Ноктюрн на ржавом саксофоне

Глава 20. Без настоящего. Без прошлого.Без будущего.

Слезки, слезки.

БА-БАХ!

Коробки громко упали на пол и Роттериан поднял голову. Просто крыса. Просто еще один кусочек жизни в этом обтянутом мертвецки замершим временем пространстве. Попытался ползти, но не очень-то получалось. Мысли спутывались сотнями лесок и обрывали рыболовные крючки выводов – но из этих нитей все равно сплетались крепко-накрепко сковывающие веревки. Они впивались сумбурностью идей, держали лучше любых стен и дверей. Кто? Где? Как? Зачем? После десятков часов заключения в этом подвале на краю миров, все ответы казались такими очевидными. Кто? Я. Где? Я. Как? Я. Зачем?..

— А я догадывался.

— Это я догадывалась. – Сатурни Синс стояла около двери, по лицу спадали грязные волосы, а копыта постукивали по стенке.

— И долго это продолжается? – на полу было не очень тепло, но Рот не спешил вставать. Ему хватало глаз и рта, чтобы проникнуться собеседницей – впрочем, как и ей.

— С тех пор как меня убили.

— А откуда я могу знать, когда тебя убили? Подскажешь? – слова пытались раздаться эхом, но врезаясь в обшарпанные стены, невольно обвисали мокрыми комьями. Медленно-медленно сползая вниз. И казалось, о них можно было бы вспомнить и через час, и через два, и даже спустя неделю – вот они, ржавчиной на металле времени, в противовес затухающему эху, во всей своей расплывчатости твердо стоящие на копытах.

— А разве это имеет значение? – Сатурн потянулась, по-кошачьи изогнув спину. В кромешной темноте плохо различались ее черты, будто бы она сливалась с ней. Нечеткие контуры изящных копыт приближались к Роту.

— Действительно. Ладно, возьмем таверну за точку бифуркации…

— Хватит говорить непонятными терминами.

— Хватит делать вид, будто ты меня не понимаешь. – усмехнулся Рот.

Тихий смешок, и грива, не шевелившаяся до этого, подхватила общий ритм темноты. Там-там. Там-там. Еще одна игра, где бросок костей ведет в джунгли сознания, а вместо ответов приходится читать новые загадки на мутном зеркале.

— И давно это?

— Давно что?

— Это.

— Так бы сразу и спросил. – Сатти, казалось, действительно что-то поняла после уточнения. Роттериан приподнялся на копытах, но рухнул обратно на мокрый от холода пол. Сатти дотронулась до него копытом. Первый раз за все это время он действительно прикоснулся к ней.

Точнее, прикоснулся бы. Но он не почувствовал ее движения. Взгляд на кьютимарку — серо-желтая подкова на месте. Но у Сатти... Ничего не было.

— Да, я давно хотела отделиться от тебя. Твое… сознание, так ты его называешь, верно? Так вот, твое сознание не может противостоять. Ты вечно хочешь все изменить. Изменить не в лучшую сторону. А вынужден прятать это в колодце с оборванной веревкой. И никогда не доставать эти желания наружу.

— Интересно, кто решил за меня, что я хочу, а что нет? Ты?

Сатурни рассмеялась, и Рот с ужасом осознал, что эти высокие, мелодичные звуки, выходят из его горла. Быстрый взгляд на дверь. Пустота. Из последних сил подняться на четыре копыта. Крылья вертикально вверх. Вдох.

— Атакуй. – на морде читалась решительность перед схваткой. Перед схваткой с самим собой.

Черный пегас извивался на полу, лягая копытами воздух, а хвостом попадая по себе. Кровоподтеки не мешали ему то испуганно подпрыгивать и шарахаться к стене, то таится на полу без движения до нескольких минут, чтобы потом вскочить как ужаленному и бежать с мордой, которую исказила гримаса боли. Крылья стегали друг друга, через боль, через сломанные перья и сбивчивый полет уничтожая что-то глубоко внутри. А оно рвалось. Каждым па этого сумасшедшего танца, каждым блеском луж глаз и намокшей от пота шерсти, каждым резким, нехарактерным движением и последующим замиранием. Сметая железные подставки, и в кровь стирая копыта о шершавые стены, чтобы потом слизать кровь и взять из нее сил, потерянных секунду назад. Это была война, война всепоглощающая, война где граница не была определена – потому что не было никаких границ. Нижняя губа посинела от сжатой челюсти. Дрожание становилось невыносимым, хаотичность движений вырастала. Пегас уже не метался, а стоя на одном месте дергался в различные направления, изгибая суставы в неестественных позах. Ба-бах. Это Роттериан с разбегу врезался в пустые коробки и оказался внутри одной из них. Крышка плотно закрылась.

— Атакую. – с иронией прозвучало где-то снаружи.

Или внутри.

— И как они управляются с этим?

— Не знаю, никогда не спрашивала.

Зекора сидела со своей бабушкой около небольшого костра, который она развела прямо на земле. Подкидывая туда трав, Эшбитри косилась на этого незадачливого жеребенка. «И откуда она только берет свои вопросы?»

— Ну, неужели им никогда не хочется отделиться? – Зекора уставилась на зебру. – Баба Эшби, скажи, пофему им не фотется отделифся? – последние слова Зекора договаривала упрямо тянув зубами бабушку за холку.

— А зачем им отделятся? Ерунда какая. Ты же сама их придумала, это же часть тебя, глупая!

— Лучше дров в костер поддай,

А меня не обзывай. – насупилась Зекора.

— Почти получилось! – рассмеялась Эшбитри, и придвинула Зекору к себе.

— Почему почти?..

А костер грел двух зебр в ночной тишине, отвлекая от ненужных мыслей и тем, согревая своим неброским пламенем.

— Баба Эшби, а когда я вырасту, я тоже смогу себе придумать воображаемых друзей?

— Спи Зекора, спи. Когда ты вырастешь, тебе будет не до этого…

— Почему не доэтова? Доэтова-доэтова! Надо же будет кому-то стихи читать!

Тихий смешок прозвучал в ответ. Зекора опять ничего не поняла, но решила не обижаться. Слишком глупо это – обижаться, если ничего не поняла. А вдруг похвалили? Умный зебренок решил не рисковать.

Ба… бах?

Ничего не упало. Ничего даже не пошевелилось и не разрезало нависающую тишину. Только еле слышный скрип двери, похожий на неловкий шепот, калачиком свернулся у выхода подвала. Не решаясь пройти дальше, он так и затих, никем не замеченный. Скрючившись в порванной коробке, дрожащий черный пегас спал неспокойным сном. Изредка его крылья вздрагивали в несуществующем полете, снова и снова улетая от преследующих мыслей. Но крылья такой плохой помощник в этом деле... Свет открытой двери ударил по векам. Пегас потянулся, и открыл краснющие глаза.

Если бы не усталость и крайняя степень истощения – он бы сейчас вскочил. Хотя он и так вскочил – в своем сознании, которое не спешило помочь в поднятии крупа от пола.

— К-как…

— Ну здравствуй, Р-роттериан Бис.

— Как ты… Что ты?.. Откуда?! – наказание это было или спасение, пегас пока не знал. Но эти голубые глаза… По щеке пегаса скатились слезы. Или это была очередная струйка крови…

— Я взяла их у Фэта со стола, пока он… Ну пока его не… Я… Я украла их, Ротти.

Флаттершай отбрасывала тень, но даже она была какой-то светлой, чуждой этому темному карцеру. Тихое тихое поцокиванье. Сложенные крылья. Еле держась на копытах, она медленно подошла к Роттериану и опустилась рядом. Хотела было что-то сказать… Но комок подступил к горлу и она расплакалась, как могут рыдать только пегасы – неконтролируемо, водной стихией – как же вода отыгрывалась сейчас, за все те тучи, которые крылатые гоняют по молодости! Рот пытался приподняться, но падал с каждым разом, отфыркивался, и в конце-концов смог ткнуться ей в волосы, обнимая рваным крылом.

— Я просто не… зачем… эти недели…

Но все слова расплывались в этом озере искренних чувств – и Рот просто замер, не в силах что-то сказать в ответ. С ужасом и вместе с тем благоговейным трепетом глядел на это содрогающееся желтое тельце, на эти крылья в мелкой дрожи, от которой так смешно поднялись мелкие перышки… И окончательно разбивался о зажмуренные глаза и искры слез, путающихся в ресницах, стекающих по мордочке и теряющихся в шерстке. Все крепче и крепче он сжимал Флаттершай своим крылом, инстинктивно понимая, что это поможет – разум отказывался работать, при взгляде на то, что он натворил. И это помогало. Вздрагивания становились все реже, грива, сбившаяся нелепыми полосками, но от того не менее милая, опустилась на копыта Рота. Пегаска растянулась на животе на холодном полу: задние копытца нелепо раскинулись и спутались с розовым хвостом, желтая шерстка посерела, и даже кьютимарка не казалась такой яркой, под осевшим слоем пыли и в плохом освещении. И только голова, безвольно упавшая на копыта опешившего Роттариана, была сейчас в безопасности. Отчетливо понимая, что здесь оставаться нельзя, Роттариан аккуратно потряс Флатти. Ноль реакции. Только тихий шелест посапывания спящей кобылки. Оттащив ее к коробкам (она только дернула копытцем во сне), он постелил ей импровизированную постель. «По-хорошему, нужно уходить отсюда. А то придет Фэт и все обернется плачевно», — подумал пегас, ища глазами какое-нибудь подобие одеяла. Холодный пол, пробирающий насквозь. Флаттершай зажмурилась во сне и чихнула. «А впрочем катись к растакой-то матери весь этот мир», — засыпая подумал Рот, постелив одно крыло под спину Флатти, а вторым накрыв сверху. Чуть позже передвинулся — прислонился к стене, покрытой изморосью, целиком водружая Флаттершай на себя, и окутав крыльями. Непослушная розовая грива так странно смотрелась на черном окрасе груди. Роттериан сунулся в волосы мордой, вдыхая забытый запах, и застыл, не в силах пошевелиться: Флаттершай дернулась во сне и крепко стиснула своим крылом, левое роттериановское. Перья вплелись в перья, и дыхание пегаски будто бы стало ровнее. «Дважды к растакой-то матери. Дважды».

Утренний Триксвилль просыпался, пугая прохожих случайным дождем и воспоминаниями прошедшей ночи – но как минимум одному черному пегасу было абсолютно все равно, что творится в этом городе.