Симфония

Триумф

Молчание. Тишина. Нирвана. Абсолютное спокойствие. Нет ничего на свете. Тьма.

Ни единой мысли. Весь сумбур и волнение осталось где-то позади. Разум вне всего этого. Пустота.

Откуда-то сзади послышалось размеренное дыхание. Прорывающие спокойствие звуки, нарастающие с каждой минутой вздохи, отдающие хрипотой. Ритмичные, громкие. Аккомпанементом послужил стук сердца, гулкий, учащенный. Такой близкий...

Она открыла глаза.

Первое, что она увидела это ее саму. Зеркало. Огромное роскошное, украшенное резьбой... Молодая кобыла с пепельно-серой шкурой и длинной ухоженной гривой угольного цвета смотрела на нее, распахнув глаза. Спокойные, классические цвета. Глубокий, розоватый цвет глаз в полумраке гримерки казался сиреневым. Прямые покорные волосы, чистая приглаженная шерсть. Бледно-розовый шелковый бант с белым воротником дополнял ее деловой, отточенный образ. Ее челюсть дрогнула. Она глубоко дышала.

Даже после сотен выступлений, ты смеешь показывать свое волнение? Соберись.

Сказал мягкий, но строгий, холодный голос в ее голове. Голос разума. Тот, к которому она так часто прислушивалась.

Она молча посмотрела перед собой. В ее взгляде не было страха, горечи, печали, удивления...

Лишь тень задумчивости. Она глубоко вздохнула и тщетно попыталась успокоить колотящееся сердце. Вытянув копыта перед собой, пони бросила взгляд на приличных размеров смычок, лежащий на столе перед ней. Она аккуратно провела вдоль него копытом.

Ну, Октавия, что-то ты уж совсем стала меланхолична.

Вновь вмешался тот же голос. Октавия беспомощно выгнула брови и уткнулась лбом в край стола.

Он прав. Даже после того, как ее мечта стала явью, она все чаще задавала себе один и тот же вопрос — а этого ли она хотела? Даже сейчас, за несколько мгновений, разделяющих ее и очередной триумф, эти мысли следовали за кобылой по пятам. Она слегка сжала губы.

Главное не совсем раскиснуть и начать проматывать мысли из своего детства, прошлого, недавнего...

Ну вот. Как организованная и порядочная кобыла, ты должна сейчас сидеть и практиковаться, проверять каждую деталь своего выступления, пытаться отточить свое представление до совершенства...

Желания не было. Как и нужды. Она была великолепна. И она знала это.

Октавия подняла голову и пригладила слегка растрепанную гриву. В углу слабо освещенной комнаты отбрасывал тень огромный черный футляр. Инструмент был почти с нее ростом, но это не мешало ей ловко управляться с этой махиной и заставлять эту “скрипку-переростка”, как дразнили ее инструмент жеребята из музыкальной школы, издавать звуки, нежнее пения Селестийского хора. Неудивительно, что она предпочитала музыку глупым играм сверстников.

Кривая лампочка, нависшая над стойкой с зеркалом, дрогнула на мгновение. Октавия подняла голову и увидела несколько белых мотыльков, что хаотично летали вокруг смертоносного яркого света, танцуя между собой, отбрасывая тени, а затем погибали, полностью предав себя манящему маяку.

А что, если мы все — это просто сон? Иллюзия. Что, если весь мир — мимолетная, сумбурная фантазия какого-то безумца, что погружен в вечный сон? Что, если все те годы практик, эта бездонная масса времени и сил, что она не щадя посвящала музыке, что если все это — иллюзия? И всего этого и не было вовсе? Что, если вся ее слава, вся ее жизнь лишь короткий миг чьей-то мысли, что вот-вот сгорит вместе с этими мотыльками? И, в таком случае, имеет ли смысл продолжать что-либо делать?

Октавия, ты безумна. Или просто волнуешься. Слишком волнуешься.

Нет, ей явно не стоит сидеть без дела. Это отвлекает. Через несколько минут она должна сиять посреди Концертного Зала Блюблада, а не думать о подобном бреде.

Родители с детства учили ее быть реалисткой. Смотреть на мир трезво, четко. Даже если это было не так легко, особенно для жеребенка ее лет. Талантом не только нужно было родиться, талантом нужно еще и стать. Насмотревшись на пустых, беспечных пони, она твердо решила для себя, что никогда не станет такой. У неё есть цель. Она у нее была всегда. У окружающих она вызывала двоякие чувства: у преподавателей — уважение, у одноклассников — отторжение, страх.

Она сама совершенно отказывалась от того, чтобы назвать свое детство "суровым".

Ей больше нравилось называть его "выдержанным" или, как она особенно подчеркивала, "классическим".

Друзей не наблюдалось. Пони, которые окружали ее по жизни, она предпочитала величать“коллегами”. И эти ее так называемые “коллеги”, по ее скромному мнению, были страннейшие из всех пони. Но ни один "странный пони", да даже сам Дискорд был не в состоянии помешать ей воплотить свою, как она отмечала "скромную", мечту.

Ага, странные. Просто неудивительно, что у тебя нет друзей. Никто не хочет общаться с психами типа тебя.

Заткнись.

Ну вот. Да ты с самой собой разговариваешь. А теперь еще и споришь.

Октавия отмахнулась от неприятных тем, терзающих ее усталую голову и, слегка сморщившись, поправила бант копытами. Хватит. Не стоило начинать. Сейчас — работа. Карьера. Мечта.

Нужно быть на вершине своей собранности, организации, точности, всех рефлексов ее существа.

А не рассуждать с самой собой о чем-то пустом.

Деревянная дверца кабинки приоткрылась со скрипом. На фоне луча яркого света, пролившегося из коридора, нависла тень жеребца.

"Октавия, наш выход через десять минут. Ч-что ты вообще делаешь? — его голос слегка дрогнул, когда он увидел задумчивый взор кобылы, сидящей в полумраке комнаты. — Впрочем, гм, неважно. Будь готова."

Серая кобыла кротко кивнула.

— Благодарю, Фридерик.

В последние минуты она вновь бросила взгляд на свое отражение.

Ты.

Теперь ты уже не та неуверенная кобылка, что таскала за собой неуклюжий инструмент. Дай же им то,чего они так хотят. Твоя музыка, которую долгие годы сдерживали стены жилища, сейчас зазвучит в изнеженных ушах знати, пощекочет слух напыщенным критикам, разольется гулом по стенам самого дорогого концертного зала Эквестрии. Несколько минут до твоей мечты.

Она сглотнула и, моргнув, смахнула предательскую влагу, образовавшуюся на уголках ее глаз.

Ее глубокие, красивые глаза, нежного цвета фиалок блеснули решительным, твердым огнем. Атмосфера вокруг нее моментально изменилась и накалилась до предела. Все ее мышцы были моментально прогреты и сгруппированы, готовые к неустанному труду за музыкальным инструментом.

Давай же, Октавия.

Надень свою маску. Свое спокойное, каменное лицо, каждая черта которого полна стоицизма. Свой универсальный заслон, не выдающий ничего, надежно хранящий все тараканы внутри твоей милой маленькой головы. Свой скептический, туманный взор, способный за секунды разбить надежды любого жеребца и мечты любой кобылы, давай же, Октавия, давай.

В этом ты вся.

Не будь ты такой, ты бы ничего не добилась, верно?

Сделав глубокий вдох, она быстрым движением взяла смычок и зашагала по корридору, хлопнув дверью. Лампочка перегорела и потухла с резким, ломаным звуком.

Октавия воздержалась от того, чтобы окинуть беглым взглядом зал.

Публика не важна.

Не имеет значения, для кого она предназначается — для полного зала сливок общества или себя самой. Музыка равна. Она не знает чинов.

Огни зала постепенно потухли. Мрак окутал наполненный гулом концертный зал. Все музыканты поспешили занять свои места.

— Удачи, — еле слышно бросила Бьюти Брасс, рысцой проходя по сцене. Октавия молча кивнула и посмотрела на нее, желая того же.

Но теперь удача потребуется ей больше, чем кому-либо в этом зале.

Это ее первое выступление, где виолончель играет главную партию. Это ее выступление. Ее музыка. Ее коллеги сейчас — лишь аккомпанемент к ее симфонии.

Октавия плотно сжала смычок. Громадный бардовый занавес медленно поднимался. Прожектор осветил силуэт кобылы и ее инструмента.

Мягкий голос диктора озвучил их имена и название композиции. Зал встретил это с ободряющим гулом и аплодисментами. Всё слилось в непонятный столб из различных размытых звуков, будто она теряет сознание. Вскоре, звука вообще не стало.

Громкое, слегка хриплое дыхание. Вдохи и выдохи, нарастающие с каждой минутой. Ритмичные и громкие. К ним присоединился звук ее тяжело бьющегося сердца. Но уже не спешащий, а размеренный, отзывающийся внутри нее тяжелым бассом. Ее собственный ритм. Ритм ее тела.

Она подняла копыто под идеальным углом, прямо как в первый раз, когда она играла. Но годы практики и усилий взяли свое. Ее копыта стали тверже. Каждое ее движение говорило о годах практики и безусловном таланте.

1... 2...

Удар.

Смычок, словно горячий нож, вошедший в кубик масла, скользнул по тугим металлическим струнам и наполнил зал басистым, глубоким звуком. Представление началось.

Вот и она, стоит под ярким светом одинокого прожектора, с гудящей головой, готовой взорваться в любую секунду, держит свою спокойную концентрацию, достойную любого маэстро.

Каждая нота, вылетевшая из под ее сильного, но деликатного копыта, как молния пробегает по туго натянутым струнам ее нервов и мгновенно завладевает всем ее телом. Можно с уверенностью сказать, что она и есть эти ноты. Она и есть её музыка.

Ее отточеные на многолетней практике, ровные движения сочетают в себе грацию и силу, когда она заставляет огромную, тяжелую виолончель электрически судорожно издавать каждый звук, ни разу не сбившись, без тени фальши. Грозовой гулкий тремол проходит до самых глубин ее скрытного сердца и вновь заставляет почувствовать, что в ней что-то меняется. Эти звуки эхом доходят до самых дальних, подобным арктическим фьордам, закромов ее души,которые она способна обнажить лишь играя. Маленький засов ее защиты от всего мира приоткрывается и мягко уступает ее внутреннему, скрытому мирку. Плотная оболочка безразличия и стоицизма надрывается и, с каждой гудящей нотой тяжело слетающей с ее инструмента, трещина в ее щите растягивается все глубже, и вот, в ее музыке отражаются уже новые, совершенно иные звуки. Темп становится все размеренней, в игре явно присутствует что-то новое. Не просто расчетливая профессиональная игра. В ней есть эмоции. Есть душа.

Мелодия подошла к концу. Остальные звуки стихли, симфония завершалась соло ее стонущей виолончели. Последние аккорды. Адреналин. В зале разлился тягучий последний басс.

Вот и всё. Путь пройден. Назад дороги нет.

Бешеный стук сердца слился с шумом оваций и аплодисментов.

И она, в бессознательном восторге от своего триумфа, делает поклон перед многотысячным залом.

Слегка блеснув, одинокая невзрачная слеза упала на твердый пол сцены.