Осколки Эквестрии

###: Перевертыш

В Альвенгарде это место считают рассадником отравы, прогнившим насквозь, распространяющим порчу. Любой грех Альвенгарда немедля будет свален на этот район — и он, вместе со всеми его жителями, уголовниками, бездомными, беженцами из Торнгеда и наемниками из Гриффина, безропотно проглотит все обвинения. Не впервой, каждому из них не впервой в жизни глотать безосновательные обвинения, облизываться и просить добавки.

В Верхнем Городе ежегодно проводят дебаты, спорят о том, оставить ли нас под нынешним условным карантином или наконец вызвать рогатиков из Анмара, чтоб они вырвали эту заразу с корнем. Другое дело, что и сами анмарские давным-давно отказались от мысли что-то с нами делать. И уж я-то отлично знаю, почему.

Я, как-никак, куда более вправе считать себя частью Нижнего Города, чем прочие его обитатели. Пожалуй, разве что Дейзи может сравниться со мной в принадлежности к этому району, если не обогнать, но она никогда не стремилась быть в чем-то первой. Посему я с легким сердцем условно забираю первенство себе, оставляя Дейзи — то ли еще более чудное создание, чем я, то ли ошибку природы, то ли веселый эксперимент того же, кто, даже спустя много лет после своей смерти, все же умудрился сделать меня таким, — мирно спать до того, как она снова проявит себя.

О том, что будет, если она проявит себя по-настоящему, я стараюсь не думать. Инстинктивно. Это мое второе "я", оно и только оно мешает мне задуматься о том, что же она такое... Ведь не зря Нижний Город считается "областью крупнейшего магического теракта в Альвенгарде, если не всей Эквестрии"? Не зря мы тут все не любим единорогов?

Ну, как сказать "все". Я готов нежно полюбить любого рогатого, кто согласится пошариться в моем мозгу и выдать мне вечный неслабеющий анальгетик. Желательно — не превращающий меня в пускающего слюни идиота.

Расточая дружелюбные кивки во все стороны, не глядя кому, я плавно проскальзываю сквозь загулявшую толпу к выходу на проспект Альвен. К выходу из дома, что возвел почти один лишь я, и лишь я знаю, насколько тяжело и одновременно легко это было. Только я помню, что когда-то давно на месте этого крепкого, ладного двухэтажного домика стоял… нет, скорее зиял провал в улице, в дороге, разверстая дыра с остатками древесных стен, словно почти пустая яма в челюсти с обломками гниющего зуба…

Мысли о зубах заставляют меня задумчиво проводить языком по челюсти. Давным-давно я избавился от всяких проблем с этой стороны, но все еще забавно думать, насколько все же неухоженный облик мне приходится поддерживать ради сохранения легенды. Будь моя воля, помимо обеспечения белоснежных зубов я бы обеспечил еще кое-что: лишился и едва заметных проплешин на боках, и седины в гриве — ложного намека на возраст, который все равно никогда никто не прочтет. Столько всего можно было бы сделать… Но кто же тогда узнает во мне старого доброго меня? Того старого доброго меня, которого некоторые знают уже лет по двадцать... Иногда все-таки приходится менять имидж, верно?

Стоит за спиной захлопнуться двери — двери родного, любимого убежища и пристанища для каждого отброса общества… “Вот дом, который построил я, а вот его житель когтисто-пернатый, что охраняет от дегенератов домик, который построил я; а это всего лишь летучая мышка, пернатому часто носящая книжки, нашедшая как-то в ночи тот домишко, который построил я…” И вот, глубоко вздохнув, я, в последний раз мелькнув белозубой улыбкой в пустоту, дабы убедиться, что отвечать на нее некому, и окончательно увериться в личной невидимости, начинаю сливаться с ночью.

О Искра, в первый раз, когда это произошло, я в тебя почти уверовал. Если бы тогда я знал, что это будет так больно, я бы ни за что не зашел в развалины этого дома. Если бы знал, не стал бы прикасаться к той явно драгоценной зеленой блестяшке. Возможно, ее можно было бы выгодно продать... если бы какой-нибудь агент Департамента не решил заинтересоваться актом покупки такой интересной вещицы, а это было бы неизбежно. Так или иначе, я бы от нее избавился, прожил счастливую жизнь земного и закономерно скончался еще десятки лет назад. Но теперь, даже если она все еще цела, в чем я крайне сомневаюсь, кто же ее из меня вытащит? Если бы я сам знал, где она. По крайней мере, нащупать ее точно не получается. Растеклась по венам и артериям? Впиталась в мозг? Так или иначе, она — часть меня, и я убеждаюсь в этом почти каждую ночь. Как и сейчас.

Белоснежная грива втягивается в череп. Теперь, пожалуй, я могу сказать, что эти ощущения скорее забавные: легкая щекотка и ощущения, будто в мозг проникает нечто чужеродное. В первый раз мне казалось, будто мне в мозги вонзаются хорошо прокаленные грифоньи когти. И пусть даже теперь я знаю, опять же инстинктивно знаю, что волосы вовсе не проводят мне самостоятельную лоботомию каждый раз, когда втягиваются в голову, мне все еще смешно думать, что с каждым разом, возможно, кусочки серого вещества налипают на гриву и вылезают вместе с ней наружу. Иначе с чего бы еще мне становиться тем хихикающим идиотом, имидж которого я когда-то выбрал, на самом деле?

Ну да, конечно, очевидно, с чего. Это уже менее забавно, и об этом я предпочитаю не думать.

И все же это смешно. Поначалу мне было настолько больно менять обличье, что я не рисковал делать это без порции лазури. А теперь я нуждаюсь в ней настолько часто, что стал изменять облик чуть ли не еженощно, лишь бы добыть хоть немного, и без всякого допинга. Пожалуй, в конце-концов мне все таки удалось свестись в ноль, если бы не отдельные неизбежные эффекты. Если рубин покойного Солта первым делом сгрызает легкие, то лазурная пыль поражает именно мозг…

Пока я мельком проматываю в голове этот осточертевший монолог самому себе, облик изменяется окончательно, и я приобретаю вид, к которому почти привык за эти долгие ночи. На голове вместо гривы распрямляется жесткий хитиновый гребень, шкура, также заменившаяся хитином, чернеет. Теперь во тьме видны только глаза — ярко-голубые, сами почти светящиеся, — и опять-таки зубы. Не привычные ровные зубы пони, а белоснежные клыки, явно предназначенные для того, чтобы разрывать чужие глотки. Или прокусывать артерии? О да, наша мышка старается стать похожей на вампира, но, пожалуй, при виде меня она оставит свои попытки. Мало кто более похож на порожденную самой ночью тварь, чем я.

Однако моя ночь все же другого сорта. Фестралы всегда были близки к луне, мне же пригодно таиться под землей. Кто же виноват, что катакомбы Нижнего Города настолько безжизненны, что и поживиться нечем? Если бы там кто и таился, то это был бы я сам.

Аккуратно разлепив полупрозрачные крылья, я взлетел. Это такой же бред и абсурд, как легендарная возможность пегасов ходить по облакам. Кто-то видел способного лежать на облаке пегаса? Однако, глядите, вот он я: лечу на невесомых хитиновых обрубках, как на полноценных крыльях, если не изящнее. Да, пожалуй, даже изящнее.

Как-то раз я отрастил себе обычные крылья, покрытые перьями. Не для маскировки, как обычно, просто из интереса, чтоб попробовать полетать средь бела дня. Оказалось, что стоит забыть ими махать — и вот ты уже несешься к земле, вот-вот разобьешься, переломаешь все кости. Мне, конечно, переломы костей не страшны, однако повторять тот опыт я не стремлюсь. Оставим дневное небо настоящим крылатым, а мне хватит и того, что есть.

А то, что есть, я найду у того, кого сейчас точно нет дома. Того, кто хвастается нечаянной удачей и крупным заработком в Норе, параллельно пропивая тот же заработок. Кроме того, что он, как он поведал по секрету одному собутыльнику, рыжему пегасу с сочувствующим взглядом, потратил на лазурную пыль. Совершенно зря, на мой взгляд. Стоит помочь Доллу поберечь здоровье.

Никто ведь не заподозрит меня в том, что я пегас, верно?

Дорога занимает всего ничего времени, но я все же делаю круг над Нижним Городом, любуясь им. Да, это мой город. Грязный, нищий и разоренный, в отличие от Верхнего, по ночам он не менее прекрасен. Я бы даже сказал, что более. В его разрухе и запущенности есть своеобразная красота, которой современный, ровный и четкий, параллельно-перпендикулярный Альвенгард не добьется никогда.

Нужный дом находится легко. Нужное окно — и того легче. Естественно, учитывая, что этот идиот даже не удосужился его закрыть. Неслышно ступив на подоконник, я спрыгиваю на пол и оглядываю комнату на предмет тайников. Просто комната, ничего необычного: явно небольшая, но все равно разделенная ширмой надвое, и... на ум приходит слово "обшарпанная". Да, это типично для потребителей лазури. Долл, и долго же ты скрывал?

От верхушки гребня до кончика копыт меня переполняет зуд нетерпения. Я чувствую, я знаю, что вот-вот, уже совсем близко…

За ширмой раздался скрип.

Замерев, я прильнул к стене и полуосознанно слился с ней цветом. Это было куда менее больно и куда более привычно, чем полная метаморфоза. Затаив дыхания, я прислушался.

Скрип не повторился.

Плавно опустившись на пол, я прополз к ширме, заглянул под нее… и не удержался от улыбки.

За ширмой на широкой кровати спала юная пегасочка. Спала неспокойно, то и дело ерзая на скрипучей кровати.

У этого придурка есть дочь? Серьезно? И он никому не рассказывал все… сколько ей, одиннадцать? Что ж, я его понимаю… Особенно учитывая, что девочка ничуть на него не...

И тут кобылка распахнула глаза.

Еще никогда я не перекидывался с такой скоростью. Все тело выгнулось, и мне пришлось сцепить зубы — уже привычные зубы пони, — чтоб не взвыть.

— Долл?.. — кобылка явно не очень-то хотела просыпаться. — Я думала, ты... а-а-ах... надолго…

Девочка сползла с постели и целеустремленно направилась ко мне.

— Эм, видишь ли, дорогая... — оставалось надеяться, что никакой разницы в манере общения кобылка не заметит. И какого черта она зовет меня по имени? Ну, не меня, но это неважно. — Я уже засиделся и решил, что тебе захочется пораньше видеть меня дома, так что...

— Захочется, — перебила кобылка, подползая куда-то мне под живот. Эм, возможно, она так обнимается? — Сам в курсе.

— Вот поэтому сегодня я вернулся немного пора… ЧТО ты делаешь?!

Я резко отдернулся, едва не впечатавшись в ближайшую стену и совершенно натурально, без всякой магии, побледнев. Девочка же, с удивленно-обиженным видом приподняв брови, облизнулась, вытерла губы и буркнула:

— Пф. Не хочешь — переживу. Ты меня породил, ты на меня и забьешь, ага? Совсем уже на этой своей дури все хотелки порастерял.

Значит, порастерял. Хотелки. На дури.

Долл, тебе очень повезет, если ты просто вылетишь из моей Норы насовсем, не потеряв по дороге явно ненужные тебе, уроду, детали...

— Кстати о дури, — все еще обиженно буркнула кобылка, — на кой ты ее в мою койку запихал? Там тебе шкаф, а?

— Извини, — автоматически ответил я, уже не особенно думая о лазури. Я почуял запах другой, более тонкой добычи. Думать о ней было мерзко, но не думать было все равно что не думать о собственном зрении — ты просто видишь то, что есть, и все. Чуешь, как самый сильный запах. Ощущаешь всей кожей.

Прошагав не все еще слегка деревянных от неожиданного поворота с Доллом ногах к их... к кровати пегаски, я выудил из-под матраса сверток, развернул и безрадостно улыбнулся. Та еще дрянь, чего только ни намешано, зато много. На неделю хватит. На неделю точно…

— И вот что, крошка, — я упаковал сверток обратно и обернулся к по-прежнему дующейся кобылке, — между нами ничего не изменилось, верно? Ты относишься ко мне так же?

Я должен убедиться. Я должен просто убедиться. Может, мне и не придется ничего делать...

— Бесишь ты меня, — буркнула девочка. — Папочка, блин.

И именно в слове "бесишь" я частью своей второй сущности, рецепторами, впитавшимися в мое тело или, может, душу, уловил ее настоящие эмоции.

Святая Искра, Долл, что же ты за сволочь?

— Бешу, значит, — я подошел к ней и аккуратно, кончиком копыта, приподнял ее подбородок, оказавшись с ней лицом к лицу. — Уверена, крошка?

И, отчасти по моей воле, в надежде дать ей хоть каплю того, чего она ожидала от своего гребаного отца, отчасти — куда большей части, — подчиняясь инстинкту, ведущему меня с тех самых пор, как я обрел свое второе "я", мои губы прикоснулись к ее губам, и в этот же миг меня прошибло словно молнией.

Я получил больше, чем должен был. Но я это переживу. Не первый передоз, с чем бы он ни был связан.

Пегасочка стояла с растерянным видом у окна, вперившись в меня взглядом.

— Ты… — неуверенно буркнула она… — ты же пошутил так, да?

— Нет, дорогая, я абсолютно серьезен, — если уж играть роль, то до конца, верно? Но не до того конца. Пусть лучше конец придумаю я сам. — Считай, что это на прощанье. Возможно, я вернусь нескоро, очень нескоро. Не волнуйся, с едой проблем не будет.

— Кто волнуется-то, — фыркнула кобылка. — Скучать не обещаю, если что.

А в глазах ее плескались такие любовь и преданность, такие тоска и готовность ждать, что мне хватило бы еще на два таких разряда.

Вновь выбравшись в окно, я подмигиваю пегасочке, в глубине души испытывая к себе отвращение, и плавно спрыгиваю на землю, в процессе превращаясь обратно в то, чем я когда-то стал. Через миг я вновь готовлюсь взлететь и уже в последний момент замечаю в соседнем переулке взгляд. Не ошарашенный, как всегда. Не означающий, что обладатель взгляда сего сейчас спешно бормочет молитву Святой Искре. Нет, взгляд совсем другого сорта.

Заинтересованный. Изучающий. Предвкушающий взгляд.

Махнув крыльями, я моментально набрал высоту и помчался в сторону Верхнего Города, пока ощущение чужого взгляда на загривке не прошло. И лишь тогда я замедлился, выровнял полет и опустился, все еще тяжело дыша, но с легкой ухмылкой и невысказанным вопросом на губах: Королева, если ты действительно есть, неужто я и впрямь мог бы быть твоим подданным?