Автор рисунка: MurDareik
II. Письмо дружбы.

I. Один день.

Это пролог, если что.

Тусклый свет от одинокой лампочки на высоком потолке освещал её измученную от нейролептиков розовую мордашку. Она хотела бы заснуть снова, но её койка — холодная, даже без одеяла и простыней, неизбежно морозила и больно обтирала ей бока. В поисках того, чем можно было бы укрыться от страшного холода, она не раз осматривала пространство своей одинокой камеры. Ничего. Вообще ничего. Ей негде спрятаться. Отсюда не было пути.

Лампочка над её головой засияла чуть ярче.

-Нет, — тяжело выдохнула она, — нет, нет, нет…

Розовая пони за некоторое время научилась разбираться в этих странных подергиваниях. Когда лампочка мигает один раз, то сейчас будет время для прогулок. Если два раза и более – можно не беспокоиться, угроза миновала. Почему эта пони боялась прогулок? Нет, она боялась не этого. Она боялась, когда дверь её камеры распахивается, и на пороге появляются двое крепких жеребцов в белых халатах. Это санитары.

-Ну что, дорогуша. С добрым утром, пришло время для душа!

-Нет!!! – завопила она, отмахиваясь от их цепких копыт. Безуспешно. Её крепко держали, спрятаться тоже было негде. В прошлый раз она вырвалась и попыталась спрятаться под своей кроватью, но её вытащили и оттуда.

***

-Встань туда! – приказал ей металлический голос. Она послушалась. Просто есть вещи, которые ей приходится принять, как неизбежное. У маленьких пони таким неприятным циклом был поход в школу – ранний подъем, мама, ласково тыкающая в бок…

А для молодой пациентки Понивилльской клиники этой неприятной процедурой был холодный душ. Впрочем… не совсем душ. Её истошные крики потонули в грохоте воды, которая как из брандспойта ударила по ней, прижав силой напора к стене.

В первый раз, когда её заставили пройти через эту процедуру, она думала, что умрет в эту же секунду. Точнее, она уже страстно хотела этого. Проблема состояла в том, что милосердие в списке её лекарств не значилось. А значит, что ей, как и всем остальным пациентам, приходилось переживать эту пытку десятки и сотни раз.

Зато потом, вслед за холодной водой, пришло и облегчение. Санитары принесли ей полотенце, в которое завернули её и хорошенько обтерли.

Затем она вновь видела перед собой длинный белый коридор. Когда он закончится, перед ней предстанут ядовито-желтые стены. Медсестра будет раздавать всем больным поняшам горькие пилюли, кого-то отпустят на площадку вокруг больницы… а вот ей нельзя. Ей не сказали, почему.

-Почему так? – вздыхала она, глядя на окно. Закрытое решеткой, оно было единственным местом, которое связывало её со свободой. Где-то там, далеко, протекала счастливая жизнь. Это она помнила очень хорошо, но почему-то прошлые времена она вспоминала без былого очарования. Просто эти времена были когда-то. И они прошли. И они снова наступят, когда её вылечат.

Но ничего страшного. Она выздоровеет. Врачам виднее, как её правильно лечить. Если она больна – значит, так оно и есть. Еще один вопросы тревожил – сможет ли она вернуться хоть на самую чуточку раньше?

***

Очередь из больных пони была очень маленькой. Двое-трое старых пегасов участливо дожидались, пока медсестра раздаст им стаканчики с таблетками. Был еще один единорог, который никак не мог уследить за своим волшебством, и потому ломал всё, до чего прикасался – магией, разумеется. Ему посоветовали взять стаканчики обоими копытами, что он и проделал, к своему страшному удивлению.

Когда её позвали, юная пони вздрогнула. Своего полного имени она не слышала с самого детства. Она и отвыкла со временем. Но даже от своих родителей она не слышала такого строгого и подчиняющего волю голоса, как здесь – даже когда она, Пинкамина Диана Пай, умудрялась как-то набедокурить на ферме, где её окружали только голые камни.

Она понуро подошла к столику медсестры. Ей на копытце положили две таблетки – маленькие, красные, как карамельки на витринах магазина Кейков. Только они были совершенно невкусные. После них оставался горький и противный привкус во рту.

-Вот вода. Запьешь их, — медсестра поставила перед ней стакан воды, а сама вышла – Пинки была последней, кому она выдавала лекарства. Розовая пони быстро запила обе таблетки, показав рот старшему санитару. Жеребец молча кивнул и показал ей на комнату – мол, веселись, если сможешь.

Вот только эти таблетки заглушали радость. Они заглушали вообще любую мозговую реакцию, превращая несчастного пони в подобие растения – пустое, скучное, бездушное создание, у которого даже мысли проходят очень вяло и лишены всякой нагрузки. Пинки привалилась к стене, не дыша и чувствуя, как теплая волна от нейролептиков прокатывается по её телу, ударяя в голову. Впрочем, теплота – это ложное ощущение. На самом деле, она чувствовала еще больший холод, который нельзя было ничем снять. Но отрезанность сознания была приятна сама по себе, потому что многие очень умные и аналитически самодостаточные личности уничтожались своим разумом и личными несчастьями, которые они переживали особенно тяжело. Здесь же ты не просто мало думаешь – ты не думаешь вообще.

В общей комнате не было игрушек – некому здесь в них играть.

В общей комнате не было сладкого – оно повышает гиперактивность.

В общей комнате не слышен смех – здесь нельзя шуметь.

В общей комнате нет надежды. Все больные оставляют её еще на первый день, под градом водяной пушки, которую на них спускают санитары.