцессу Селестию такой. Не буду рассуждать об альтернативной истории, но эмоционально этот рассказ доставляет очень сильно. Концовка дарит веру, что всё будет хорошо. А вот о назначении откровений летописца я так и не догадался.