Тайный цветок

Океан мягко накатывается на берег и, запенившись, вновь отступает. Я иду в полосе прибоя, с силой нажимая подковами на песок, чтобы оставить отпечатки поглубже. Но если оглянуться – цепочку следов слизывают волны. Вот так и моя жизнь: всё на первый взгляд прочное, но спустя время исчезает в никуда.

Я поднимаю голову и смотрю в безоблачное небо, в запретную, закрытую для меня синеву. Патруль пегасов проносится в вышине. Кажется, они даже качают крыльями. Я предпочитаю не задумываться, чего больше в этом жесте – уважения или издёвки. Меня сильнее занимает то, что я не испытываю к ним зависти. Да, я прикована к земле, но это значит, что я стала ближе к… к Ней.

Закрыв глаза, я пытаюсь представить себе Её лицо.

И нет, на память я не жалуюсь. Это профессиональное, в конце концов: реакция, внимательность и память – вот что нужно для высшего пилотажа. Сколько раз мне приходилось говорить эту фразу новичкам…

При мысли о новичках невольно вспоминается Рэйнбоу Дэш, и губы кривятся в улыбке. Радужногривая болтунишка и не подозревает, как сильно изменила мою жизнь. Надеюсь, что и не узнает никогда – о её роли в этом деле я не рассказывала никому, не хватало только её имя замарать. К счастью, дознаватели не стали докапываться, от кого же я услышала о том, что у одной понивилльской фермы дела идут совсем скверно. Видимо, решили и это повесить на Соарина.

Эх, Соарин, ловкач синегривый. Сейчас мне трудно поверить, что я так легко поддалась на его уговоры. Хотя поначалу всё получилось точно как он и планировал. Конечно, с пегасами такой номер не прошёл бы, но вот для земных пони хватило только сменить форму Вандерболтов на деловой костюм да строгие очки нацепить. Когда я вошла тем утром в Её дом, вошла за десять минут до телеги скупщиков – выглядела я как прирождённая бизнеспони. И могла ли я представить, что кто-то увидит во мне нечто большее?

Жёлтенькая, малиновая, светло-пурпурная – все три пони смотрели на меня одинаково испуганными глазами, когда «мисс Файер из Клаудсдейла» рассказывала, как плохи их дела. В банке на счету сущие гроши, на новую отсрочку по выплате кредитов надежд никаких, а с сегодняшнего дня и скупщики отказываются с ними работать. Ещё бы они не отказались, когда Соарин их так убедительно попросил.

Испытывала ли я тогда жалость? Мне не стыдно признаться, что нет. Я смотрела на троицу перепуганных пони и видела на их месте себя. Ведь ровно такие же проблемы с финансами были и у меня, стоит только заменить цветочную ферму на родовое поместье, этот мельничный жернов на шее, избавиться от которого не позволяла фамильная честь. Только я не собиралась прятаться за рабочим столом, веря, будто всё само собой рассосётся, а хотела биться до последнего, не считаясь ни с чем и ни с кем.

И при этом ещё называла подлецами тех, кто говорил «Цель оправдывает средства».

Я горько смеюсь, бросаю последний взгляд на океан, на заходящее солнце, и выхожу на берег, иду по тропинке. Сейчас я могу потешаться над собой, но тогда я видела себя благодетельницей. И трёх пони тоже старательно в этом убеждала. Что ж, это мне удалось вполне, и через полчаса я уходила от них с подписанным контрактом, дававшим мне право распоряжаться всем урожаем фермы. Связи у нас с Соарином и вправду были немаленькие, и сбыть партию пищевых цветов по цене, вдвое превышающей обычную, удалось быстро. Начальник должен сразу показать, что достоин уважения подчинённых, уж этому-то я научилась на командных должностях.

Которые тоже остались в прошлом. Я подхожу к покосившейся хибарке, которая служит мне жилищем. Рассохшиеся рамы, перекошенные двери, щелистая крыша – хорошо, что здесь, на Хэйвайях, климат тропический, так что прожить можно и в шалаше. Ну а это далеко не шалаш, тут даже есть водопровод и другие удобства. Ссылка – достаточное наказание сама по себе, и не стоит его усугублять дополнительными страданиями. Так, кажется, говорила принцесса Селестия, и так записано в законе.

Но не очаг и не тёплая постель сейчас нужны мне. Письменный стол, громоздкий, тёмного дерева, со множеством выдвижных ящиков. Надзирающий офицер, включая его в список разрешённых к вывозу личных вещей, должно быть, считал это тонкой насмешкой. А я, я промолчала, боясь выдать свою радость.

Я провожу копытом по столешнице, глажу борозду, которая осталась на полировке, когда косоглазая пегаска из транспортной фирмы затаскивала эту громадину в Её дом и не вписалась в дверной проём. Да, стол я купила сразу, как только получила первые деньги, и поставила его как символ своей власти, своего лидерства. Трое пони, кажется, почувствовали это, но спорить не стали. Ведь они оставались главными на своих цветочных грядках, им даже понравилось, что теперь коммерцией будет заниматься кто-то другой, более привычный к этому делу. Наверняка они догадывались, что за такое решение придётся заплатить, что не из чистой благотворительности занялась я их фермой – но предпочли об этом не думать.

Как старалась не думать тогда и я.

Просидев несколько минут за столом, я медленно выдвигаю верхний левый ящик. Зажмурившись, наклоняюсь к нему, вдыхаю аромат. Простой запах клевера, он становится раз от раза всё слабее, вытесняемый буйством местных благоуханий. Не представляю, что со мной будет, когда он исчезнет совсем.

Тогда именно запах я почувствовала первым. На ферме царили более благородные цветы – маргаритки, розы, лилии – так что обратить внимание на него было нетрудно. Помню, даже сперва решила, будто кто-то посмел обедать за моим столом, да ещё использовал его для хранения объедков. Но перевязывавшая букетик клевера ленточка и открытка с лаконичной надписью «Для тебя» меняли дело.

Конечно, меня уже не раз пытались задабривать или подкупать подарками. И первым моим побуждением было дождаться, когда вся троица соберётся, и швырнуть букетик им в физиономии, снабдив хлёсткой отповедью. Но всё-таки меня тронула безыскусность гостинца – или же то было предчувствие? Во всяком случае, я ограничилась тем, что написала на обороте открытки «Извини, от незнакомых пони подарков не принимаю» и вернула её вместе с цветами туда, где нашла.

Конечно же, сейчас рядом никого нет, если не считать парочки цикад, но я всё же оглядываюсь, прежде чем открыть дверцу правой тумбы и просунуть копыто к задней стенке. Как ни странно, никто не обнаружил мой тайник, видимо, даже не подумал его искать, ведь все финансовые документы и так нашлись, прямо в незапертых ящиках. Стопка потрёпанных листков для меня была важнее.

Уже сгущаются сумерки, и я не могу прочесть машинописные строчки, но я их и так помню наизусть. Медленно вытаскиваю самое первое письмо. Кто же мог подумать, что мою отговорку примут за приглашение к диалогу? «Если так, то давай познакомимся» — и дальше несколько строчек, портрет простой земнопони широкими мазками. Детство в большом городе, переезд в провинцию, работа на ферме. В конце – «А теперь расскажешь о себе?».

Почему я решила поиграть в эту игру? Наверное, всё-таки началось с угрызений совести. Мне не хотелось остаться в памяти бессердечной кобылой, которая пришла, использовала и выкинула за ненадобностью – а ведь я понимала, что этим всё и кончится, пускай и не признавалась в этом сама себе, жила фальшивой надеждой, будто всё образуется. Или же мне нужен был кто-то, с кем я могла поговорить по душам, не связанный со мной ни служебными отношениями, ни соучастием в этой цветочной афёре. Или впервые кто-то заинтересовался настоящей мной, не мундиром и не деловым костюмом. Или всё это сразу – какая, в конце концов, разница.

И очень скоро это перестало быть игрой. Я залетала на ферму каждое утро, рискуя столкнуться с Рэйнбоу Дэш или ещё с кем-то из пегасов, знающих меня в лицо. В ящике стола меня ждало письмо, иногда с пучком клевера или люцерны. Я забирала его на службу, в перерыв выкраивала время для ответа, а вечером заносила его обратно. Соарин, конечно, удивлялся, почему я стала так часто летать в Понивилль, но у него и без того было достаточно забот по сбыту урожая.

Я ничем не выдавала себя, оставаясь умелым командиром на службе и строгим до занудности менеджером на ферме. Три кобылки тоже оставались нелюбезными, выслушивая мои ценные указания с видом «так и быть, мы окажем тебе одолжение и не станем вслух называть дурой». Но я-то знала, что для одной из них это была лишь маска.

Перелистываю письма. Конечно, это лишь чудится, но чем дальше, тем теплее становится сама бумага. Вежливый интерес превращается в сердечное участие, а потом в нечто большее. В чувство, которое мы обе не решались назвать – и обе прекрасно его осознавали.

Я убираю письма обратно в тайник. Всё равно среди них нет самого важного. О любви говорят не слова, а поступки. Конечно, я колебалась, сомневалась, не выдумала ли все стоящие за перепиской чувства. До того вечера, когда я открыла ящик, чтобы положить ответ, а там оказался внеочередной листок. Я удивилась – ведь обычно послания приходили с утра – но когда вместо привычных машинописных строчек увидела криво нацарапанное карандашом одно только слово «БЕГИ!», вся неуверенность исчезла. Впрочем, было уже поздно. Четыре фигуры выросли в дверях, отрезая мне выход.

На деревянных стенах моей комнаты нет украшений, только пара фотографий. Я смотрю на молодого Соарина, дерзко улыбающегося в камеру. Может, внешне он и повзрослел, но внутри остался таким же торопливым, не научился продумывать всю картину. Так его и не заинтересовало, как же владелицы цветочной фермы, находящейся на грани банкротства, уже несколько лет за эту грань не переходят. И пускай это можно списать на удачу и доброе сердце банковских служащих – но вот то, что трём пони регулярно приходили письма и посылки из Хуфингтона, случайностью уже не объяснишь. А ведь он прекрасно знал, как хуфингтонцы, эти моралисты и самозваные искоренители пороков, относятся к нашему бизнесу, знал и беспечно откладывал предосторожности на потом. Слишком увлёкся сбытом.

А за клиентами и вправду глаз да глаз был нужен. Ладно ещё жеребцы из Мустангии, они забирали свои возбуждающие травки и молча исчезали. А вот грифоны… да, за свои священные мухоморы они платили чистым золотом, но каждая встреча с ними требовала стальных нервов.

Понимали ли цветочные пони, что, советуя – а точнее, приказывая – выращивать некоторые экзотические цветочки-грибочки, я толкала их на преступление? К сожалению, не знаю до сих пор. Да, я изо всех сил старалась скрыть от них правду, но наверняка они должны были удивиться, почему за невзрачные стебельки дают втрое больше, чем за элитные розы. Конечно, с таким вопросом к стражникам не идут – хотя лучше бы они пошли к стражникам, тогда хотя бы обошлось без крови.

В комнате уже совсем темно, но я не зажигаю света. Положив голову на столешницу, в который раз вспоминаю тот вечер. Дознаватели решили, будто я так яростно дралась, отстаивая мешочки с монетами в моей седельной сумке. Адвокат настаивал, что это была чистой воды самозащита. Правду я не раскрыла никому. Эти зловещие фигуры – я решила, что они пришли именно за Ней, не за мной. И получала удары копыт и дубинок, и сама резала, била, кусала, защищая Её.

Может быть, Соарин не сумел дать отпор гостям именно потому, что ему было некого оберегать?

Я подхожу к кровати, бросаюсь на неё, обняв подушку. Тогда я тоже лежала в темноте – все лампы разбили в пылу драки. Один из нападавших хрипло стонал, за окном, выбитым телом другого борца с запретными зельями, перекрикивались подоспевшие на шум стражники. Я тихонько плакала от боли в сломанных крыльях, от осознания того, что всё кончено – и от того, что я потеряла Её.

Я даже не услышала, как отворилась дверь и кто-то проскользнул внутрь, неслышно ступая между телами и обломками мебели. Только почувствовав благородный цветочный аромат, перебивший дух крови и пота, я затаила дыхание. Несколько долгих секунд Она стояла рядом и смотрела на меня, а я в отчаянии вглядывалась в тёмный, почти неразличимый силуэт, пытаясь угадать выражение Её лица. Ненависть? Отвращение? Жалость?

Но все мысли вылетели из головы, когда Она наклонилась ко мне и поцеловала прямо в раскровавленные губы.

За окном неторопливо проплывают светлячки. Я долго слежу за их полётом, потом отворачиваюсь, закрываю глаза. Теперь, во мраке, я могу представить, как Она приходит ко мне. Вновь придётся ждать долго – ведь я не могу её позвать.

Лили? Роузлак? Дейзи? Кто из них подарил мне свою любовь?

Это было бы несложно – провести небольшое расследование, проследить за каждой пони из этой троицы. Вычислить, кто подходил к старой пишущей машинке, пылившейся в углу. Узнать в магазине, кто регулярно покупает клевер и писчую бумагу. Навести справки, проверив те зацепки из прошлого, которые проскальзывали в письмах.

Но это означало бы разрушить доверие, предать то, что мы чувствовали друг к другу. Поцелуй, добытый принуждением, ничего не стоит, это я поняла ещё в юности. Тайне, как и чувствам, нужно время, чтобы созреть.

Вот только времени, как оказалось, на мою долю и не хватило.

Я погружаюсь в сон, в котором меня ждёт Она – без лица, без имени, без голоса, приносящая только аромат цветов, сладко-солёную боль поцелуя и надежду.

Надежду на то, что мы снова встретимся.