Сказка о сове и двух аистах

Сказка о сове и двух аистах

Я расскажу тебе сказку о временах, когда не было страны Эквестрии, когда джинны ещё не были заточены в лампы, а шалили среди барханов, и магия текла по пустыне горячее, чем кофе с кардамоном на утреннем базаре, — в те времена зарождалась на перекрестке песков и ветров совсем молодая ещё Седельная Аравия.

Правил ею Султан Мейн'л'ик, правнук первого правителя Седельной Аравии — Султана Сулеймейна.

Город, где стоял дворец султана, звался Мейнкка. Сейчас это прекрасный богатый город, но тогда — лишь песок, пот и кровь. Рынок Аль-Мустанки, при прадеде шумный и пряный, встречал путника тишиной.

Торговцы коврами сидели, поджав хвосты, и не смели расхваливать товар — за громкий голос можно было угодить в темницу. Пряности, что раньше лежали горами, — куркума, шафран, корица, имбирь — теперь стали роскошью, доступной лишь придворной знати и султану.

Вода в фонтанах была только во дворце. В городе же водоносы носили её в бурдюках, и цена за глоток поднялась так, что бедные пони слизывали по утрам росу с листьев финиковых пальм. Но и пальмы обложили податью: за каждый сорванный финик — удар плетью. Говорят, мать, сорвавшая горсть фиников для голодного жеребенка, потом три дня не могла стоять на израненных ногах.

Султан Мейн'л'ик сидел на троне из чёрного дерева, инкрустированного бирюзой, и гладил бороду, заплетённую в семь косиц. Он любил смотреть, как на площади перед дворцом наказывают провинившихся. Любил слушать их крики, отламывая кусочки халвы из чаши, что держали рабы. Любил, когда ветер доносил запах страха — он говорил султану, что власть его крепка, как скала Джасим.

Самыми страшными слугами султана были два колдуна — братья Фарух-х-х-х и Ашрах-х-х-х. Шкура их была тёмной как ночь, глаза светились жёлтым и алым, а гривы шевелились сами собой, словно в них жили змеи. Они носили плащи, обшитые мешочками для снадобий, и тюрбаны, пропитанные таинственными травами и маслами, так что само присутсвие братьев туманило разум.

Колдуны получили доступ к древним знаниям — порошкам превращения в библиотеке предков Мейн'л'ика. Они толкли в ступках волшебные кристаллы, купленные у заграничных торговцев, смешивали с лепестками пустынных цветов, что цветут одну ночь в году, и добавляли яд ужасающих змей. Порошки эти хранились в сосудах из обсидиана — только чёрный камень мог удержать их силу. Зачем они это делали? Чтобы стать сильнее. Чтобы однажды превратиться в чудовищ, перед которыми содрогнутся даже джинны.

А ещё колдуны превратили древнее знание в тайну: превращение в животное давало небывалую силу. Тела пони росли, вытягивались, становясь выше и грандиознее, наполняясь мощью духов предков. Именно так, сказывают, появились первые высокие жители Аравии, столь непохожие на обычных пони. Для обратного превращения необходимо было сказать особое слово. Но у обряда было жуткое условие: если в облике животного засмеяться, истинная сущность забывалась навсегда и пони оставался зверем. Казалось, это шутка пустынных джиннов над всеми колдунами, — цена чуда.

Принцесса Мейр'ям, прекрасная дочь султана, росла во дворце, как роза, посаженная в трещине скалы. Снаружи — стены, внутри — красота, которой никто не видит. Отец души в ней не чаял: дарил шелка, но не дарил свободы. Держал дочь в золотой клетке неведения, купал в мраморе фонтанов, но не позволял знать, что за стенами фонтаны пересохли. Мать принцессы, Мейрика-султан, умерла при родах, не оставив султану иных жеребят, но отец не видел в принцессе достойную наследницу. Кормилица принцессы, старая кобыла по имени Нур аль-Хуфф , тайком рассказывала ей о городе, о том, как раньше на праздники весь рынок зажигал сотни фонарей и пони плясали под бубны до рассвета. “А теперь?” — спрашивала Мейр'ям, и глаза её, пурпурные, как аметисты в короне отца, темнели. Но Нур аль-Хуфф лишь крепче закутывалась в покрывало и шептала: “И стены имеют уши, малышка”.

У маленькой Мейр'ям была одна тайна, друзья, о которых не знал отец. В медресе — школу при дворце — приходили учителя не только для неё. Там учились сыновья знати, будущие визири и писцы. И среди них двое братьев: Фарххуф и Сейддл'дан. Фарххуф был старшим — спокойный, как вечерний ветер, с глазами цвета мёда и тёмной кудрявой гривой. Сейддл'дан — младший, быстрый, как ящерица на стене, вечно хохотавший и придумывавший проказы. Они были одарёнными в магии сыновьями торговца благовониями, и от грив их всегда пахло сандалом и кедром. Вместе с Мейр'ям они играли в садах дворца, где росли гранатовые деревья и журчали фонтаны. Фарххуф рассказывал принцессе о звёздах — он знал их имена на древнем языке. Сейддл'дан показывал фокусы: заставлял лепестки жасмина кружиться в воздухе, не касаясь земли. Они были единственным светом в её золотой клетке.

Братья Фарххуф и Сейддл'дан росли, и магия их крепла. Их приняли в медресе «Бейт-аль-Хикма» — Дом Мудрости, что стоял у западного крыла дворца, заложенный мудрым Сулеймейном. Там учили древним наукам: астрономии, алхимии, языку джиннов. Но в те времена на уроках Дома Мудрости творилось тёмное. Фарух-х-х-х и Ашрах-х-х-х стали учителями, управляющими медрессе, они всё больше учили тёмным искусствам. Однажды всех молодых волшебников призвали пройти испытание. Они должны были приготовить снадобье и навсегда превратить противников султана в прекрасных павлинов. Фарххуф и Сейддл'дан отказались.

— Вы будете служить тьме, или тьма сожрёт вас, — прошипел Фарух-х-х-х, и глаза его засветились жёлтым.

Братья убежали в подвалы, надеясь спрятаться. Но колдуны настигли жеребят прямо в собственной лаборатории. Они бросили в них горсть серебристого порошка, и братья закружились в вихре песка. Когда пыль осела, на песке стояли два аиста — белые, с длинными клювами, растерянно хлопающие крыльями.

Аисты переглянулись. Сейддл'дан хотел что-то сказать, но из клюва вырвался лишь клекот. И звук этот был так нелеп, так жалок, что Фарххуф не сдержался — он тоже заклекотал, от отчаяния, от страха, от нелепости происходящего. И тут же в их птичьих глазах померк свет. Они забыли всё. Захлопали крыльями и взлетели, уносясь прочь, в никуда.

А вечером во дворце принцесса Мейр'ям ждала их у бассейна с золотыми рыбками. Ждала до темноты, пока Нур аль-Хуфф не увела её, причитая. Она не знала, что больше они не придут к принцессе после уроков.

Прошло три года. Мейр'ям стала прекрасной кобылой — высокой, стройной, с гривой, шелковистой и длинной, переливающейся оттенками фиолетового и голубого, так подходившей её глазам. Она носила тончайший шёлк и туфельки из золота. Но сердце её окаменело. Старая служанка, та, что носила еду в подземелья, рассказала ей о братьях, о колдунах, о порошках. Рассказала, что водоносу назначили тридцать ударов плетей за уроненный бурдюк, что торговцев бросают в ямы со скорпионами, что пони молятся о смерти как об избавлении.

В тот же вечер Мейр'ям пришла к отцу в тронный зал. Султан полулежал на подушках, а колдуны стояли по бокам, как два каменных истукана с живыми глазами. Она сказала: народ страдает, вода дороже золота, пони проклинают твоё имя. Остановись. Отпусти колдунов. Верни воду фонтанам.

Султан медленно открыл глаза. Он посмотрел на дочь так, будто увидел ее впервые.

— Ты смеешь поучать меня, девчонка? — голос его был тих, но от этой тишины дрожали стены.

Жеребец встал. Грива его развевалась, хотя ветра не было. Он потребовал у Фарух-х-х-ха порошок. Колдун протянул чёрный обсидиановый сосуд. Султан сжал его в копыте.

— Ты хочешь знать, каково это — быть животным, дочь? Хочешь узнать грязь, в которой копошатся мыши?

Она попыталась остановить его, но было поздно. Он дунул. Серебристое облако окутало принцессу. Мейр'ям закружилась, чувствуя, как тело ломается, кости становятся лёгкими, глаза увеличиваются. Через миг на полу тронного зала сидела маленькая пустынная сова — серая, с огромными глазищами.

— У-ху, — сказала она. — У-ху-ху.

Султан замер. Этот звук... он походил на уханье совы, но в нём слышались нотки смеха. Или ему показалось? Колдуны переглянулись: похоже на смех, прошептал один. Будь она пони, она бы сейчас смеялась над своей глупостью. Но она лишь птица. Птица, что забыла своё имя.

Султан отвернулся и велел унести сову в сад. Но Мейр'ям была хитра. Она не забыла. Когда порошок коснулся её, она успела прошептать про себя своё имя, слово, что позволяет остаться пони «Джавад»  — и это удержало память. Уханье же было притворством. Принцесса спасла себя.

Ночью, когда дворец уснул, сова подлетела к покоям колдунов. Окно было открыто — в пустыне душно, чародеи любили сквозняки. Внутри, на столе из чёрного дерева, лежали мешочки, каждый с причудливыми письменами. Принцесса влетела бесшумно, как тень. Сердце её колотилось, но клюв был крепко сжат. Ни звука, ни клекота, ни смешка.

Она схватила мешок — с тем самым порошком, которым дунул на неё отец. Сова вылетела, укрылась на чердаке заброшенного дома и прошептала: «Джавад». Вспышка. Принцесса снова была кобылой — высокой, сильной, с гривой, развевающейся на ветру. И в копытах у неё был заветный порошок. Так началось восстание.

Месяцами принцесса Мейр'ям жила двойной жизнью. Днем она превращалась в сову и летала над пустыней, над городом, над бедуинскими становищами. Она садилась на крыши лачуг, где ютились бедные пони, и слушала их разговоры. Она видела слёзы матерей, у которых колдуны забрали детей для опытов. Она видела стариков, умирающих от жажды у пересохших колодцев. Она видела, как торговцы тайком передают друг другу горсти фиников, боясь, что стража заметит.

А ночью, в укромных местах — в руинах старых караван-сараев, под мостами пересохших рек — она становилась кобылой-воином и говорила с теми, кто готов был бороться. Первым к ней пришел старый бедуин по имени Абу-Харнесс — седой, как пески, но с глазами, горящими огнём сопротивления. Он сказал, что видел, как его сына превратили в шакала за отказ доносить на соседей, и он пойдет за принцессой хоть в пасть шайтана. Потом пришла кобылка-торговка Хуфф-Кульсум, у которой отобрали лавку за то, что она отказалась отдавать во дворец половину своих товаров. Теперь она жила в палатке за городом и делала лепешки из стволов финиковых деревьев. У неё три дочери, и она не хотела, чтобы они знали только страх.

Приходили бывшие стражники, которых постоянно избивали за неповиновение. Приходили рабы, сбежавшие из дворца. Приходили бедуины, знающие каждый колодец в пустыне. Приходили дервиши — странствующие монахи, которые умели заговаривать змей и предсказывать песчаные бури. Армия росла в тени. А сова всё летала и летала, принося вести, планы, надежду.

Однажды, пролетая над руинами старого караван-сарая, она увидела двух аистов. Они стояли неподвижно, глядя на закат, и в их позах было столько тоски, что сердце принцессы сжалось. Она опустилась на камень рядом. Аисты даже не шелохнулись. Что-то в её сердце подсказало — это не просты птицы.

И тогда она громко, чётко, вкладывая всю душу, произнесла: «Джавад».

Воздух зазвенел. Песок взметнулся вихрем. И через миг перед ней стояли два пони — высоких, стройных, с гривами, пахнущими кедром и сандалом. Фарххуф и Сейддл'дан. Они смотрели на неё и не верили своим глазам. Они помнили всё. Годы, что они были птицами, ушли как страшный сон. Мейр'ям рассказала им всё: о гневе отца, о превращении, о порошке, об армии. Фарххуф улыбнулся — впервые за многие годы. И они засмеялись, теперь без страха.

Братья вспомнили всё, чему учились в Доме Мудрости. Составы порошков, какие ингредиенты усиливают превращение, а какие делают его уязвимым. И они знали слабость колдунов: тщеславие. Те были так уверены в своём могуществе, что даже не думали защищаться от собственных чар.

Три дня и три ночи в тайной пещере, освещённой лишь парой факелов, братья смешивали порошки. Они добавили туда пыльцу пустынного мака — она вызывает эйфорию. Добавили толчёные крылья цикад — их стрекот похож на смех. Добавили каплю масла белены — чтобы разум помутился. Добавили волшебные кристаллы, то небольшое сокровище, что было в  распоряжении сопротивления. Братья не были уверены в том, что выйдет, но это был их единственный шанс.

Восстание началось на рассвете, когда стража, уставшая после ночного патрулирования, спала слаще всего. Армия Мейр'ям — три сотни пони, вооружённых кто чем: кто саблями, кто дубинами, кто просто острыми камнями в пращах — подошла к стенам города. А во главе воинственная принцесса — нежная, лиловая кобылка, что держала в зубах острую саблю, возглавляя своих соратников. Старый Абу-Харнесс знал тайный ход — старую водяную трубу, что вела прямо на дворцовые кухни. Когда-то по ней текла вода для королевских поваров, но трубу перекрыли, боясь что повара станут красть воду.

Они ворвались, как песчаная буря. Стража даже не успела понять, что происходит. Дервиши заговаривали мечи, не давая им опуститься. Бедуины накидывали сети на стражников. Юные пони лили в глаза колдунам-прислужникам едкое мыло. Мейр'ям с братьями пробивались к тронному залу. Принцесса была быстра и грациозна, сражаясь за десятерых. Фарххуф и Сейддл'дан отбивали колдовские чары, что лилось на них из тёмных углов. Стены дворца помнили их детство, их игры — и теперь эти стены содрогались от топота копыт восставших. Они влетели в тронный зал. Султан стоял на возвышении, окруженный колдунами Фарух-х-х-х и Ашрах-х-х-х. В глазах его была ярость, смешанная с удивлением.

— Ты! — прорычал он, увидев дочь.

— Я пришла вернуть Седельной Аравии величие Сулеймейна, отец, — ответила Мейр'ям.

Султан закричал колдунам, чтобы они превратили всех. Фарух-х-х-х и Ашрах-х-х-х взмахнули копытами, доставая порошки со снадобьями. Но Мейр'ям была быстрее. Она дунула из своего копыта изумрудным порошком.

Зеленое облако окутало трон. Султан и оба колдуна закружились в вихре, и через миг на полу зала лежали три огромные гремучие змеи — чешуйчатые, с плоскими головами и хвостами, украшенными погремушками. Змеи зашипели. Они попытались заговорить, но из пастей вырывалось только шипение. В ярости они затрясли хвостами. Погремушки застучали сухо и часто: тр-р-р-р-р! Тр-р-р-р-р!

Это было так похоже на смех — сухой, злобный, истерический хохот старого султана, который так любил смеяться над страданиями других. Змеи замерли. В их маленьких глазках мелькнуло что-то — воспоминание? страх? А потом они затрясли хвостами снова. И снова. И снова. Они не могли остановиться. Звук гипнотизировал их. Они смеялись — трясли хвостами, извивались, бились о пол — и с каждым звуком забывали, кем были.

Через минуту на полу зала лежали три обычные змеи. Они подняли головы, огляделись, не понимая, где находятся, и уползли в щель между камнями, ища темноту и покой.

В зале наступила тишина. А потом Абу-Харнесс, старый пони, засмеялся — громко, раскатисто, свободно. И вслед за ним засмеялись все. Смеялись дервиши и погонщики, кобылки-торговки и бывшие рабы. Смеялись, глядя на то место, где только что был тиран и его ужасающие помощники. Смех заполнил дворец, выплеснулся на площадь, потёк по улицам. Пони в городе просыпались, слышали этот смех — и понимали: что-то изменилось. Что-то страшное кончилось.

Фарххуф и Мейр'ям поженились в тот же месяц — когда пустыня цвела после редких дождей. Сейддл'дан стал их главным визирем и хранителем тайн. Порошки превращения они велели собрать и запечатать в сундук из кедра, окованный медью. Сундук опустили в самый глубокий подвал дворца, а его замуровали. Знание о том, как смешивать эти порошки, было забыто — намеренно, ибо слишком горькую цену заплатили за него.

Но магия не уходит бесследно. Те пони, что когда-то были превращены в животных и вернулись обратно с помощью слова «Джавад», навсегда сохранили в своей крови частицу той древней силы. Их потомки рождались выше, статнее, чем обычные пони.

Мейр'ям стала править Седельной Аравией мудро и справедливо. Фонтаны вновь забили водой, рынки наполнились криками торговцев, но по ночам, когда луна заливала серебром крыши домов, можно было услышать трещотки змей, что стали символом прошедшего ужаса, пугающего жеребят.

И по сей день правящий род Седельной Аравии носит в себе ту древнюю стать — высокие, длинноногие, с глазами, хранящими мудрость пустыни и смех, что победил тиранов. А сказка это или быль, решать тебе, мой маленький пони.