Вещи, что Тави говорит

Мою соседку по комнате зовут Октавия, или, сокращенно, Тави. Она любит марочное красное вино, мягкие подушки и долгие прогулки по пляжу. Но больше всего на свете она любит музыку. Её она любит со страстью, что сияет всеми лучами светового спектра.

DJ PON-3 Другие пони Октавия

Кто с мечом придёт

Найтмер Мун победила. Сразила Селестию, разбила Элементы, изгнала солнце. Много воды утекло с той поры. Так много, что Найтмер успела не раз обдумать свои поступки. Разумеется, ошибки непросто исправить. Ничто не проходит бесследно, даже для властителей мира.

Принцесса Селестия Принцесса Луна Дискорд Найтмэр Мун

Пришествие

В Эквестрии появляется новая книга.

Рэйнбоу Дэш Флаттершай Твайлайт Спаркл Рэрити Пинки Пай Эплджек Спайк Принцесса Селестия Другие пони Дискорд Кэррот Топ

Отложенный урок

Элементы Гармонии — величайшее благо Кантерлота и всей Эквестрии. Мощные магические артефакты, дарующие благо и процветание. Однако в научном центре по изучению магии принцесса Твайлайт Спаркл узнаёт, что существует совершенно иная точка зрения на Элементы Гармонии... Теперь ей, её подругам и науке предстоит решить моральную проблему двухсотлетней давности.

Твайлайт Спаркл Другие пони

На негнущихся ногах

С головой окунаясь в новою жизнь, будь готов пройти проверку на прочность. Но как слабый телом и духом, так и тот, кто способен выдержать тяготы экстремальных ситуаций, чья голова - как компьютер, а тело - кусок стали, равно бессильны перед прекрасным полом.

ОС - пони Принцесса Миаморе Каденца Стража Дворца

Love Forever

Твайлайт, наконец, дождалась конца недели, и это воскресенье должно стать особенным: в гости уже едет Шайнинг Армор! У единорожки, как и всегда, планов громадье: обсудить последние новости, попить чаю с любимым братом, вспомнить детство, попробовать новое заклинание. Кроме того, ей хочется ощутить настоящую близость с СБДН...

Твайлайт Спаркл Шайнинг Армор

Сказка об Иване-гусляре и волшебной стране

Сказочка, всё чин по чину.

Твайлайт Спаркл Лира Другие пони Человеки

Стать "Вондерболтом"

Рэйнбоу Дэш снова пытается попасть в команду "Вондерболтов" посредством участия в соревнованиях, которые в свою очередь так же становятся испытанием крепости дружбы между Пинки и Дэш.

Рэйнбоу Дэш Твайлайт Спаркл Пинки Пай

Возвращение

Возвращение Твай.

Твайлайт Спаркл Спайк Найтмэр Мун

Семь Путей

Немного из событий после окончания "Cold War, Hot War, Galaxy War"

Рэйнбоу Дэш Твайлайт Спаркл Эплджек Лира Человеки

Автор рисунка: Siansaar
2 4

Автор - Петербург

3

Небо было кроваво красным, а земля под моими ногами наоборот – черная, как мазут. Каменные стены окружали мироздание, и что-то подсказывало мне, что за холодным камнем Колизея скрывается бесконечное море клокочущей лавы, в которой коротают вечность потерянные души. Они выли, моля о пощаде, и стены содрогались под ударами тысяч костлявых рук. Трещины, в которые я мог свободно просунуть руку, дышали мне в лицо дурманящим смрадом. Сера и сладкий запах гниющей плоти.

В центре Колизея на постаменте стоял Всадник. Я видел его тысячи раз, но только сегодня он предстал передо мной в своей собственной личине. Лицо Петра было пожрано крысами, и местами бронзовая кожа отсутствовала, оголив золотой расколотый череп. Глаза императора вытекли, и на их месте красовалось безродное месиво из мозга и крови. Двухголовые вороны совершали вояжи вокруг жертвы, намереваясь отхватить еще кусочек венценосного императора.

Словно пародия, Петр вытянул единственную целую руку в нацистском приветствии, плотно сжав долговязые пальцы. Конь под тяжелым грузным телом трясся, изрыгая из себя чахоточные ошметки, а змея под его копытами, торжествуя, пела писклявым фальцетом. Гром-камень покрылся слоем подкопченного жира, но и сквозь него я смог разглядеть то, что когда-то было благодарной надписью.

«Пх'нглуи мглв'нафх Цтулху Р'льех вгах'нагл фхтагн».

Что?

Я зажмурился и потряс головой, отгоняя наваждение.

Бред собачий.

Кто-то перед сном читает много Лавкрафта?

Нет, не Лавкрафта…

— Макс, думаю, это начало прекрасной дружбы…

Я уже слышал этот голос раньше.

— Паша?

— Открой глаза.

— Нет, ни в коем случае.

— Что страшнее: смотреть на ужас напрямую или представлять его себе, сходя с ума?

— Думаю, безумие мне больше импонирует.

— Хватит паясничать. Открывай. Мне нет никакого интереса убивать тебя просто так.

Рубашка была мокрой от пота, и я почувствовал, как что-то зловонное капает мне на плечо. Сочные шлепки горячей, тягучей массы о ткань.

— Ну что ж, как пожелаешь.

Голос Паши был все дальше и дальше. Он цитировал Пушкина:

Кругом подножия кумира

Безумец бедный обошел

И взоры дикие навел

На лик державца полумира.

Прямо перед моим лицом заскрипело что-то железное. Я поспешил поднять веки, и в меня вселился леденящий душу ужас. Статуя Петра, спустившись с камня, наклонилась ко мне, и я увидел, как копошатся в глазницах трупные черви. Я задыхался.

— На твоем месте я бы бежал, Макс.

Да, бежать. Бежать – это умно. Я медленно отступил назад на два шага, и, развернувшись, со всех ног понесся к окружающей нас стене.

Паша всегда был где-то рядом, изводя меня:

И во всю ночь безумец бедный,

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник Медный

С тяжелым топотом скакал.

Петр действительно шел за мной, преодолевая за шаг немыслимые расстояния, прихрамывая на сломанную правую ногу. Рот его был раскрыт во всю ширь, обнажая острые ряды зубов.

— Эх, Макс, как же тебе не хватает оружия, — посочувствовала пустота голосом моего мучителя.

Я сомневался в том, что хоть что-то может остановить бронзового исполина.

— Возможно, та дверь – это выход? Ты же хочешь, чтобы все это закончилось, да?

Дверь. Да, в стене, откуда ни возьмись, появилась дверь. Массивная, обитая дешевым дерматином. Дверь в квартиру, в которой я теперь живу.

Мне даже не понадобятся ключи – я слышу, как лязгают замки. Дверь приветливо открылась сама, и все что мне оставалось сделать – это влететь в нее и запереться в квартире. Подальше от кровожадной статуи.

Я заперся на все, до чего дотянулся, подтащил тумбочку для обуви и поставил заодно и ее. Сомневаюсь, что это задержит его, но кто знает.

Земля под ногами содрогнулась, и по ту сторону двери, в Колизее под кровавым небом, Всадник без коня упал на колени и обреченно завыл. Жертва ушла и до нее уже не дотянуться.

В квартире, похоже, никто давно не жил. На кухню, куда я подался в первую очередь, вся мебель была убрана под целлофан. Пощелкал выключателем – да, и электричества тоже нет.

Зато в единственной комнате, такой же убогой, у шкафа с книгами стояла тень.

— Ты тут не был уже много лет, да?

— Я не знаю.

— Я знаю, — тень захлопнула толстую книгу, подняв облако желтоватой пыли. – Ты думал над тем, что натворил?

— Я ничего не делал! Кто ты?

— Не делал. Но сделаешь. Я – это ты.

Я не видел его лица, не узнавал голоса. Вообще не понимал, кто стоит передо мной.

Он был в пальто. Руки в кожаных перчатках держат старую черную шляпу.

— Я здесь не чтобы тебя научить чему-то. Не для того, чтобы предупредить. Я просто хочу, чтобы ты мучался. Ты заслужил этого. Как и я.

Он поставил книгу на полку, достал из бездонного кармана театральную маску комедианта. Белое фарфоровое, ни единой живой линии лицо, с маниакальной улыбкой. Странный собеседник надел ее и сел в кресло передо мной.

— Ты думаешь, почему здесь так пусто. Почему все такое нежилое. Потому что это место преступления.

— Что произошло тут?

— Убийство. Ты убил ее.

— Кого?

— Ты отлично знаешь о ком я. Ты, мерзкое животное, убил ее. Такая милая девушка. Почему она доверилась именно тебе, ты думал об этом? Почему из тысячи тысяч именно в тебе она нашла опору? Это было ошибкой.

— Я никого не убивал! – закричал я – И не убью!

— Убьешь. Ты считаешь себя жертвой обстоятельств. Но это не так. Ты сейчас спишь. И тебе вот уже несколько дней снятся ужасные сны. Ты – психопат. Тебя даже лечить бесполезно. Почему она доверилась именно тебе? Почему? Она любила тебя? А ты ее? Что вами двигало все это время?

— Да о ком ты говоришь, черт возьми! Ты можешь изъясняться по-человечески!

— Только с людьми.

Тень зажгла керосиновый фонарь, и я увидел, что пальто оказалось сложенными кожистыми крыльями. Они мерно дрожали и были такими тонкими, что я видел, как пробегают по сосудам живительные соки.

— Подумай над этим.

В руке его появилось что-то металлическое. Ребристая рукоять.

Странный собеседник прокашлялся, приставил пистолет к виску:

У порога

Нашли безумца моего,

И тут же хладный труп его

Похоронили ради бога.

Выстрел. Кровавый фонтанчик вырвался с другой стороны головы, из улыбки комедианта на строгий костюм полилась кровь вперемешку с гноем.

Из меня вырвался петушиный крик. Я схватил Тень за крылья и затряс:

— Нет, постой!

Я видел через прорези в маске злобные, налитые кровью, глаза. Стеклянные глаза мертвеца.

Кровь мерно набиралась в полях шляпы, которая осталась на коленях у хозяина. Я выхватил из безвольной руки пистолет. Он оказался неимоверно тяжелым, казалось, целая тонна скрывалась в этой маленькой штуковине. От пистолета воняло порохом и жжеными волосами.

«Ты убил ее».

Нет, это все сон!

— Твай!

Ее здесь нет.

Я мог поступить так? Я мог убить?

Даже не хотел об этом думать. Я повел себя совсем по-дурацки: вдруг разрыдался, и, захлебываясь, засунул оружие в рот. Ствол толкнулся о небо, слюна приобрела вкус железа.

Я не могу этого вынести. Я не хочу всего этого!

Если это сон – я должен проснуться.

Я надавил на тугой спуск.

Вспышка.

*
Вспышка, и стало темно. Лампочка над креслом перегорела.

Я раскрыл глаза и быстро задышал, вслушиваясь в удары собственного сердца. Оно желало выбраться на свободу и отчаянно долбилось в ребра. Глаза застилали обильные слезы. Которые я, естественно, попытался быстро ликвидировать, размазав по лицу.

Мы забыли закрыть шторы, так что стоящий у дома фонарь озарял комнату мистическим светом. Раскладушка стояла у шкафа и смотрела на меня с нескрываемой обидой. А справа, спрятавшись под вздымающимся одеялом, смотрела третий сон Твайлайт. У меня даже немного отлегло от сердца.

Я сидел именно в том кресле, в котором окончил жизнь мой сумеречный собеседник. Заместо шляпы у меня на коленях лежал томик Бродского. Я вцепился руками в подлокотник, медленно поднялся и поплелся на кухню.

По дороге опасливо посмотрел в глазок на лестничную площадку. Все в норме – лампочка слабо освещает двери соседей. Никаких Колизеев.

На столе стояла чашка с остывшим чаем. На часах три утра. За окном Питер.

Я неуклюже лезу на подоконник, чуть не опрокидывая горшок с чахлыми цветочками. Открываю трухлявую форточку и трясущимися руками достаю сигарету.

Как назло, не могу нормально зажечь сигарету. Где-то с третьей попытки кончик занимается, и я, втянув непозволительно много, выдыхаю дым на улицу.

Так и стою на подоконнике, куря сигарету за сигаретой. И чуть ли не рыдаю, как маленькая девочка.

Иногда, просыпаясь, ощущаешь всем телом, что все – ложь. Что ты лежишь в кровати, а твой мозг не вовремя вспомнил о Хэллоуине. Что утром тебе в школу и мама не оставит тебя дома по такому мелочному поводу.

А бывает иначе – когда кошмар продолжается еще часы после пробуждения. И не хочет отступать. Словно ухватившись за жертву и высасывая из нее все.

Кажется, мой случай.

В таких случаях у человека нет ни единого шанса сбить мандраж. Есть полумеры – ужраться дешевым алкоголем, возможно, пойти на футбол или поучаствовать в заведомо проигранной драке. У меня под рукой не было ни бутылки водки, ни билета на очередной матч «Зенита», ни толпы ровных ребят. Оставалось страдать. Все как мы любим, видимо.

Пачка опустела.

Я еще посидел на кухне, допивая ледяной чай и поплелся в комнату.

Занавесил окно и лег на неудобную раскладушку.

Но милосердный сон так и не пришел

*
— У тебя глаза красные.

День, как вы понимаете, не задался с самого начала.

Кофе убежал на плиту, и я долго, матерясь втихушку, оттирал запекшуюся пену. Яичница получилась с пригарком, и только здоровый завтрак Твайлайт оставался в своем первозданном виде. Потому что испортить фруктовый салат я не смог бы при всем своем желании.

— Аллергия, наверное. На угарный газ.

— Такое бывает?

— Не сомневайся.

Я уперся взглядом в желтые глаза на тарелке. Есть не хотелось.

Если честно, хотелось спать. Но я отлично знал, что не засну.

Третий день почти без сна.

— Чем мы сегодня займемся?

— Я планирую сидеть дома.

— Это из-за «Аллергии»?

Я нервно дернул головой. Очевидно, что Твай не верила мне. Я бы сам себе не поверил, будь на ее месте. Она продолжала:

— Я читала ту газету, которую мы вчера взяли

«The St. Petersburg Times», если точнее. Увидев стойку с этой газетой на Невском, Твай, кажется, была готова за нее отдать душу.

— И там была заметка о кинотеатре. Сегодня показывают классику! Бесплатно! Пойдем!

— Откуда ты знаешь, что классика, а что нет?

— Я не знаю. Но там написано, что покажут один из величайших фильмов в истории кинематографа!

— У вас в Эквестрии есть кино?

— Ну… Оно скорее документального характера.

Я пожал плечами. Собственно, кино и кино. Почему бы нет.

— И что же дают?

— Ка-са-бланка, — с трудом прочитала она.

Ну, не обманули. И правда классика. Я не имел ничего против того, чтобы вечером посмотреть в хорошей компании действительно великую картину.

Поэтому я вяло согласился и опять сел на своего конька

— А ты думала о том, как вернуться домой? Собственно, у меня не так много денег, и скоро я буду вынужден искать работу, – подстегнул ее я.

Вы можете подумать, что я жадный. Что-то мне подсказывает, что вы правы.

Но Твай осталась невозмутима:

— Я думаю, что ты вспомнишь все именно тогда, когда это понадобится. А дальше – дело техники.

Признайся, ты просто не имеешь ни малейшего понятия, что делать дальше. Потому что из нашей ситуации нет выхода.

И есть ли вообще «ситуация»? Думаю, эту версию всегда стоит держать в запасном ящике.

Разрезан на осколки, разбит на лоскуты

Не пью и не курю до наступленья темноты

Лучше бы пил и курил

Твайлайт насильно вытащила меня из дома. Я цеплялся за кровать, стол, жаловался на головную боль и вообще вел себя крайне капризно. Но ее активность жаждала новых открытий. Вокруг был неизведанный мир. Мир, полный чего-то новенького.

— Сегодня обещают потепление! В газете написано.

— Мой первый урок – никогда не верь прогнозам погоды. Они врут.

— Только они?

— Нет. Врут вообще-то все. Но эти в первую очередь.

— И ты врешь?

А об этом я как-то не подумал.

На улице отожрались коричневые лужи, с неба сыпался моросящий дождик. Тот самый дождь, который так все не любят: он игнорирует зонт и забирается при помощи ветра вам под рубашку. Вы проклинаете его, но что вам остается?

Лучше бы пил и курил…

— Куда ты меня тащишь в такое поганое утро?

— Ты ошибаешься! Очень хороший денек намечается.

Хороший? Серьезно?

— Ну так все-таки?

— Ты мог показать мне город.

— Я не гид. Я не знаю ничего такого, что не записано в путеводителе.

Но кто меня слушал? Я, опустив глаза, поплелся за Твай, держа над нами зонтик.

Впереди стоптанные ноги и промокшие кеды. Они окончательно испортят мне настроение.

*
Клуб кинематографистов находился на Литейном и по праву снискал любовь северных снобов и просто эксцентричных личностей. Будучи местом чрезвычайной самобытности, он напоминал одновременно элитный паб и видеосалона эпохи раннего VHS, где по вечерам совершенно бесплатно крутят «винтажное», как сейчас любят говорить, кино. Исключительно в оригинале и с русскими субтитрами, дабы ценитель не почувствовал себя ущемленным.

Найти клуб сложнее, чем опиомана в богадельне. Хозяин, видимо, получает неимоверное удовольствие от этой конспирологии.

Клуб скрывается в одном из разрекламированных в поп-культуре дворов-колодцев. Никаких вывесок, афиш, в объявлении даже не указан номер дома. Все это намекало на то, что у заведения довольно узкий круг посетителей. Элитарный, практически.

Обычная квартира на первом этаже. Большая, не скрою, и наверняка очень дорогая. Просторная, в ней уместилось бы четыре моих, считая с санузлами и вентиляцией под окном на кухне.

Стены поклеены желтенькими обоями и испещрены множеством надписей:

«Настоящее перед нашими глазами. Оно таково, что глаза хочется закрыть».

«Любовь либо крепнет, либо вырождается. Чем она несчастнее, тем сильнее калечит. Если любовь лишена творческой силы, навсегда отнимает у человека возможность творить по-настоящему. Она — тиран, причем тиран посредственный».

«Дипломатия состоит в том, чтобы гладить собаку до тех пор, пока намордник не будет готов».

И многие-многие другие. На этих стенах нашлось место любому мало-мальски известному писателю, сатирику или просто взъерошенному сочинителю.

Было людно, не продохнуть. Надменные взгляды, нелепые прически, вызывающая одежда, вспышки фотокамер и мобильных телефонов. Разговоры о великом, прерываемые ослиным ржанием над пошлой шуткой.

Никто не станет со мной спорить: петербургский самопровозглашенный бомонд медленно, с каждой новой фотографией в «Инстаграме», вырождался в ноющих кухонных либералов с претензией на оригинальный и утонченный взгляд на мир.

Они пришли смотреть «Касабланку»? Или меряться блестящими побрякушками, как неразумные сороки?

Они курили дорогие противные сигареты. И разговаривали цитатами из Коэльо.

В квартире три комнаты. Большая стала кинозалом с глубокими креслами и убогими деревянными лавками. В другой распивали разномастные напитки, а в третьей, закрытой, очевидно, располагался офис. Коммерция на диване.

Хозяин клуба оказался тучным и уже достаточно пожилым человеком, и ему определенно не нравился контингент вокруг. Но они просаживали немалые деньги в баре, подготавливая себя к шедеврам кинематографа, так что приходилось мириться.

Твайлайт прочитала на моем лице всю палитру эмоций и ущипнула меня за руку.

— У тебя лицо такое, будто ты ешь параспрайта без хлеба.

— Не знаю что такое «Параспрайт», но верю в их противность.

В восемь часов шумящая кодла расположилась в зале с проектором, свет потух, динамики захрипели марш. На ближайшие полтора часа я выпал из реальности.

Но если меня сравнивать с Твай – я был самим Броуновским движением.

Она раскрыла глаза, почти не мигала, да и дышала через раз, словно слившись с фильмом.

— Я приехал на воды.

— Какие воды? Мы в пустыне.

— Как видишь, меня обманули.

До самых последних минут, когда самолет скрылся в тумане, а Рик и Луи отправились в путь, рассуждая о десяти тысячах франков, ни единой реплики не обронила. Вот это я называю любовь к кино. Куда уж мне и прочим.

Еще не стемнело. Мы шли домой.

Я честно рассказал Твай о снах, которые меня мучают. Ничего не утаил. Ни ретивого трамвая, ни стихийного суицида. Все как на духу.

— Если честно, меня очень сильно все это беспокоит. Сколько можно жить без сна?

— Смотря что называть сном. Ведь мы не можем утверждать, что мы сейчас не спим, верно? Возможно, тебя даже не существует. Ты – лишь игра моего сознания.

— Objection! Официально заявляю, что я самый живой в этом живом мире!

— Ну, может тогда я часть твоего сна? – лукаво улыбнулась Твай.

— Это признание?

Твайлайт остановилась, потянув меня за руку.

— Ну, кто знает.

Легко подпрыгнув, она чмокнула меня в нос и засмеялась. Я тоже не мог скрыть улыбки.

Да, это все сон. Будем считать, что это все глупый дурацкий сон. Питер снится мне. Когда-нибудь он закончится.

Рано или поздно, так или иначе, но все мы проснемся.