Манкала судьбы

Память все еще не изменила мне.

…Летнее солнце медленно, но неумолимо катилось в зенит.

Ярмарка соблазняла вихрем искушений, хороводом веселья, маскарадом пестрых вольностей. Но, несмотря на броский внешний глянец, мир под этой маской продолжал оставаться враждебным.

Сквозь пелену раздумий пробился посторонний шум суетливой мирской реальности. Краем глаза я заметил движение: в мгновение ока худощавое тельце растянулось в дорожной пыли. Блестящие черные фасолинки веером брызнули в разные стороны из перевернувшейся узорчатой миски. Рядом раздался тихий подленький смешок: в подозрительной близости от упавшего стояли два рослых жеребенка со сверкающими на всю мордофизию гаденькими улыбками.

В груди яростно заколотилось сердце, растревоженное болезненными воспоминаниями о несправедливости. Гнев багровой пеленой застил глаза.

Хихиканье, судорожно захлебнувшись, оборвалось: нарушители, не дожидаясь от меня заслуженного возмездия в виде отодранных ушей, ретировались столь же быстро, как испаряется счастливая улыбка жениха при озвучивании родителями невесты суммы выкупа.

Я, возмущенно фыркнув, обернулся. Глядя, как угловатая колченогая фигурка растерянно пытается собрать дрожащими копытцами рассыпанные бобы, я испытывал невыносимую тяжесть тоски и жалости.

Подойдя, протянул горсть подобранной из песка фасоли, высыпав ее в миску. Жеребенок поднял голову. Его светло-серые глаза казались неестественно большими на худой узкой мордочке, что придавало образу еще больше трагической невинности. Я ободряюще подмигнул.

Малыш моргнул и в ответ протянул черную, как агат, фасолинку. Недоумение прошло за пару секунд, и, благодарно улыбнувшись, я убрал неожиданный подарок в карман своей жилетки. Худенький конек подхватил миску и поспешно скрылся за пологом пестрого шатра.

“Желаешь здесь судьбу узнать?
Так заходи, чего ж гадать!
Я тайны пелену развею,
Любой ответ Я дать сумею…”

Звучная надпись игриво приглашала зайти внутрь и погрузиться в манящие недра экзотической неизвестности.

Что-то… тянуло меня туда, усиливало томное желание сбежать из унылой реальности, в которой я увяз, словно в трясине. Глаз зацепился за символы, пестревшие причудливым узором по периметру шатра. От диковинных глифов веяло зноем палящего южного солнца, таинством чужих тропических земель. Чем-то бесконечно далеким, но невыносимо знакомым, отзывающимся глубоко внутри тянущей болью незаживающей старой раны…

И вот, наконец решившись, я глубоко вздохнул, отодвинул полог шатра, сделал шаг вперед и провалился в бархатный полумрак неизвестности.

Меня накрыло волной незнакомых запахов, что возбудили непонятные щекочащие чувства. Пряный, обладающий страстным букетом оттенков экзотических специй и благовоний аромат наполнил все мое естество, раскрылся причудливыми аккордами чужеземной мелодии и расцвел где-то глубоко в груди. Под сердцем томно и сладко заныло, и я, даже если бы и хотел, более не мог противиться желанию погружаться все глубже в эту притягательную мистическую атмосферу. Причудливые маски, вырезанные из эбенового дерева, с мрачной безучастностью взиравшие со своих стеллажей. Страсть, сила, неудержимость застыли и приняли форму вычурных фигурок, высеченных из костей неведомых зверей. Загадочные украшения струились по стенам водопадом из разноцветного бисера, острых клыков грозных хищников, пятнистых раковин каури, перьев изумительных сказочных птиц. Мое сознание тонуло в этой фантасмагории диковинок отдаленных рубежей, билось в восторженном экстазе…

Внезапно одна из терракоторых фигурок перед носом ожила и спрыгнула прямо мне под ноги. Всхрапнув, я отпрянул, чуть не сбив с постамента восхитительную вазу из обсидиана, но успел ее вовремя подхватить и спасти таким образом от бесславной участи. Пришелец разочарованно прошипел:

— Ш-ша, повезл-о-о тебе. Иначе госпож-жа пополнила бы тобой коллекцию с-своих бес-сценных побрякуш-шек. Зу́лу с удовольс-ствием пос-смотрел бы на это зрелищ-ще.

Я широко раскрытыми глазами воззрился на собеседника. Передо мной стояла небольшая двуногая шипастая ящерица с красно-коричневой чешуей, длинной крокодильей мордой и хитрыми глазами. На голове у него красовался несуразный головной убор, напоминающий тюрбан.

— Ш-што ус-ставился на Зулу? Кобольда никогда не видел?! — возмущенно прострекотала ящерка. — Тогда Зулу будет пялитс-ся и на тебя! Ш-ша… да ты, как-никак, полукровка!

Я непроизвольно дернулся, словно меня огрели хлыстом. Прижав уши, поджал копыто, инстинктивно желая спрятать бледные рваные полосы, видневшиеся на ногах, будто клеймо.

— Не бойс-ся, Зулу не кус-саетс-ся. Я вс-сегда так говорю. А один пос-сетитель пос-сле этого взял и потрогал меня за хвос-ст. А я взял — и укус-сил! — кобольд захихикал, наслаждаясь приятным воспоминанием. — А настоящ-щих зони Зулу почти никогда не видел. Ты заинтерес-совал Зулу.

Кобольд сновал туда-сюда под ногами, хищно осматривая меня во всех непотребных местах. Недовольно всхрапнув, я попытался лягнуть гаденыша — но юркая ящерица, подленько засмеявшись, увернулась и скрылась за постаментом, укрытым изумрудным полотном.

— Ты нравиш-шься Зулу. Хочеш-шь Зулу покаж-жет тебе диковинку? — раздался скрип из темноты.

— Не хочу! — начал было я перепалку, но вдруг осекся.

Ткань сползла, чуть приоткрыв сокрытый ею таинственный предмет, завораживающе поблескивающий в полумраке шатра. Чем дольше я смотрел на него, тем больше крепло во мне непреодолимое желание взглянуть хоть одним глазком... Атмосфера заморских чудес кружила голову, разжигала любопытство. Я чувствовал себя восторженным жеребенком и отдавался этому озорному игривому чувству ожидания чуда — тому, чего мне так не хватало в детстве…

Осторожно подойдя, я приподнял ткань и увидел… маленькую, вырезанную из белоснежной кости фигурку башни, украшенной золотыми узорами. Я застыл в изумлении от столь тонкой работы, не в силах сдержать восхищения. Рассматривал каждую деталь, каждую черточку, высеченную столь искусным мастером. Внезапно в груди неприятно закололо и перехватило дыхание — наверное, от слишком сильного восторга…

Внезапная волна новых ароматов захлестнула меня с головой, переключив все внимание на себя. Обоняние взорвалось переливчатым южным звучанием аккордов головокружительных запахов, в которых улавливались ноты шафрана, бергамота и мускуса… Полог в глубине шатра раздвинулся. Перед моим взором предстала хозяйка — пышная зебра, облаченная в ткани красно-синих цветов, украшенные черным орнаментом. В воздухе разлился тихий звон ее многочисленных вычурных украшений из колец и бус. Большие миндалевидные аметистовые глаза, толсто подведенные черной тушью, словно смотрели мне прямо в душу, пронзительно и ясно.

— Ах, какой mrembo посетил нас сегодня, — бархатистое контральто, вливаясь тягучим потоком через уши, будто наполняло мою голову дурманом. — Проходи же, мы рады гостям, особенно таким редким, как ты. Вижу, голову вскружил чужеземный антураж? Что тебя поразило больше всего?

— Я думал, — сглотнув морок, еле шевеля языком, произнес я, — что зебры разговаривают рифмами…

— Много ли ты зебр видел, mtoto? — игриво рассмеялась гадалка.

Я неловко потупил взор, не совладав со смущением.

— Что привело тебя сюда, зони? Прошлое оставило лишь разочарования, настоящее полнится вопросами, а будущее туманно? Ну что же… Я, Ра́мла, помогу тебе разобраться.

…Длинный стол из черного эбена. Ряды горящих свечей из матового белого воска. Изумленно, с искренним детским восторгом смотрю, как в копытах зебры, словно по мановению волшебной палочки, возникает стопка гадальных карт. Предсказательница плавными движениями проводит колодой над миской с особыми благовониями, после чего начинает таинство гадания.

— Первая карта покажет твое прошлое. Вторая осветит настоящее. А третья — прояснит будущее.

Я с интересом смотрю, как передо мной, одна за одной, ложатся карты таро.

— Десятка мечей, — провозгласила гадалка название первой карты. — Разочарование и безысходность… Расколота сущность на две половины. Утратил ты свои настоящие корни, горько тебе от того, что так и остался чужим. Отчаянна эта боль в тебе, не можешь с нею ты расстаться.

Я понурил голову. Глубоко внутри вновь противно заныла старая рана. Весь мой путь — это неприятие и одиночество. Как ни пытался — но тенью за мной всегда следовала тоска по призракам, за которыми гнался и не мог никак поймать. Я вечно искал — и не находил, стучался — и не получал ответа.

— Башня, — мрачный голос Рамлы вырвал меня из трясины мрачных раздумий.

Я похолодел — с лика второй карты на меня смотрит силуэт той самой фигурки из кости, что был спрятан от посторонних глаз под изумрудным покрывалом. На рисунке башню украшает ореол бьющих в нее золотых молний. Карта кажется зловещей и явно не пророчит ничего хорошего.

— Сегодня была пересечена черта. Жизнь разделилась на до и после. И то, что будет после — несет в себе еще большие утраты.

Я чувствую, будто внутри меня что-то трескается, надламывается. Неужели это из-за той фигурки?.. Но я же не хотел… я не знал!

Третья карта явила себя. У меня перехватило дыхание.

— Смерть, — Фатализм в голосе провидицы будто ставил финальную точку в рассказе о перспективах моей недолгой жизни. — Пришел ты к логическому завершению.

Мечи, Башня, Смерть…

— Увы, mtoto, расклад сделан, жребий брошен. Судьба явила себя. Карты сулят конец.

…тяжело дышать. Пот застилает глаза, грудину распирает от муки. Я чувствую, как внутри холодеет — словно из меня выдрали кусок, оставив зияющую дыру, истекающую вязкой болью.

— Что… что вы сделали… — горло будто сдавлено цепью.

— Чувствуешь, что лишился невероятно ценного, чего-то важного? — гулко возвестил голос в моей голове. — Ты сам навлек на себя это проклятие. Ибо запрещено было потакать любопытству. Посмотрел ты на сокрытое — и сокрытое забрало душу, вырвало ее из твоего бренного тела.

Сижу, будто громом пораженный. Зияющая пустота в груди медленно растекается, едко прожигая нутро. Тягучий смрад проклятых благовоний удушает меня, туманит сознание…

— П-прекрати… немедленно прекрати свои цыганские фокусы! — задыхаясь, хриплю я, смотря гадалке прямо в ее бездонные аметистовые глаза. И чем дольше смотрю — тем глубже утопаю в них, как в бездне космической пустоты. — Я… ухожу! Будь прокляты ты, твои уловки и твой кобольд!

— Хи-хи, нас-смешил Зулу! — раздался ехидно-ядовитый смешок. — От проклятого с-слыш-шу!

Рамла лишь покачала головой.

— Можешь уйти, зони, но долго ты не проживешь. Душа, даже без тела — бессмертна, но тело без души… Карты не лгут, mtoto. Твоя судьба предопределена.

Ужас захлестывает меня с головой. Сердце болит, бьется, словно птица, в грудной клетке, сжимаемое ледяными когтями страха.

Судьба… судьба. Это слово вызывает во мне лишь гнев, будоражит ярость. Я бесчетное число раз слышал сие оправдание любым несчастьям. Фатум — это клеймо, что ставят нам, как рабам мирской жизни.

— Судьбой… ты называешь лишь один из известных тебе вариантов, — задыхаясь от бессильной злости и боли, возразил я, — но откуда тебе знать, какие поступки я в итоге совершу? Я… не желаю мириться с приговором! Я… буду бороться!

На беспристрастной до этого морде Рамлы проступили черты заинтересованности, а затем — неподдельного возбуждения.

— Nzuri, смертный! Я предлагаю тебе сделку. Сыграй со мной в игру. Выиграешь — обратно получишь душу. А проиграешь — мы заберем у тебя свободу. Зулу!

Кобольд восторженно застрекотал. Боль внутренней пустоты стала невыносимой — я понял, что вот-вот потеряю сознание. Пьянящий аромат заморских благовоний наполнился бодрящими аккордами черного перца, мускатного ореха и, кажется, кардамона... Внезапно дышать стало легче, а голова начала проясняться. Боль не исчезла, но заглушилась, словно отодвинулась куда-то вглубь.

Протерев слезящиеся глаза, я узрел перед собой длинную доску из темного дерева с дюжиной лунок в два ряда и с парой больших выемок по бокам. У стола вдруг замаячил худой силуэт — я узнал в нем того самого жеребенка с фасолью. Он мельком взглянул на меня — в его глазах явственно читались сожаление и испуг. Конек поставил на край стола миску с черными, блестящими, словно агат, бобами, и бесшумно отступил в тень.

Я поднял взгляд на Рамлу. Она с расслабленным видом раскурила длинную трубку, наполнив ее смесью из листьев незнакомых мне растений, наблюдая, как дым принимает вычурные образы. Едкое кольцо растворилось прямо на моем носу — я закашлялся. Рамла, будто очнувшись от транса, наконец обратила на меня взор своих загадочных аметистовых глаз.

— Легче, mtoto? — зебра мягко улыбнулась.

Я тяжело вдохнул ароматы благовоний, временно утихомиривающие боль. Помимо телесных мук от отсутствия души, сознание терзалось парой вопросов.

— Карты предсказали мою смерть. Ставка в игре — моя душа. Но почему ты сказала, что в случае проигрыша заберешь именно мою свободу, а не жизнь?

— Потому что жизнь — и есть свобода. Как без души не возможна жизнь, так и без свободы — есть лишь существование.

— Значит, ты сделаешь меня своим слугой? — прищурился я.

— Ndio, — согласно кивнула прорицательница.

— И сколько таких, как я, тебе успело послужить?

— Великое множество душ, — задумчиво протянула гадалка. — Я видела бесчисленное количество раз, как Солнце восходило на востоке и исчезало за западным горизонтом… и до тех пор, пока не подойдет к концу этот порядок мироустройства, еще такое же великое множество душ окажется у меня, и даже больше. Ничего личного… просто бизнес. Жить прорицателям, особенно в нынешнюю эпоху, стало много труднее, чем раньше, — картинно вздохнула Рамла и вновь затянулась курительной смесью. — А забот, к превеликой моей скорби, нисколько не убавилось.

Зебра плавным взмахом копытом закончила нашу философскую беседу и указала на игральную доску.

— Это — манкала. Все зебры, от мала до велика, играли в нее от рассвета до заката еще в те времена, когда у Солнца было столько же детей-звезд, что и у Луны… Манкала символизирует круг жизни: цикличность года и смену сезонов, раскладывание семян – посев зерна и сбор урожая, а пустые ямки – голод и лишения.

Рамла изящным движением копыта произвела “посев” в лунки. Теперь в каждой из них оказалось 4 фасолинки. Пустыми остались лишь углубления по краям.

— Здесь нет места везению или случайности. Есть только расчет. Все зависит от остроты зрения и ясности ума. Твоя цель — собрать как можно больше семян в “амбар”. В свой ход выбирай лунку на своем ряду. Помни: бобы из лунки забираешь все, но сеешь по одному, в каждую последующую лунку против часовой стрелки, таков порядок. Если в моей лунке с последней посеянной тобой фасолью окажется счет два или три — ты волен забрать весь урожай себе…

Я, собрав все остатки воли, что у меня остались, впитывал те знания, что гадалка открывала мне. Правила были не сложны, но Рамла была права — древняя зебриканская игра требовала умения считать семена и просчитывать ходы.

И вот, игра началась…

Моя противница оказалась терпеливой наставницей. Первые ходы протекали медленно — она ждала, пока я освоюсь.

— Ш-ша! Пос-спеш-ши, а то термиты доску с-съедят! — заскрипел кобольд. — Долго думаеш-шь — быс-стро проигрываеш-шь, таковы правила! Moja, mbili…

Подхлестываемый столь неожиданным отсчетом, явно означавшим неминуемый конец смертельной игре, я, не успев как следует продумать ход, схватил фасоль и сделал посев впопыхах, уже после увидев, что допустил просчет. Кобольд противно захихикал и удовлетворенно потер лапки.

— Угомонись, сварливая жаба! — огрызнулся я.

— Ш-ша! — возмущенно надулся прислужник. — Глупый зони! Зулу — кобольд, а не ж-жаба! Кобольды очень умны, с-собразительны и крас-сивы, не чета лупоглазым ж-жабам!

Рамла усмехнулась и выпустила новое кольцо тягучего сизого дыма.

С каждым новым циклом посева темп все нарастал, движения копыт становились все стремительнее. Сверкающие черным глянцем бобы перетекали нескончаемым потоком из одной лунки в другую. Я почти позабыл о боли — завороженный круговыми движениями бесконечных циклов, в тот момент я в упоении осознал, что значит истинная непрерывность жизни. Сердце стучало, взбодренное адреналином. Игра текла, будто бурная река. Мозг лихорадочно производил расчеты, не давая отвлечься ни на минуту.

…Я чувствовал мандраж: конец уж близок. Один ход — и я забираю урожай двух лунок противницы, одержав волевую победу над ней. Копыто мое тянется осуществить последний цикл посева, собираясь поставить финальную точку и завершить игру… как вдруг внутри меня все холодеет.

Но как же?.. Нет, нет! У меня все было просчитано! Счет фасоли я вел исправно… просчитался, но где?..

Мерзкий ящер. Краем глаза я заметил ухмылку на его кривой пасти. Зуб даю, он стащил фасолинку, пока я был увлечен игрой. И сейчас мне не хватало именно ее для победного хода.

Пустота внутри разливается мерзким холодом. Душа, заключенная в проклятой фигурке башни и еще не разорвавшая с моим телом связь, сжалась. Испарина застила глаза…

В бессильном отчаянии я огляделся, ища помощи.

Мои глаза встретились с большими серыми, преисполненными наивной верой.

Надежда вспышкой озарило сознание. Сунув копыто в карман моей жилетки, я нащупал свою спасительную фасолинку — ту самую, что была подарена мне этим утром. Торжествующий взмах копытом — последнее семя упало в лунку, позволив мне забрать урожай из нее и из соседней.

Игра была окончена.

Цок-цок… Рамла медленно поклопала мне, прищурив аметистовые глаза.

— Ajabu! — наконец, воскликнула гадалка. — Далеко не каждый мог обыграть меня. Ты особенный, mtoto.

Кобольд разочарованно присвистнул. Впрочем, к моему удивлению зебра не выглядела раздосадованной. Она взмахнула трубкой, совершила несколько витиеватых движений — и вот внутри меня будто заросла зияющая дыра. Я вздохнул с облегчением — никогда я еще не чувствовал себя настолько целостным, как сейчас. Ликование вернувшейся в тело души опьяняло рассудок. Я еле сдерживался, чтобы не запеть!..

— Как договаривались — отныне ты свободен, — зебра откинулась назад, подперев голову ногой, украшенной изящным бронзовым анклетом. — Твоя душа возвращена тебе.

Я поспешно встал, мечтая поскорее покинуть это заколдованное место. Ехидно ухмыльнувшись Зулу и насладившись его бессильной кислой рожей, я развернулся на копытах и поспешно направился в сторону выхода из шатра.

Проходя мимо безмолвного жеребенка, я поймал на себе его взгляд.

Взгляд, что был мне слишком хорошо знаком. Преисполненный последней надежды, что стремительно угасала с каждым моим шагом по направлению к выходу. Наполненный щемящей тоской.

Так же смотрел я, когда провожал глазами, полными безысходности и отчаяния, посетителей, приходящих в жеребячий дом, где я вырос, и уходящими.

Но не со мной.

Каждый шаг теперь давался тяжко, будто на ногах моих сомкнулись чугунные кандалы. Совесть грызла и мучила меня изнутри, будто палач, принося мне муки, требуя искупления.

Ответить жестокостью на добро — не это ли самое страшное клеймо для моей души?

Я не мог вынести этот груз. Я не мог… поступить также, как всегда поступали со мной.

…Рамла удивленно выгнула бровь, в недоумении смерив взглядом мою фигуру, вновь показавшуюся у ее гадального стола. Забавно, что ты этого не предвидела, пронеслось в моей голове.

— Я могу, как победитель, забрать с собой жеребенка?

— Nini? — переспросила гадалка, видимо, решив, что она ослышалась, ибо сие требование поразило ее до глубины всей полосатой души.

Повисло тяжелое молчание. Кобольд и жеребенок растерянно переглянулись.

— Mtoto, твоя наглость соизмерима не только с твоей храбростью, но и с глупостью. Ты выиграл только свою свободу. Одна игра — одна ставка. Таковы правила. Его душа, — она указала на жеребенка, — в сделку не входила, как и его свобода.

— Я хочу предложить тебе новую сделку. Моя душа останется с тобой. А его — получит свободу. Это равноценный обмен.

Зебра подозрительно сощурилась. По ее загадочному выражению я не мог прочесть истинных эмоций.

— Вот как… твоя душа действительно особенная, shujа́a. Подобную сделку мне довелось заключить последний раз не одну сотню восходов назад, — она мельком бросила таинственный взгляд на своего маленького слугу. — Что ж, я принимаю твои условия.

Рамла взмахнула трубкой. Откуда ни возьмись в воздухе перед носом конька возникла маленькая фигурка пони, вырезанная из дерева. Жеребенок прижал статуэтку к груди. Я вдруг догадался, что деревянная миниатюра изображала его самого.

Его большие светло-серые глаза, лучащиеся искренней чистой благодарностью, взглянули на меня в последний раз.

“Nakupa uhuru”, — сорвалось заклинание с губ гадалки, выдохнувшей кольцо сизого дыма прямо на конька. В одно мгновение он растворился, словно призрак.

— Его свобода отныне принадлежит только ему, — зебра мягко ответила на мой немой вопрос. — Однако мир, в который он вернулся, давно перестал быть тем, каким он оставил его.

— Так давно?.. — выдохнул я. Теперь ко мне пришло осознание истинного значения предсказанной смерти.

Колдунья повернулась ко мне. Плавный, словно танец, взмах трубки — и из меня будто вынули некую часть сущности и поместили в тут же сотворенную деревянную ритуальную фигурку.

“Uhuru wako ni wangu”, — прозвучал мой приговор. Я покорно закрыл глаза.

— Глупый зони, — протрещал кобольд.

— Я же говорила, — бархатный контральто, вливаясь в уши, туманил разум, — карты не лгут.

Память все еще не изменила мне.

Отражение худого полосатого жеребенка взирает на меня с глади отполированного обсидиана.

Я буду помнить.